Попаданцы:1997

Воздух в метро был густым, как всегда летом — спертая смесь раскаленного асфальта, пота, дешевого одеколона и сладковатой пыли, которую десятилетиями выдували из тоннелей старые вентиляторы. Алексей Кожевников, тридцатилетний инженер-электронщик с лицом, на котором усталость уже начинала вытеснять остальные эмоции, протискивался к выходу на «Киевской». В руках он сжимал потрепанный дипломат, где лежали чертежи устройства, которое завтра должны были забраковать на очередном совещании в полумертвом НИИ. Деньги задерживали третий месяц, дома ждали жена Ольга и маленькая дочка Катя, а впереди — только серая полоса бесперспективности. Он мечтал лишь об одном: добраться до своей хрущевки в Чертаново, принять душ и на минуту забыть, что завтра все начнется сначала.

Эскалатор, как всегда, не работал. Алексей, вздохнув, пошел вверх по неподвижным ступеням, его взгляд уткнулся в заляпанные жевачкой ребра металла. Мысль крутилась одна: «Еще двадцать ступенек. Десять. Вот и все».

Он вышел на улицу. И мир перевернулся.

Первым делом его ударил по носу не запах, а его полное отсутствие. Ни выхлопов, ни пыли, ни сосисок с лотка. Воздух был кристально чистым, прохладным, словно в горах после дождя. Он ахнул, и легкие, привыкшие к московскому смогу, закружились от непривычной свежести.

Потом — свет. Не желтоватый, замутненный свет июля 1997-го, а яркий, белый, идеально ровный, льющийся не только с неба, но и отовсюду: от гладких фасадов зданий, от поверхности широкой, серебристой дороги, от самих фонарей, которые были не шарообразными, а длинными, сигарообразными стержнями, парящими на невидимой подвеске.

Алексей замер, судорожно сжимая ручку дипломата. Его «Киевская» — площадь с вечным ремонтом, грязным переходом, часовней и торговцами-челноками — исчезла. Вместо нее простиралась огромная, вымощенная бледно-серым, почти белым камнем эспланада. В центре не было фонтана. Там, вращаясь с едва слышным гудением, парил в воздухе, на высоте двадцати метров, идеальный хрустальный шар диаметром метров в десять. Внутри него, сменяя друг друга, проступали сложные схемы, карты с яркими точками на разных континентах, строки данных на кириллице, арабской вязью, иероглифами. Это был не экран, а скорее объемная голограмма, проецируемая прямо в толще кристалла.

Люди. Их было много, они шли быстрыми, целеустремленными шагами. Мужчины и женщины были одеты в одежду из тканей, которые мягко переливались цветом — от темно-синего к стальному. Много униформы: строгие, но элегантные костюмы с небольшими, но заметными эмблемами на лацканах — стилизованный земной шар, окруженный колосом и шестеренкой, либо орбитальная станция. Никаких джинсов с заклепками. Никаких ярких маек с Бэтменом или «Нафта-Москвой». Никакого хаоса. Была гармония, порядок, который давил своей безупречностью.

— Что это за город? — хрипло выдавил из себя Алексей, хотя мозг, отказываясь верить глазам, уже шептал дикий, невозможный ответ.

Это была Москва. Но не его. Здания по периметру площади были знакомы по силуэтам — сталинские высотки. Но они были не потрепанными, не обшарпанными. Их шпили, увенчанные не красными звездами, а сложными светящимися пиконами, сияли в лучах заката. Между ними высились новые башни — стрелы из стекла и металла, соединенные легкими переходными мостами. По небу, четко соблюдая невидимые коридоры, бесшумно двигались капсулы — кабины на одного-двух человек, похожие на стеклянные капли. Там, где должна была быть оживленная трасса, по той самой серебристой дороге скользили, не касаясь полотна, бесшумные поезда-челноки, похожие на пули.

Головокружение накатило, как теплая, густая волна. Алексей прислонился к чему-то холодному и гладкому — к стойке с картой. Карта была сенсорной. Легкое прикосновение, и план площади засветился голубым. «Площадь Интернационального Единства. Узел Транспортных Линий 1-7. Сектор 4-А.» Названия улиц: «Проспект Королева», «Улица Циолковского», «Бульвар Социалистических Революций».

Советский Союз. Не распавшийся. Не канувший в лету. А существующий. Развивающийся. Победивший.

Ладонь вспотела и соскользнула со стойки. По спине пробежал ледяной пот. «Сон. Галлюцинация. Отравление. Срыв», — лихорадочно перебирал мозг варианты. Он ущипнул себя за запястье, до боли. Мир не дрогнул, не рассыпался. Он стоял, монолитный, неопровержимый.

«Как? Почему? Что случилось на эскалаторе? Вспышка? Землетрясение?» Вопросы, как ураган, крушили все внутри. И сквозь этот хаос прорастал леденящий, простой вопрос: «А Ольга? Катя? Где они в этом мире? Существуют ли вообще?»

Его заметили.

К нему направился человек в униформе — темно-синий китель без погон, но с аккуратной нашивкой «Служба Порядка» на рукаве. Мужчина лет сорока, с внимательным, спокойным лицом.

— Гражданин, вы нуждаетесь в помощи? Вы плохо выглядите.

Голос был вежливым, но в нем не было ни капли обычной московской фамильярности или раздражения. Это был голос функционера, исполняющего обязанность.

Алексей попытался говорить, но язык заплетался.

— Я… я не понимаю. Где я?

— Вы на площади Интернационального Единства, в столице Союза Советских Суверенных Республик, — четко, как по уставу, ответил служащий. Его взгляд скользнул по лицу Алексея, по его одежде, задержался на дипломате. В глазах мелькнула тень легкого недоумения. — Вы, по-видимому, дезориентированы. Ваши документы?

Документы. Паспорт. Внутренний, темно-красный, с гербом СССР, который в его мире был уже историческим артефактом. Алексей машинально полез во внутренний карман пиджака. Кожаная обложка была на месте. Он открыл ее дрожащими пальцами.

Служащий взял паспорт, бегло взглянул. Его брови почти незаметно поползли вверх.

— Алексей Дмитриевич Кожевников. Прописка: Москва, Чертаново. Всё в порядке. — Он закрыл паспорт, но не отдавал. — Однако ваша одежда и состояние вызывают вопросы. Вы прибыли из провинции? Возможно, с Дальнего Востока или из Среднеазиатской Республики? У нас в столице принят иной дресс-код.

«Провинция». Это слово стало якорем. Алексей ухватился за него.

— Да… да, из провинции. Я… впервые в Москве. В столице. Очень впечатлен. Голова закружилась.

Служащий кивнул, выражение лица смягчилось на полградуса.

— Понимаю. Технологический рывок может ошеломить. Рекомендую обратиться в Городской Адаптационный Центр на Бульваре Социалистических Революций, 15. Они помогут с временным жильем, инструктажем. А пока — вот ваш пропуск.

Он протянул Алексею не паспорт, а небольшую пластиковую карту с магнитной полосой и тем же глобально-космическим гербом.

— Это временный городской пропуск. Он даст вам доступ к общественному транспорту и базовым услугам на 72 часа. По истечении срока нужно будет зарегистрироваться. Ваш паспорт я обязан изъять для проверки в Центральном архиве. Несоответствие данных по внешнему виду и манере одеваться. Это формальность. Получите его после проверки в том же Адаптационном Центре.

Алексей почувствовал, как кровь отливает от лица. Забрать паспорт. Его единственную ниточку, связывающую с реальностью, пусть и в этом безумном мире.

— Но как я…

— Всё будет в порядке, гражданин Кожевников, — служащий говорил мягко, но непререкаемо. — Система заботится о каждом. Добро пожаловать в Москву.

Он отдал честь, легкое, почти небрежное движение пальцами к виску, развернулся и пошел прочь, растворившись в толпе.

Алексей стоял, сжимая в потной ладони холодную пластиковую карту. Он был отрезан. От мира. От себя самого. Паника, сдержанная присутствием служащего, хлынула наружу. Ему снова стало дурно. Он огляделся, ища хоть что-то, хоть маленький кусочек знакомого хаоса, грязи, несовершенства. Ничего. Только стерильное, эффективное, красивое будущее, которое его не звало и в котором ему не было места.

Он сделал шаг. Потом другой. Ноги сами понесли его от площади, от этого сияющего шара-голограммы, в сторону менее широких улиц. Он должен был думать, соображать. Но мозг выдавал только одну навязчивую, детскую мысль: «Хочу домой».

Но где был его дом? В Чертаново, в хрущевке с текущим краном и осыпающейся плиткой на кухне? Или здесь, в этом городе-мечте, которого никогда не было?

Алексей Кожевников, инженер из мертвого НИИ, стал невидимкой, призраком из прошлого, застрявшим в парадном фасаде утопии. И ему предстояло узнать, что скрывается за этим фасадом. И найти других, кто, как и он, тоскует по грязному, пьяному, живому 1997-му. Или тех, кто готов убить за то, чтобы он никогда не смог вернуться.

---

Глава 2: Тени на стекле прогресса

Алексей шел, не разбирая направления. Пластиковая карта-пропуск жгла ладонь. Он засунул ее в карман, но ощущение инородного тела, клейма, не отпускало. Цель была одна: уйти подальше от центра, от этих сверкающих башен и бесшумных трасс. Инстинкт гнал его в сторону хоть какой-то обыденности.

Он свернул с Бульвара Социалистических Революций (широкого, засаженного не липами, а какими-то серебристыми деревьями с игольчатыми листьями) в менее помпезный переулок. Здесь архитектура была смешанной: сохранились старые, довоенные пятиэтажки, но они выглядели как новые — отреставрированные, с идеальной штукатуркой, с новыми стеклопакетами, за которыми виднелись ровные ряды светильников. Между ними вкраплялись более современные, но не гигантские, здания в стиле, который Алексей с трудом мог определить — что-то между конструктивизмом и космическим модерном.

И тут он нашел то, что искал. Маленький, непарадный дворик. И в нем — детскую площадку. Не цветную пластиковую, а из темного, прочного полимера и легкого металла. Горки, качели, странные геометрические конструкции для лазанья. И песочница. Песок в ней был чистым, почти белым. Играли двое детей, лет пяти-шести, под присмотром женщины. Дети были одеты в практичные комбинезоны. Никаких кричащих мультяшных персонажей на груди. Женщина читала не книгу, а тонкий, гибкий планшет, с которого струился мягкий свет.

Алексей прислонился к стене, наблюдая. Это была сцена из другого будущего, того, о котором мечтали фантасты его юности. И оно было здесь. Оно работало. И от этого становилось еще страшнее. Потому что в этой идеальной картине не было места ему, Алексею, с его усталостью, долгами, страхом за будущее дочери в стране, где все рушилось.

Его взгляд упал на мусорный контейнер у стены. Он был встроен в стену дома, аккуратная ниша с герметичной дверцей. Но рядом, в углу, под скамейкой, валялось то, что заставило сердце Алексея екнунуть. Обычная, смятая, алюминиевая банка из-под… чего? Надписи были стерты, но форма была узнаваема. Банка из-под «Колы». Или «Пепси». Того самого символа западного мира, который в этом СССР должен был быть, наверное, запрещен или просто не существовать.

Значит, не всё так стерильно. Значит, есть щели. Тени.

— Любуетесь нашей новой Москвой, товарищ?

Голос прозвучал прямо за его спиной — тихий, слегка хрипловатый, с едва уловимыми нотками иронии. Алексей вздрогнул и резко обернулся.

Позади него стоял мужчина. Лет на десять старше Алексея, в простой, но чистой рабочей спецовке темно-серого цвета, без всяких эмблем. Лицо было умным, уставшим, с глубокими морщинами у глаз и вокруг рта. В руках он держал старомодный, металлический термос и сверток в бумаге. Но самое главное — его глаза. Они смотрели на Алексея не с вежливым безразличием служащего порядка и не с бездушным любопытством. Они смотрели с пониманием. С тем самым пониманием, которое бывает между людьми, пережившими нечто общее.

— Я… да, — с трудом выдавил Алексей. — Впервые вижу. Поражает.

— Поражает, — мужчина кивнул, присаживаясь на дальний конец той же скамьи, у стены. Он открутил крышку термоса, и в воздухе повеяло знакомым, родным запахом — дешевый, крепкий чай. — Многих поражает. Особенно тех, кто приезжает из Глубинных Территорий. Из «провинции», как они тут любят говорить.

Он налил чай в крышку-стаканчик и протянул ее Алексею.

— Выпейте. Вид у вас, как у человека, который только что вышел из центрифуги.

Алексей колебался секунду, но жажда и потребность в хоть каком-то человеческом жесте пересилили осторожность. Он взял стаканчик. Чай был горячим, горьковатым, очень крепким. Тот самый, «железнодорожный». Этот вкус был мостом. Мостом в его мир.

— Спасибо, — хрипло сказал он.

— Меня зовут Виктор, — представился мужчина, не называя отчества. — Работаю здесь неподалеку, техником-наладчиком на компрессорной станции. Старое оборудование еще кое-где осталось. Требует ухода.