Пообещай мне

Пообещай мне

Щёлк! Звук закрывающегося затвора фотоаппарата меня всегда успокаивает. Он кажется неожиданным, но при этом остаётся таким механическим и ровным, что кажется, будто это метафора жизни. Она тоже должна быть ровной, в чем-то, возможно, механической. Спокойной, в общем. Но рано или поздно затвор ломается.

Заканчивается год.

Заканчивается чья-то жизнь.

В видоискатель фотоаппарата попадает гроб. Фотоаппарат снова выскальзывает из моих вспотевших рук. Вдох. Выдох. Здесь главное — правильно навести фокус и сложить картинку в правильную композицию. Щёлк! Всё, как она хотела.

За окном падает снег. Медленно, он никуда не спешит, да и некуда ему, холодному и белому, словно руки покойника. Он падает, занося собой следы.

Когда я только начал фотографировать несколько лет назад, один мой знакомый спросил:

— Тебе попадались призраки на снимках?

Призраки на снимках мне не попадались, я был бы рад увидеть хотя бы одного, но — нет. Тогда я отшутился. Кажется, сказал, что они меня избегают.

Мои кадры с самого начала отличались мрачной атмосферой: заброшки, вечерний пустой город, утренний густой, как кефир, туман, девушки в странных и пугающих позах в полумраке… Мне близка такая эстетика. Но даже в самых тревожных снимках всё было нормально.

Хотя нет. Был у меня кадр, на котором в окне заброшенного советского завода стояла тень. Если приблизить снимок на компьютере, можно было увидеть огонёк от сигареты. Вряд ли призраки стали бы курить. Впрочем, что их уже будет останавливать? Рак лёгких?

Я старался создать такое напряжение и тревогу в каждом снимке. В объявлении сразу прописал, что мои портреты не будут простыми и солнечными. Хотел создавать искусство.

Щёлк! Обходя гроб в который раз, я горько ухмыляюсь своему подростковому желанию делать искусство ради искусства. Жаль, что я уже не подросток. Раньше можно было бы списать стремление к мрачности на детскую глупость, но сейчас это вряд ли получится. Просто тянет к этому и всё. Ничего с собой поделать не могу.

Правда, всегда находятся люди, которым нравятся мои ракурсы, качество обработки и бог знает, что ещё. Они не обращают внимание на общую атмосферу кадров, а просто ценят мои способности. Делать нечего, поэтому обычные фотосессии, как у всех, я тоже провожу. Жить надо на что-то.

Однако в тот раз было не как обычно. Несколько дней назад мне позвонила девушка. Голос у неё был приятный, спокойный. Она задала вполне типичный вопрос:

— Вы фотографируете? Сколько стоят услуги?

— Все зависит от того, что фотографировать и сколько по времени, — ответил я уже заученной фразой.

— Похороны. Вы их фотографируете? — у девушки был очень необычный тембр голоса, немного низковатый, убаюкивающий. Будто отдалённо знакомый. Такой хотелось бы слушать, когда поют колыбельную полушепотом.

Всё же я никогда не вел фотосессии на похоронах. Мрачную атмосферу я люблю, но это… Почувствовал тогда, будто на голову вылили стакан холодной воды.

— Честно говоря, ни разу такого не делал, — ответил я и готов был уже отказаться. Искусство — это одно, но фотосессия на похоронах — другое.

— Я заплачу вам тридцать тысяч за час.

Не верилось. Похороны и так сейчас недешевые, а тут ещё и на фотографа тратиться… Может, хоронят кого-то важного?

Однако внутренне я уже согласился. Деньги нужны, да и необычный опыт всегда пригодится. В сознании начали всплывать образы возможных кадров: плачущие родственники, опустевшая квартира с занавешенными зеркалами, или вот — фокус на свече, а в фоновом размытии угадывался бы силуэт покойника.

Хотя нет. Это слишком. Я вообще способен на это?

Опять же тридцать тысяч на дороге не валялись. Свадьбы всего по семь тысяч в час стоили, да и люди там постоянно в движении, беготня эта вечная… Здесь же какое-либо движение вряд ли ожидалось.

— Знаете, — начал я неуверенно, — могу попробовать, конечно... Но как вы это видите? На чём мне сделать акцент?

— Всё в ваших руках, — сложилось ощущение, будто она улыбнулась на том конце провода. — Мне понравились ваши работы. Думаю, вы сможете сделать именно то, что мне нужно.

— Хотелось бы верить… — начал было я, но девушка меня перебила.

— Я верю — этого достаточно. Так что, Евгений, мы договорились? Возьметесь за эту работу?

Она назвала моё имя, и мне стало не по себе. Конечно, в объявлении оно указано, но внутренне всегда коробило, когда человек, не назвавшись сам, обращается по имени.

— Да… А как вас зовут, кстати?

Девушка замолкла, а потом вкрадчиво произнесла всё таким же приятным голосом:

— Меня зовут Анастасия.

Мы распрощались и договорились созвониться чуть позже, чтобы обсудить детали фотосессии.

Щёлк! Остановившись возле изголовья гроба, я смотрю на часы с маятником на стене — те стоят. Интересно, Анастасия сама это сделала или нет?.. Щёлк! Маятник не качается. Он висит так же безжизненно, как тёмно-синие тяжёлые шторы в комнате. Почему-то я боюсь обернуться. Необъяснимый страх преследовал меня с того самого момента, как я зашёл в квартиру. То ли от того, что тут было мрачно, то ли от того, что в гробу лежала Анастасия. Она позвала меня на фотосессию её собственных похорон. Ни в чём более жутком я ещё не участвовал. Даже девушка, которая хотела заснять момент селфхарма два года назад, не кажется мне столь же непонятной и пугающей. От той фотосессии я тогда, кстати, отказался.

Мне ни разу не приходилось оставаться с мёртвым человеком наедине. Правильно ли вообще говорить в отношении мёртвого человека «наедине»? Я не знаю.

Если встать на месте, в комнате становится так тихо, что можно услышать, как горят свечи, как пламя пожирает фитиль, а воск, расплавляясь, стекает. Были зажжены всего две из множества стоящих в комнате, но этого хватало. Подумал о том, насколько всё-таки точным является выражение «гробовая тишина».

Щёлк! Делаю несколько кадров с гробом, стоящим на двух табуретах. Чтобы те были повыше, под их ножки подложили книги. Наклоняю голову, чтобы изучить корешки — ничего интересного. Взгляд зацепился за Гоголя и Лавкрафта. Наверное, Анастасия этим вдохновлялась, когда писала свои жуткие картины. Может, какие-то она создала в день, когда всё это задумала. А может, когда позвонила мне в первый раз.

Как только я положил трубку после нашего первого разговора, забил её номер в телефон и попробовал найти в Telegram, чтобы понять, как она выглядела. На аватарке стояло фото, с которого на меня смотрела девушка со светлыми волосами и зелёными глазами. Если приглядеться, можно было увидеть тёмные корни. Крашеная. Она будто выглядывала из тени. В руках она держала зажжённую свечу, от которой исходил слабый тёплый свет. Знакомое лицо… Особенно знакомыми мне показались полуприкрытые глаза и взгляд как бы сверху вниз. Читалось лёгкое высокомерие. Почти на всех фотографиях она смотрела в объектив таким образом. На некоторых складывалось ощущение, будто она увидела того, кто сидит по ту сторону кадра. Странная привычка. В описании аккаунта нашёл ссылку на её страницу во «ВКонтакте». Так, я узнал, что её фамилия — Кошина, а сама она занималась искусством и прославилась в этой среде, как талантливая художница. Оказывается, её работы выставлялись за границей.

Но никого с такой фамилией я не знал, как ни старался вспомнить.

Анастасия создавала произведения в жанре хоррор, поэтому на картинах постоянно возникали кричащие люди или, скорее, сущности. Я называл их фантомами. Они были серого цвета, с пустыми чёрными глазницами и разверзшейся пастью. Челюсть будто отваливалась и свисала, подобно оторванной коре дерева, такого же искорёженного, как и всё тело очередного фантома. Руки плетьми волочились за ними.

С Анастасией мы договорились за неделю до события, поэтому времени на подготовку у меня было много. Я отказался от всех предновогодних семейных фотосессий с глупыми одинаковыми свитерами и прочей сладкой дрянью. Сконцентрировался только на похоронной тематике. Нашёл референсы.

На первую встречу с Анастасией всё равно шёл встревоженный. В ночь перед этим мне приснился сон. Я прохаживался по своей квартире, которая показалась мне намного больше, Анастасия зачем-то завешивала окна и зеркала.

— Ты что делаешь? — воскликнул я.

Анастасия повернулась ко мне, посмотрела сквозь полуприкрытые веки, улыбнулась, а затем продолжила завешивать все отражающие поверхности. Сама она была во всём чёрном. Подбежал к одному зеркалу и резко отдёрнул занавеску. В отражении я увидел ребёнка. Маленького мальчика. Приглядевшись, я понял, что это стоял кто-то сильно на меня похожий, но не я.

— Это твой не рождённый сын, — сказала Анастасия строго, — узнаёшь?

Она повернулась ко мне, и у неё из глаз начали выползать могильные черви. Как слёзы, они скатывались по лицу и падали на пол, а затем медленно расползались.

Я побежал оттуда, но ноги не слушались. Упал и пополз, но ребенок из зеркала догнал и повалился на меня, выбивая из моих лёгких весь дух. От него исходила такая вонь, что я не мог дышать.

Неожиданно я оказался на собственной кровати. Хотел перевернуться, но одеяло давило так сильно, будто это морская волна, из складок которой показался смеющийся младенец. Он тут же пропал, затерялся в этом морском одеяле, и я проснулся окончательно. Дышал так, будто пробежал марафон, хотелось плакать, но слёзы не шли. Опять приснился он. Почему?

Призраков я не видел и не снимал. Зато они мне снились. А точнее он. В вещие сны я не верил. Но этот мальчик… Ладно, не привыкать. У всех же есть повторяющиеся сны? У кого-то погоня с кровожадными зомби, у кого-то опустевший город, а у меня вот — мальчик. То, что сказала о нём Анастасия из сна было в новинку.

Это был всего лишь сон. Всего лишь сон.

Мы встретились с Анастасией в кафе, чтобы обговорить все детали. Она была одета во всё черное, но не так траурно, как во сне. Было видно, что она просто любила этот цвет. Макияж яркий, но достаточно тяжёлый — ресницы густо накрашены, на веках — тени тёмных тонов. Мне такое нравилось. Серьги надела с пентаграммами. Взгляд высокомерный, властный, как на фотографиях. Анастасия умело создавала готический образ.

— О, а вы мне сегодня снились, — начала разговор она.

Мне стало дурно.

— Пр… — не мог ничего сказать, в горле неожиданно для меня самого пересохло. Я сглотнул слюну и снова попробовал сказать: — Правда?

— Да! Такой сон странный… Будто вы пришли ко мне в гости. Похоже, к хорошей фотосессии, — заключила она. Наверное, это должно было звучать оптимистично, но в её голосе я этого не почувствовал.

Попытался улыбнуться — губы не слушались. Натянул улыбку, как смог. Мне тогда показалось, что это было похоже на признаки инсульта, однако Анастасия не обратила на это никакого внимания.

Перевел тему на рабочий лад:

— Фотосессия всё так же запланирована на 31 декабря? Дата не сдвинулась?

Слово «похороны» я не мог использовать. Сразу становилось тревожно и сбивался творческий лад.

— Да, всё в силе, — сказала Анастасия буднично.

— Получается, в Новый год? — мне не верилось. — Такое бывает?

— Бывает и такое, — слабо улыбнулась она.

Несмотря ни на что, вид Анастасии меня беспокоил. Она показалась мне бледной, под глазами я разглядел мешки. Либо она работала всю ночь, готовясь к очередной серии работ для выставки, либо так сильно переживала из-за похорон.

— А кого хоронят?

— Это не так важно, — Анастасия сомкнула длинные пальцы с чёрным маникюром в замок, — но если вам будет так проще, то одну девушку.

Рядом с ней я не мог расслабиться и по другой причине. Она говорила тихо, поэтому приходилось постоянно вслушиваться в её речь. Иногда были моменты, когда она погружалась глубоко в себя, будто не слышала никого и ничего вокруг, а потом возвращалась в наш мир и продолжала говорить, как ни в чём не бывало.

— Простите, мне идея пришла, надо было немного её обмозговать, — оправдывалась она и притрагивалась к моей руке, будто близкий мне человек. Тактильная, значит. Я тогда подумал, что это качество неплохо может сыграть на фотосессии.

Обычно мне нравилось, когда меня трогают, особенно девушки, но её пальцы были столь холодными, что поначалу я одергивал руку от испуга. Анастасию это только забавило.

— Они у меня такие, потому что я курю с семнадцати лет, — начала она говорить про пальцы, — один мой бывший… Хотя давайте лучше не трогать эту тему, — она тут же переключилась, — вы спрашивали меня, какие фото я бы хотела… Так вот, я набросала несколько эскизов композиций от руки…

Анастасия раскрыла блокнот и положила его передо мной. Она и правда была удивительно талантливым художником.

Щёлк! Из-за отсутствия живых людей на похоронах кажется, будто всё бутафорское. Нет жизни в этой квартире, посреди которой стоит гроб. Удивительно, какая игра слов возникает… Но, как ни крути, здесь трудно создать историю. Поражаюсь, как цинично могу мыслить в таких обстоятельствах. С Анастасией никто не пришёл попрощаться. Нормально ли это? Вроде известным человеком была в кругах художников…

Обходя гроб в очередной раз и огибая мольберты, я слышу, как скрипит пол. Каждый мой шаг или движение, когда центр тяжести переходит с одной ноги на другую, отзывается в этой квартире отвратительным звуком. Разные части пола как будто пытаются начать со мной говорить, а я не слушаю, нагло игнорирую их предупреждения: ещё одно неверное движение, и я провалюсь на этаж ниже. Жаль, этот звук нельзя заснять.

Когда останавливаюсь, вновь повисает эта невыносимая тишина.

И ведь мне не показалось странным, что сегодня перед началом съёмок я не смог дозвониться до Анастасии. Услышал только длинные гудки. Оператор в конце мне сообщил, что переключает на автоответчик. Подумал, что не в первый раз такое происходило в моей жизни. Она могла забыть телефон дома или просто не услышать звонка.

Несколько дней назад Анастасия сказала, что родственников предупредили. Этого для меня было достаточно. Да ещё и Анастасия сразу отдала всю сумму.

— Но я не работаю по стопроцентной предоплате, — начал я протестовать в тот момент.

— Мне не жалко, я в вас уверена, — только ответила она.

Кинуть она меня точно не могла.

В день фотосессии приехал по назначенному адресу. Стены дома были испещрены трещинами. Кое-где краска облупилась и отвалилась, оголяя разрушающуюся кирпичную кладку. Разглядывая эту удручающего вида сталинку, подумал о том, что в квартире будут высокие потолки. Под ними наверняка будет грязная, чёрная паутина, которую никто не убрал, потому что не дотянулся… Подходя к подъезду, я испытал необъяснимое чувство тревоги. Возможно, причиной стало странное поведение моей кошки. Когда я выходил из дома, она кричала как-то не так, как обычно. Будто не хотела, чтобы я уходил.

В подъезде мои шаги гулко разносились по этажам. Мне нужно было на третий, в квартиру 49. Дверь была обита кожзамом, который давным-давно потрескался. Цифры отвалились, остались лишь их бледные силуэты. Мне молча открыла дверь женщина в годах, впустила в квартиру, а сама ушла на кухню. Она была ветхой, как старинный манускрипт — дунешь, и рассыплется в пыль. Глаза только выделялись. Были живыми, быстрыми, такого же цвета, как у Анастасии. Я не осуждал её молчаливого поведения. Похороны всё-таки.

Прошел в зал, где стоял гроб.

В нём лежала сама художница, а вокруг — многочисленные свечи, две из которых были зажжены и картины на мольбертах, словно плачущие и стенающие родственники. Больше никого, кроме меня. Подумалось, что они заменили ей семью и друзей. Ей проще было нарисовать себе идеальное окружение, чем искать его в других людях. Пугали только те образы, которые она выбрала для этого: фантомы с чёрными глазами и раззявленными ртами были самого разного размера. Одни были похожи на детей, другие — на взрослых. Трудно было с первого взгляда определить, но я почему-то интуитивно чувствовал, кто и где стоял.

Может, это розыгрыш? Я подошёл к гробу вплотную. Она не дышала.

— Анастасия, вставайте, давайте обсудим ракурсы и позы, — попробовал я начать диалог.

Бесполезно.

Прикоснулся к её щеке — лёд. Она и правда была мертва.

Я сделал пару шагов назад, споткнулся о диван и глупо плюхнулся на него. Не мог собраться. Схватился двумя руками за фотоаппарат и не отпускал его, уткнувшись взглядом в одну точку, где-то под гробом.

Так я просидел около часа, пока не начал работать.

Щёлк! В кадр попадают картины и не сочетающееся с её же собственным творчеством умиротворённое лицо Анастасии. Мне до сих пор не верится, что она вот так всё спланировала… Она умирала от болезни и знала, сколько ей осталось? Или?..

Слышу, как закрывается входная дверь. Может, ещё кто-то пришёл? Не удивлюсь, если окажется, что Анастасия договорилась с видеографом. В замке двери ключ поворачивается с другой стороны.

Меня закрыли.

В несколько шагов преодолеваю расстояние до коридора. Дёргаю за ручку — закрыто. Добегаю до кухни — никого.

Я один.

В комнате скрипит пол. Наверное, это после моей пробежки доски паркета возвращаются на свои места. Или это в сталинках что-то… Где-то читал, что стены и полы могут скрипеть или издавать другие звуки просто так, мол, влажность и давление постоянно меняются, вот и материалы то расширяются, то сужаются…

Думаю о каких-то глупостях. Может, ушли и закрыли меня, чтобы не мешать? Значит, потом придут и откроют. Эта мысль меня успокаивает. Надо возвращаться и работать.

Захожу в комнату. Фантомы с картин смотрят на меня, раззявив свои непомерно большие челюсти. Сфотографирую-ка их вот так, из коридора, будто они встречают тех, кто хочет попрощаться с их хозяйкой. С их Создателем. Щёлк!

Звук закрывающегося затвора теперь меня не успокаивает. В полной тишине он звучит, словно выстрел. Целюсь в фантома — щёлк! Убил. Опускаю фотоаппарат и смотрю прямо на него. Он стоит так же, угрожающе глядя мне в душу. Холодок пробегает по спине. Я взглядом нахожу диван и сажусь на него, не отводя глаз от фантома. Надо бы снимки просмотреть, нормально ли сделаны. Возможно, я упустил какой-то ракурс или где-то смазал. Случается всякое, особенно когда я с головой ухожу в работу. Бывали засветы на фотографиях, хотя все настройки выставлял как надо.

Отсматриваю снимки. Да, на фотографии с контровым светом из окна вышло не очень. Надо бы высветлить затемнённую область, а то гроб совсем не видно. Выглядит, будто тень. Лучше ещё раз попробовать щёлкнуть.

Выбираю ракурс, заглядываю в видоискатель — расфокус. Слегка нажимаю на кнопку спуска затвора, чтобы сфокусироваться, но бесполезно. Объектив не хочет делать этого самостоятельно. Заклинило, что ли? Придётся наводить по старинке. Кручу кольцо фокусировки — лицо видно лучше, ещё лучше.

Глаза Анастасии приоткрыты и смотрят прямо на меня.

У меня перехватывает дыхание. Убираю фотоаппарат и в упор смотрю в лицо покойницы. Глаза закрыты. Снова заглядываю в видоискатель — глаза закрыты. Показалось.

Просто показалось.

Перевожу дыхание.

В голову лезет тот самый сон с Анастасией и тем мальчиком. Смотрю ещё раз на гроб в окружении картин.

— Нет. Не могу так. Надо отдохнуть, — говорю я сам себе вслух. Собственный голос успокаивает сейчас куда больше, чем звук затвора.

Ухожу на кухню и становится легче. Будто воздуха больше. Надо бы умыться холодной водой. Отправляюсь в ванную. Она такая чистая, стерильная, как операционная: плитка была холодных тонов, все вычищено до блеска. Хоть сейчас начинай вырезать аппендицит.

Включаю воду в раковине, набираю холодной в ладони, закрываю глаза и погружаю лицо в этот маленький оазис.

Из комнаты доносится звук — что-то деревянное скользит по полу с невыносимым скрежетом.

Тут же выныриваю и поворачиваю голову в сторону комнаты. Фантом встречает мой взгляд и смотрит ровно на меня через весь коридор. Он стоял по-другому, я точно знаю! Что за чертовщина? Анастасия решила меня разыграть?

Сердце стучит в ушах, но уже не от страха. Я зол. Быстро подхожу к гробу, прикладываю два пальца к шее Анастасии и… ничего. Холодная вода с моего лица капает на её ледяной лоб. Она мертва.

Мой взгляд опять встречается с одним из фантомов, но я не могу смотреть на него. Перевожу внимание на фон, на котором он изображён. Какой-то домик… Кажется до ужаса знакомым. Судя по всему, дачный. Деревянные стены его были тускло-зелеными, с облупленной краской. Вокруг — старая, потрескавшаяся ограда. За оградой — тени людей. Только тени.

А фантом всё смотрит, пронзая взглядом пустых глазниц моё нутро.

Вспоминаю. Это дача моих родителей. Разворачиваю картину, чтобы посмотреть, не написан ли год её создания или хотя бы название. Да, всё есть. Год — 2020. Называется — «Дача. Люблю».

Люблю.

Вновь смотрю на её осунувшееся лицо. Анастасия ведь почти моего возраста. Она так молода… Была. Когда только зашёл в квартиру, я не обратил на это никакого внимания. Почему-то до конца не верилось, что это может быть правдой. Когда я сидел с фотоаппаратом возле гроба, на долю секунды мелькнула мысль, что это просто перформанс такой. Но нет. Она была мертва. Окончательно. Бесповоротно. Я был старше её всего на два года и теперь с каждым моим днём рождения эта разница будет только увеличиваться.

Осматриваю остальные картины. На каждой изображено место косвенно связанное со мной. На одной — мой вуз, из которого я вылетел из-за неуспеваемости. На другой — хрущевка, в которой я впервые снимал квартиру. И везде эти фантомы, тени людей: одна — повыше, другая — пониже.

Осознаю, как внутри, где-то в районе живота, возникает неведомое мне чувство. Его как будто скручивает… Хочется спрятаться где-нибудь, удалить все социальные сети, стереть всякое упоминание о собственном существовании, чтобы никто обо мне не знал, кроме меня самого, и не выходить на улицу никогда. Кажется, что за мной ходили по пятам везде и всегда, но теперь я понимаю, что уже некому будет этого делать. Слежка окончена.

Снова смотрю на Анастасию. Никак не могу вспомнить, где же я её видел и почему её лицо изначально показалось мне знакомым…

Хочется пить, Господи, как же хочется пить! Иду на кухню, чтобы там найти какой-нибудь кувшин с водой или чайник. Прохожу по коридору, ещё метр до поворота на кухню.

— Привет.

Только голос. Её голос.

— Возможно, ты не понимаешь, что происходит, — хихикает, — но я постараюсь всё объяснить. Женя, мне обидно, что ты меня не узнал.

Откуда звук? Я осматриваю все уголки, но только потом замечаю: телефон Анастасии лежит на кухонном столе. Похоже, каким-то образом она смогла поставить таймер на свою аудиозапись, чтобы та включилась в подходящий момент. Но всё равно не по себе.

Беру телефон, включаю подсветку, чтобы остановить это безумие, но экран всё так же остаётся чёрным. Телефон выключен.

— Надеюсь, тебе нравится этот перформанс. Наконец-то мы вместе. Ты, я, наш сын. Все в одной квартире.

— Что ты несёшь?!

— Не кричи, родной, это пока что единственная наша форма связи. Поищи в нашей квартире…

— Она не наша!

— …подсказки…

— Какие, к чёрту, подсказки?..

— …они везде, надо только уметь видеть. Я верю…

Бегу в комнату, а из кухни доносится:

— …мой дорогой.

Надо осмотреть картины, фотографии, гроб. Всё, что есть в комнате. А что если она что-то написала на зеркалах и поэтому их занавесила? Подхожу к одному. Оно огромно, в человеческий рост. Одёргиваю покрывало — ничего. Взгляд падает на диван в зеркале, там кто-то сидит.

Резко разворачиваюсь — никого.

— Да что здесь за чертовщина?!

Открываю все зеркала и замечаю, что они расставлены друг напротив друга. Посередине — гроб. Мысль: «Пиковая дама, приди?..» Вчера она показалась бы мне забавной, но не сегодня.

Осматриваю оборотные стороны картин. «Вуз, 2013». Как раз год, когда я оттуда отчислился. Дальше. «Дом, милый дом, 2014» — не то. «Первая встреча, 2012» — на картине изображена двенадцатиэтажка. Я был там всего один раз на вписке.

Чёрт.

Сажусь возле этой картины и хватаю себя за голову. Это было двенадцать лет назад. Праздновал там Новый год, нашёл предложение в социальной сети. Что там было?.. Кажется, что-то о знакомствах. Я никого в той квартире не знал, пришёл с бутылкой шампанского в качестве подарка для всех присутствующих. Там же я…

Тогда, двенадцать лет назад, Анастасия была совершенно другой. Настей. Наивной студенткой техникума. Ничего готического в ее образе тогда не было. Макияж не наносила, на ногтях никакого маникюра. На ней была одежда пастельных тонов, почему-то я это сразу вспомнил. Её тогда ещё темные волосы, были собраны в длинную косу. Кажется, она рассказывала, какие книги любила читать. Удивительно, как она вообще оказалась на вписке?

Но у неё уже был этот взгляд сверху вниз из-под полуопущенных век. Он мне очень понравился. Такой властный, сильный, не в пример её образу. Всё же тогда я понимал, что это отношения на одну ночь. Она, правда, не понимала. До свадьбы не хотела со мной спать ни при каких обстоятельствах. Только если пообещал бы взять замуж.

— Хорошо, — сказал я, взял со стола железку от шампанского и смял её в руках, превратив в подобие кольца, — выходи за меня замуж!

— На одно колено встань, а то как-то не верится… — сказала она спокойно, но под её взглядом я встал на колено и молча надел ей на палец «кольцо». — И себе сделай.

Взял ещё одну железку, погнул и надел себе на палец.

— Ну всё! — воскликнул я, обнял её за талию и начал целовать шею, поднимаясь всё выше.

Насте нравилось, но она меня остановила и сказала:

— У меня мама — колдунья.

— Таро раскладывает, что ли? — ответил я с усмешкой, — да у меня тоже мама колдунья тогда.

— Моя и правда колдунья!

Сделал серьёзное лицо.

— Ладно-ладно, верю.

— Пообещай, что не оставишь меня.

— Настя…

— Пообещай мне.

Придвинулся к её волосам, которые Настя уже расплела, зарылся в них носом.

— Я не оставлю тебя, обещаю, — проговорил ей на ухо и почувствовал, как по её телу пробежала мелкая дрожь от удовольствия. Подумал тогда, какие же странные бывают у девушек фетиши. В тот же момент раздался бой курантов, и всё случилось.

Проснулся рядом с ней 1 января, оделся и ушел. Имя не запомнил, да мне и не нужно было. Её просто не существовало в моей жизни. Зато я существовал. Я был её жизнью.

Смотрю на покойницу, уголки её губ приподняты.

— Что это ты улыбаешься?! — кричу я Насте, лежащей в гробу, но та ожидаемо не говорит ни слова.

Надо бы отвлечься, всего лишь переключить внимание. Я же сюда пришёл делать искусство. Ведь так? Искусство.

Включаю фотоаппарат. Открываю «галерею», смотрю на одно фото, другое. На третьем — там, где запечатлено лицо Насти на фоне окна, — вижу маленькую тень в углу, походу палец попал. Продолжаю листать, но тень только увеличивается. На седьмом снимке чёрная рука перекрывает собой всю видимую область.

— Твою мать… — хочется плакать, но слёзы опять не идут.

— Вспомнил? — жизнерадостный голос Насти с кухни. — Я кое-что ещё для тебя приготовила. Хотела передать тебе при встрече, но так и не смогла. Буквально оставила в руке.

Вопросы задавать бессмысленно. Тупо встаю и на деревянных ногах подхожу к гробу. Приглядевшись, я замечаю небольшой свёрток, выглядывающий из-под пальцев правой руки. Остальная его часть спрятана в рукаве. Пробую вытащить, но он не поддаётся. Приходится взять ледяную ладонь Насти и приподнять её. На её безымянном пальце замечаю обручальное кольцо.

За окном уже темно, поэтому не могу разглядеть написанное на свёртке. Пробую включить свет — никакого результата. Я уже не удивляюсь. Хочется осветить всю комнату, надоело ходить в потёмках, а фонариком на телефоне я вряд ли это сделаю. Остаются свечи. Беру одну горящую и зажигаю вокруг Насти несколько штук. Всё это странным образом напоминает мне какой-то обряд.

Взгляд снова падает на обручальное кольцо. Замечаю, что оно уже давно окислилось.

При свете вижу, что свёрток — это конверт, на котором было написано: «Суженому». Внутри конверта — бумаги, среди которых — заключение врача, датированное февралём 2013 года. На другом листе пропечатан снимок УЗИ. Настя была беременна. Следующее заключение врача — за апрель того же года — у Насти случился выкидыш.

Именно тогда я начал встречаться с Жанной и выложил первые наши совместные фотографии в социальной сети.

Снова смотрю на Настю. Страх сменяется жалостью.

— Прости меня, — говорю. Свечи мерцают в полутьме, а их свет растворяется в тысяче отражений зеркал. Прикасаюсь к её холодной, как снег за окном, щеке.

— Я тебя прощаю, — голос Насти из кухни, — не переживай. Посмотри только на нашего сына, везде я рисовала именно его, самого красивого мальчика на свете! Я старалась. Я так старалась! Он — часть тебя и меня.

Все фантомы с картин смотрят на меня. Какие-то успели развернуться ко мне сами, пока я не видел.

— Давай дождёмся двенадцати? Как тогда, двенадцать лет назад. Только ты и я.

Включаю подсветку на своём телефоне — остаётся полчаса. А что если она ещё что-то спланировала? Начинаю дышать всё чаще, сердце ухает где-то в горле. Телефон выпадает из рук, но я успеваю его поймать и попробовать набрать номер службы спасения. Вне зоны действия сети, антенна в правом верхнем углу перечеркнута. Бегу к входной двери и снова дёргаю за ручку, но та всё так же не поддаётся. Дёргаю за каждый рычажок, кручу всё, что можно покрутить, но результата нет.

— Помогите! — кричу в замочную скважину, но меня, конечно, никто не слышит. Все готовятся праздновать Новый год, — чёрт!

В комнате что-то шуршит. Будто кто-то встаёт.

Только не это.

Медленно направляюсь туда и осторожно выглядываю из коридора. Гроб стоит, как и раньше, картины, в принципе, тоже. Только неведомая сила снова повернула их ко мне лицевой стороной. Приглядевшись, я увидел, что голова Насти лежит теперь на боку.

Раздаётся бой курантов. Неужели так быстро прошли полчаса? Почему они звонят так громко?!

Удар.

Казалось, сотрясается вся квартира от его оглушительного звука.

Удар.

Свечи качаются, пламя дрожит. Зеркала, выставленные по обе стороны гроба, звенят.

Удар.

Свечи падают на пол. Некоторые продолжают гореть, некоторые потухли. Конверт, который я оставил на полу, горит.

Ещё удар.

Из зеркала, аккуратно ступая, выходит тень. Она держит за руку другую тень поменьше. Огонь под ними расползается и охватывает книги, мольберты, диван.

Удар.

— Ну вот и Новый год! — Настя счастлива, — С новым счастьем, дорогой! Наконец, мы будем вместе!

Тени медленно двигаются в мою сторону. Стою и наблюдаю за ними, как заворожённый.

Удар.

Одна из них, что пониже, берёт меня за руку. Она тёплая, почти горячая. Тянет за собой, в огонь, в зеркала. Поддаюсь. Устал бороться.

Удар.

Это касание обещает мне что-то большее, чем жизнь со всеми тяготами и лишениями. Иду за ним, наступая на пепел, оставшийся от заключений врача. Мольберты вокруг меня горят. Огонь пожирает лица фантомов с раззявленными ртами и бездонными глазницами. Они уходят в небытие. Ухожу и я.

Я больше ничего не слышу.

Прохожу мимо Насти. Она улыбается. Глаза её приоткрыты и смотрят прямо на меня.

Тени уходят обратно в зеркала и тянут меня за собой, в бесконечность, уносящуюся вдаль вселенной. Заглядываю в зеркальную пропасть, она утягивает, закрываю глаза, шагаю и… моя рука, врезается в стекло с глухим стуком. Не могу уйти вместе с ними. Тени смотрят на меня из зеркала, а я — на них. Маленькая тень тянет ко мне свои ручки, но тоже не может преодолеть барьер.

Снова прикасаюсь к холодному зеркалу и… пробуждаюсь. Ещё жив. Звуки вернулись. Куранты давно отгремели. Почему я до сих пор здесь?

Оглядываюсь, вся комната охвачена пламенем. До коридора ещё не дошло. Стоит попробовать добежать хотя бы до ванной и там запереться.

Встаю, собираюсь пойти, но ледяные пальцы хватают меня за руку. Это Настя. Она крепко держит меня. Если бы она сжала посильнее, то точно сломала бы мне руку. Тянет к себе. Притягивает всё ближе и ближе, пока я не падаю перед гробом на колени, а мои глаза не оказываются прямо напротив её. Изо рта Насти пахнет формалином.

Огонь уже обжигает мне ноги и руки. Чувствую, как загорается одежда. Настя другой рукой берет меня за затылок и притягивает к себе вплотную. Она меня целует, не обращая внимания на мои крики боли. Отпускает мою руку и быстро хватает за горло.

Не могу расцепить пальцы Насти, они словно каменные. Вспоминаю про фотоаппарат. Беру его и начинаю бить покойницу по руке. Хватка не слабеет, но её рука начинает соскальзывать с горла. Воздуха в лёгких почти не осталось. Из последних сил делаю рывок в сторону и отлетаю от гроба. Он с грохотом падает вместе со мной на пол и переворачивается.

Стягиваю с себя горящую кофту, чёрт знает зачем хватаю фотоаппарат, вешаю его на шею и бегу к выходу. Обернувшись, я вижу, как Настя методично выползает из-под гроба.

Дверь в квартиру заперта. Беру стул и начинаю её выбивать. Дым заполняет всё пространство квартиры, но я этого не замечаю. Дверь поддаётся. Она уже приоткрывается, но ещё недостаточно широко. Замок держится, хоть и слабо. Осталась ещё пара ударов. Берусь покрепче за стул и снова обрушиваюсь на дверь. Ещё раз. Чувствую на ноге ледяное касание. Настя доползла до меня, наполовину обгоревшая.

Отдёргиваю ногу, разбегаюсь, врезаюсь со всего маха в дверь и выпадаю из квартиры. Кашель разрывает мне горло, отдышаться трудно, ожоги на ногах и руках болят. Ползу к другой квартире. С размаху бью по ней кулаком, чтобы услышали. Безрезультатно. Ещё раз. К двери по ту сторону приближаются шаги. Мне открывают. В глазах темнеет.

Когда я очнулся, мне сказали, что квартира целиком выгорела. Лежу в больнице с сильными ожогами. Я выжил. Это главное. Когда я более-менее пришёл в себя пару дней назад, сразу попросил посмотреть фотоаппарат, но он всё это время просто лежал рядом с кушеткой. Не мог к нему прикоснуться. Боялся.

Теперь я в руках держу то, что от него осталось. Стёкла все побиты, не включается. Вытаскиваю карту памяти и вставляю её в ноутбук. Вижу обычные недосвеченные фотографии. В квартире было слишком темно. Придётся высветлять в фоторедакторе…

Скидываю снимки на ноутбук, приподнимаю экспозицию. На фото с гробом в углу чёрное пятно. Такое бывает, когда свет выставлен не так или фотограф напутал с настройками. Но тень в углу не исчезает, как обычно это бывает в редакторе. Она обретает форму, стоит, опустив руки-плети. Она стоит и смотрит прямо в объектив.

Захлопываю ноутбук. Кажется, что в больничной палате я не один, кто-то следит за мной. Оглядываюсь — никого. Беру телефон и фотографирую каждый угол, открываю «галерею», но никаких призраков нет.