Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ

Петроград, 28 сентября 1917 года

Холод пришёл первым.

Он вполз под кожу не как осознанное ощущение, а как первичный рефлекс — ледяной укол в позвоночник, заставивший мышцы спазмироваться ещё до того, как мозг успел обработать происходящее. Андрей открыл глаза — и тут же зажмурился от тусклого серого света, пробивающегося сквозь замерзшие узоры на стекле. Не кондиционер. Не больничная палата после тренировки. И уж точно не его квартира на Васильевском.

Голова раскалывалась так, будто кто-то вколотил в череп ржавый гвоздь и теперь методично бил по нему молотком. Андрей попытался приподняться — и замер. Рука, лежащая на грубом суконном одеяле, была не его. Широкая ладонь с коротко остриженными ногтями, шрамом через третий палец, загорелая кожа, потрескавшаяся от солёного ветра. На запястье — татуировка: якорь, перечёркнутый кинжалом. Он никогда не делал татуировок.

— Чёрт… — выдохнул он, и голос тоже оказался чужим. Низкий, хрипловатый, с металлическими нотками усталости.

Память вернулась волной — не плавно, а ударом цунами. Андрей Соколов, 34 года, старший преподаватель кафедры военной истории Санкт-Петербургского университета. Лекция о Моонзундской операции 1917 года. Студенты зевают над картами Рижского залива. Он показывает слайд с гибелью линкора «Слава» — 17 октября, Ирбенский пролив, безумный приказ идти на таран немецких дредноутов… Потом — коридор, головокружение, чёрная дыра в сознании.

А теперь — это.

Комнатка метров пять на четыре. Койка с солдатским матрасом, набитым соломой. Умывальник с керамической чашей, на краю — кусок серого мыла. На стене — календарь с портретом Керенского, но кто-то аккуратно вырезал лицо Временного правительства, оставив пустое овальное окно. На столе — потрёпанная фуражка с тёмно-синим верхом и двумя золотыми полосами на околыше. Капитан 2-го ранга. Балтийский флот.

Сердце заколотилось так, что загудело в ушах. Андрей сел на койке, обхватив голову руками. Это не сон. Слишком много деталей: запах сырой шерсти и керосина, скрип половиц под ногами соседа за стеной, далёкий гул трамвая на Невском — но не того, что он знал. Этот гул был глуше, примитивнее.

Он подошёл к умывальнику, взглянул в потускневшее зеркало.

Незнакомец смотрел на него с усталыми глазами цвета морской волны. Лет тридцати пяти. Коротко стриженные тёмные волосы с проседью у висков. Шрам над бровью — свежий, ещё розовый. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз — лицо моряка, а не профессора, проводящего дни за книгами. Но в глубине этих чужих глаз читалось его собственное потрясение.

— Андрей Петрович? — раздался стук в дверь и голос с матросской хрипотцой. — Товарищ капитан, вас к телефону. Из штаба флота.

Он не ответил. Не мог. Горло сжимал спазм.

— Товарищ капитан? — настойчивее. — Говорят, срочно.

— Минуту, — выдавил он наконец, удивляясь, как легко находятся нужные слова. Тело помнило. Голос помнил. Только сознание кричало: «Это невозможно!»

Он наскоро умылся ледяной водой — она ударила в лицо болью, но прояснила мысли. Натянул форменную гимнастёрку, подпоясался ремнём. В кармане нашёл кожаный портмоне: десять рублей, фотография девушки с косой — незнакомка, но в её глазах читалась нежность. Жена? Невеста? Он не знал. Имя на обороте: «Любимому Андрею. Катя. Июль 1917».

Сердце сжалось. Кто-то чужой ждал этого человека. Кто-то любил его. А он — профессор из будущего — занял его место накануне гибели.

В коридоре казармы на Галерной улице пахло махоркой и сыростью. Матросы в бескозырках с красными лентами проходили мимо, кивали сдержанно — уважительно, но без раболепия. Революция. Власть Советов. Флот, где приказ командира можно оспорить на собрании экипажа. Андрей помнил лекции о Центробалте — этом «государстве в государстве», где матросы решали судьбу кораблей.

Телефон стоял в углу коридора — чёрный аппарат с медной ручкой. Андрей взял трубку. Тяжёлое бакелитовое ухо обожгло холодом.

— Капитан 2-го ранга Соколов слушает.

— Андрей Петрович? — голос в трубке был знаком по архивным записям — адмирал Бахирев, командующий Моонзундской группой. — Собирайтесь. К шести утра на «Славе». Приказ из Ставки — эвакуация Моонзунда. Немцы прорывают оборону на островах Даго и Эзель.

Лёд сковал внутренности. Моонзунд. Октябрь 1917. Катастрофа.

— Товарищ адмирал… — голос предательски дрогнул. — Разрешите уточнить диспозицию?

— Диспозиция ясна, — терпеливо, как ребёнку, ответил Бахирев. — «Слава» и «Гражданин» прикрывают отход транспортов из Арро. Остальные силы — минные заграждения в Ирбенском проливе. Задача — выиграть время до подхода подкреплений из Ревеля.

Подкреплений не будет. Андрей знал это с точностью историка, изучавшего документы десятилетиями. 17 октября немецкая эскадра под командованием Люцова прорвётся в Рижский залив. «Слава» получит приказ встать на мелководье и вести огонь до последнего снаряда — миссия самоубийца. Корабль сядет на грунт, будет добит торпедами. Сотни моряков погибнут в ледяной воде.

— Андрей Петрович, вы меня слышите? — в голосе адмирала прозвучало раздражение.

— Слышу, товарищ адмирал. К шести утра на «Славе».

Он положил трубку. Руки тряслись. Не от страха — хотя страх был, животный, первобытный. От осознания: он здесь. За две недели до катастрофы. В теле офицера, который, по всей вероятности, погибнет вместе с экипажем «Славы».

Вернувшись в казарму, он лихорадочно рылся в вещах «своего» предшественника. Под койкой — потрёпанный чемодан. Форменные брюки, сапоги, тёплый свитер. И — слава богу — навигационные карты Рижского залива. Он разложил их на столе, пальцы скользили по знакомым контурам: Ирбенский пролив, мели у острова Вормси, глубины у Кассар-Вика. Карта, которую он показывал студентам на проекторе, теперь лежала перед ним в потёртом переплёте, с пометками карандашом — рукой этого самого Соколова.

«Здесь мель — 8 саженей», «Течение у мыса Рона — 2,5 узла», «Якорная стоянка у Арро — илистое дно».

Он знал больше. Знал, что 17 октября в 10:23 немецкий линкор «Кёниг» откроет огонь с дистанции 140 кабельтовых. Знал, что правая башня «Славы» будет выведена из строя третьим залпом. Знал, что приказ «встать на мель» придёт в 11:47 — когда корабль уже будет обездвижен повреждениями рулевого управления.

Но что он мог сделать?

Крикнуть: «Я из будущего! Немцы ударят здесь и сейчас!» Его сочтут сумасшедшим. Или — что вероятнее в октябре 1917 года — контрреволюционером, распространяющим панику. Расстрел на палубе под красным флагом экипажа — вот и вся судьба «пророка».

Нужен был другой путь. Тонкий. Хитрый. Использовать знания так, чтобы они выглядели интуицией, опытом, «морской смекалкой». Предложить манёвр, который отведёт корабль от гибели, но не вызовет подозрений. Убедить Бахирева изменить диспозицию — без прямого оспаривания приказа Ставки.

Он сел на койку, закрыл глаза. Восстанавливал хронологию: 12 октября — начало немецкой операции «Альбион», высадка десанта на островах Моонзундского архипелага. 14-го — прорыв в Ирбенский пролив. 17-го — гибель «Славы».

Четырнадцать дней.

Четырнадцать дней, чтобы изменить историю. Спасти сотни жизней. И не сойти с ума в чужом теле, в чужом времени, с чужой памятью, которая то и дело всплывала обрывками: запах Катькиных волос, вкус дешёвого коньяка в кают-компании, ощущение штурвала под ладонями…

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Товарищ капитан! — голос матроса. — Прибыл курьер из штаба. Передаёт вам это.

В щель под дверью проскользнул конверт. Андрей поднял его. На лицевой стороне — печать Морского министерства. Внутри — короткая телеграмма:

«Капитану 2-го ранга Соколову А.П. Назначить старшим флагманским штурманом Моонзундской группы. Прибыть на борт флагмана к 05:00 29 сентября. Бахирев».

Штурман. Не рядовой командир. Человек, отвечающий за навигацию, за выбор курса, за знание вод. Человек, чьё мнение адмирал будет вынужден учитывать при принятии решений.

Случайность? Или кто-то в этом теле — настоящий Соколов — был известен как блестящий навигатор?

Андрей подошёл к окну. За стеклом клубился туман над Невой. Петроград спал, не зная, что через месяц большевики возьмут власть, что через два месяца начнётся Брестский мир, что Балтийский флот будет загнан в гавани, а корабли, что не погибнут под Моонзундом, сдадут немцам по договору.

Но Моонзунд… Моонзунд он мог спасти.

Он взял карандаш и лист бумаги. Начал чертить. Не карту — схему. Как отвести «Славу» от мели у Вормси. Как использовать течение у Кассар-Вика для быстрого манёвра. Как заминировать узкость пролива так, чтобы немцы не рискнули прорываться днём…

Пальцы работали сами — память тела моряка сливалась с знаниями историка. И впервые за этот кошмарный день в груди шевельнулась не паника, а что-то похожее на надежду.

Он не мог изменить весь ход истории. Но мог спасти один корабль. Одну сотню моряков. Один эпизод из длинной цепи катастроф.

За окном начал брезжить рассвет — грязно-розовый, сквозь петроградскую мглу. Андрей Соколов, капитан 2-го ранга Балтийского флота, бывший профессор военной истории, сложил схему и спрятал под подушку.

Через пять часов он поднимется на борт «Славы». И сделает первое изменение в тексте истории.

Даже если за это придётся заплатить собственной жизнью.