Попрыгунья

Если когда-нибудь после

Мы встретимся снова,

И я буду Бог,

С тебя попрошу один лишь ответ…

Ты скажешь: «Увы…

Бога нет…»

Я решил напоследок оглядеться. Трудно было это сделать, тут уж нечего сказать, – только один глаз открылся, да и то наполовину, а второго, как мне показалось, уже и не было на своём законном месте. Если бы я и мог дотронуться до лица, то, скорее всего, не решился бы на такое действие. Голова горела жаром, и было ощущение, как будто изнутри кто-то невидимый колотит по мозгу острыми молоточками. Череп хотелось содрать прочь, как скорлупу с разбитого яйца.

Превозмогая адскую боль, я смог пошевелить правой рукой. Вернее, тем, что от неё осталось – ниже локтя свисали неровные лоскуты кожи и обрывки мяса вперемешку с раздробленной костью. Наличие хоть каких-то остатков от левой руки обнаружить не удалось.

Хорошо, что я не мог пошевелить головой, иначе, я несомненно, пожелал бы увидеть, что творится у меня с животом и грудной клеткой. Хорошо, что я не мог пошевелить телом, иначе то, что творилось у меня с животом и грудной клеткой сразу бы вытекло и вывалилось наружу, смешиваясь с обилием вонючих нечистот, которыми был доверху наполнен мусорный контейнер, где я имел счастье вот так безрадостно валяться.

Ног своих я тоже не чувствовал, но где-то в области бедра ощутил, как кто-то настойчиво и упрямо вгрызается в мою плоть. Скорее всего, это была какая-нибудь чумная помойная крыса, возомнившая, что я уже стал трупом. Да, не жалко мне, честное слово, приятного аппетита. Только жгучая боль самую малость мешает думать, а подумать есть над чем.

Да уж, и Богу иногда может быть хреново!

С великим трудом сфокусировав взгляд, я заметил грязную, одетую в лохмотья фигуру, склонившуюся прямо надо мной. Фигура перегнулась через край мусорного бака и жадно тянула ко мне свои руки. Всё понятно, вот и начали появляться падальщики среди людей – в поисках наживы какой-то бомжара, подобно грызущей меня крысе, решил, что я уже сдох и вознамерился обшарить мои карманы.

- Э-э-у-ух… – простонал я, пытаясь что-то сообщить внезапному мародёру. Тот испуганно отпрянул назад, взвизгнул неожиданным фальцетом с хрипотцой, но в руках у бомжа тут же оказалась невесть откуда взявшаяся разбитая бутылка, которой он принялся неуклюже размахивать перед собой.

- Э-эй, друг, – мне всё-таки удалось совладать с речевым аппаратом и в моём стоне можно было уже отыскать отдельные понятные слова , – во внутреннем кармане бумажник…, крупные купюры…, всё твоё…, только скажи…, что там…, снаружи, – и я, сцепив остатки зубов, мотнул головой, неумело изобразив дружелюбный кивок.

Бомж, не переставая предохраняться бутылкой, с силой рванул мою драную куртяшку, вытаскивая из неё несчастный бумажник. Сразу же вытряхнув всё содержимое, счастливый мародёр принялся рассовывать по карманам своей вонючей робы крупные банкноты. Радостно скалясь, он обратил-таки вновь своё драгоценное внимание на мою скромную персону и сообщил:

- Баба там, шлюха какая-то без башки, – поразмыслив, бомж добавил, – в смысле, башка у неё вдребезги, мозги по всей стене понавешены. Видать, кто-то в лицо ей в упор бабахнул.

Тем временем бомжара подцепил кривыми и грязными пальцами с десяток банковских карт, ловко выуженных из глубин моего бумажника, и нервно завопил:

- Коды давай!

- Достаточно, пора завершать, – сказал я сам себе, уже не обращая никакого внимания на фигуру в лохмотьях, истерически прыгающую передо мной.

Надо было уходить. Нет, не умирать, а всего лишь – проснуться. Для этого требовалось просто закрыть глаза, чтобы уснуть… и проснуться в своём мире. Боль здорово мешала, но мне удалось опустить веко единственного уцелевшего глаза.

Этот весьма надоевший мне мирок не мог существовать без своего Бога. И потому, в ту же самую секунду, как я его покинул, стёрся. Стёрся без следа, без запинки. Грязный бомж с бутылкой и бумажником в руках, вонючая помойка, её труп…, весь этот мир. Как будто гигантский ластик уничтожил его с листа Вселенной.