Попаданец. Я переиграл 1941

Москва, 12 мая 1941 года. Утро выдалось необычно тёплым для середины весны — солнце уже вовсю пригревало пыльные мостовые, а над крышами домов вились ленивые струйки дыма из труб. Город жил своей обычной жизнью: трамваи звенели на поворотах, дети бегали по дворам с самодельными бумажными змеями, а на углу Тверской и Камергерского два милиционера спорили о футболе. Никто не знал, что через шесть недель всё это исчезнет. Что вместо запаха свежеиспечённого хлеба будет вонять гарью, что вместо детского смеха — вой сирен и грохот разрывов. Никто… кроме одного.

Он открыл глаза и сразу понял: это не сон.

Голова раскалывалась, как будто её только что вытащили из-под обломков. В ушах стоял звон, в горле — привкус крови. Он лежал на узкой койке в маленькой комнате с облупившимися обоями и единственным окном, за которым виднелся задний двор типичной московской коммуналки. На стене — портрет Сталина. На тумбочке — потрёпанная книжка «Как закалялась сталь». На теле — грубая хлопковая рубаха, подштанники и странное ощущение чуждости, будто он смотрит на себя со стороны.

И тогда он вспомнил.

Не просто вспомнил — всё вспомнил. Каждую дату. Каждый приказ. Каждое предательство. Каждую катастрофу.

22 июня 1941 года. Операция «Барбаросса». Три миллиона пленных. Киевская катастрофа. Минское кольцо. Смоленск. Ленинград в блокаде. Москва под угрозой. Сталинград. Курская дуга. Берлин. Победа… но какой ценой?

Он знал, сколько людей погибнет. Знал, какие города будут стёрты с лица земли. Знал, кто предаст, кто сдастся, кто умрёт в первые дни, даже не успев выстрелить. И знал — всё это можно было предотвратить. Достаточно было начать готовиться раньше. Достаточно было поверить в угрозу.

Но сейчас — май. В стране царит иллюзия безопасности. Армия разоружена идеологическими чистками. Командный состав — наполовину новички, напуганные собственной тенью. Промышленность не эвакуирована. Авиация — на линейках, без маскировки. Танки — без горючего. А командование верит, что Гитлер не посмеет напасть до конца 1942 года.

Он сел на кровати, дрожащими руками нащупал зеркало на стене. Оттуда на него смотрел незнакомец — лет тридцати, худощавый, с тёмными кругами под глазами и шрамом над бровью. В кармане галифе нашёлся паспорт: Алексей Михайлович Волков, инженер-конструктор, завод №37, проживает по адресу…

— Чёрт… — прошептал он. — Это реально.

Он не просто попал в прошлое. Он стал этим человеком. И если он ничего не сделает — этот человек умрёт. Как миллионы других. Возможно, в первые же дни войны. Возможно, в плену. Возможно, от голода в осаждённом городе.

Он вскочил, подошёл к окну. На улице всё было так же спокойно. Так обыденно. Так обманчиво.

«У меня есть шесть недель», — подумал он. — Шесть недель, чтобы изменить всё. Но как?

Он не генерал. Не политик. Не член Политбюро. Он — никто. Простой инженер на оборонном заводе. У него нет доступа к Сталину, нет связи с разведкой, нет даже нормального телефона. У него есть только знания. И время, которое утекает сквозь пальцы, как песок.

Первое, что он сделал — написал записку. Короткую, сухую, без эмоций. Только факты: дата нападения, направления ударов, численность групп армий, планы немцев по захвату Москвы к октябрю. Он подписал её псевдонимом — «Источник» — и отправил в НКВД, в управление внешней разведки. Через знакомого, которого знал по работе. Тот, конечно, посмотрел на него как на сумасшедшего, но согласился передать.

Прошла неделя. Никакого ответа.

Он попытался связаться с военными. Сначала — с командиром полка, где проходил учёбу. Тот выслушал, покачал головой и сказал: «Ты слишком много читаешь, Волков. Гитлер сейчас воюет с Британией. Ему не до нас». Потом — с начальником отдела тыла округа. Тот вообще вызвал охрану.

Он начал понимать: система не слушает. Она не может услышать. Потому что правда звучит как бред. Потому что признать угрозу — значит признать собственную слепоту. А этого режим не допустит.

Но сдаваться он не собирался.

Если нельзя пойти сверху — надо идти снизу. Если нельзя убедить — надо подготовиться втайне. Он начал собирать людей. Тех, кто хоть немного верил. Инженеров, лётчиков, врачей, связистов. Людей, которые тоже чувствовали, что что-то не так. Он создал ячейку — не партийную, а боевую. Назвал её «Щит». Цель — не воевать, а выжить. Эвакуировать оборудование. Запастись медикаментами. Обучить ополченцев. Создать сеть информаторов.

Каждый день он жил в напряжении. Каждую ночь просыпался от кошмаров — то его арестовывают как немецкого шпиона, то он опаздывает, и Брест падает, как в оригинале. Он перестал есть нормально. Перестал спать. Его преследовал один и тот же вопрос: а вдруг я ошибаюсь? А вдруг история сильнее меня?

Но потом, 18 июня, он получил первый сигнал.

Из Киева пришло сообщение: на границе замечено аномальное скопление немецких войск. Самолёты-разведчики фиксируют новые аэродромы. Железнодорожные узлы перегружены. Всё совпадало с тем, что он знал.

Он не ошибался.

Осталось четыре дня.

Четыре дня до того, как мир рухнет. Четыре дня, чтобы сделать невозможное.

Он сел за стол, достал карту Западного Особого военного округа и начал писать новый план. Не для генштаба. Для себя. Для тех, кто ему верит. План, который нарушит все правила, но спасёт тысячи жизней.

За окном снова звенел трамвай. Дети смеялись. Жизнь шла своим чередом.

Но он знал: это последний день мира.

И завтра всё начнётся заново.