Попутчик

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.

О. Э. Мандельштам

Я собрал последнюю сумку и закурил, медлил с уходом, осматривая квартиру, из которой мы с семьёй уезжаем навсегда. Обошёл комнату по кругу. Остановился. Голая стена скалилась дюжиной саморезов, на которых раньше висели дипломы и семейные фотографии. Сигаретный дым заполнил комнату, как поток — пересохший канал, его течение выталкивало, уносило меня со всеми пожитками. Я ещё раз проверил рюкзак и сумку, там лежали журналы с моими рассказами, книги и ноутбук. Я впервые обрадовался, улыбнулся тому, как мало нажил.

Я боялся перемен…

Тело бросило в жар, глубокий вдох с влажным хрипом завершился кашлем. Открыл окно. Холодный ветер с липким снегом ворвались в комнату. Во дворе зажглись фонари. На мокром от снежинок подоконнике в коробочке лежала шариковая ручка — памятный подарок от друзей-литераторов, я оставил её на видном месте, чтобы не забыть. Опять кашель и… голос. Высокомерно-брезгливый голос диктора железнодорожной станции, трубивший о задержке и отправлении, посадке и высадке, месте и времени. Эта речь меня успокоила. Я решил, что буду так же говорить с контролером в электричке, если он потребует от меня доплаты за экспресс.

Я спешил, потому что меня ждали в новой квартире жена и ребёнок. Пошёл на кухню, на стеллаже увидел жаропонижающее, оно оказалось просроченным, но мне было так плохо, что я его выпил. Вернулся в комнату, взял рюкзак и сумку, выключил свет и вышел. Вроде ничего не забыл.

Дорога до станции занимала всего пять минут, но и за это время моя куртка промокла от снега с дождём. Я вспотел и устал. Споткнулся на ступеньках в подземном переходе, где несколько музыкантов в одно и то же время играли каждый своё. Бессвязные звуки гитарных аккордов, визг дудки-жалейки и крик ацтекского свистка смерти казались мне гимном сектантского шабаша. Острая боль в голове. Билетная касса, багаж, брань бедняков на платформе, бой колёсных пар — будто метафора услышанных песен.

К счастью, моя электричка пришла почти сразу. Зайдя внутрь, увидел нескольких пассажиров, они сидели с закрытыми глазами. Я тоже мечтал отдохнуть. Заняв скамейку в середине вагона я положил свою сумку на пол, а рюкзак на колени, наблюдая, как пухла тьма за треснувшим стеклом.

Я ещё не успел закрыть глаза, как раздвижные двери в вагоне открылись, зашёл невысокий мужчина лет шестидесяти в зимнем бушлате охранника. В руке он держал пухлый крафтовый конверт. Остановился. Внимательно оглядел пассажиров, придерживаясь рукой за спинку сиденья. Наши взгляды встретились. Гость направился в мою сторону. Я попытался поставить сумку так, чтобы она не занимала лишнего места, но всё вышло наоборот. «Столько свободных скамеек — и именно ко мне сел!» — подумал я и сильно раскашлялся.

Незнакомца не остановила ни сумка-баррикада, ни страх заразиться. Он положил свой конверт на сиденье. Синей ручкой на нём было написано «Игорь Келли». Потом снял свой бушлат и повесил на крючок, напевая: «Одинок в укромной келье, я печаль таю от всех». Его переносица и подбородок были испещрены красными капиллярами, молочного цвета щёки и лысый лоб отражали свет. За очками в коричневой оправе глаза казались по-ирландски веселыми и озорными.

Я решил предупредить гостя, что тут сильно дует, но попутчик даже не посмотрел в мою сторону.

— Помогал друзьям с переездом, — наконец обратился ко мне незнакомец и, случайно задев ногой сумку, добавил: — Вы тоже переезжаете? — Меня удивила не проницательность гостя, а его навязчивый интерес.

Я с вызовом произнёс:

— Да, переезжаю! А вы? Вы куда едете?

— Я еду с вами.

Ответ мне показался бестактным. Я достал из рюкзака первую попавшуюся книгу и начал читать с середины. Мой попутчик, увидев мягкий том «Илиады», поправил очки и задумчиво откинул голову. Так он сидел некоторое время. Несколько раз я из любопытства посматривал на него исподлобья, но мужчина поймал этот взгляд и добродушно спросил:

— Вы не задумывались, откуда в человеческой природе появилась тяга к художественному совершенству речи? Как был зачат этот дар? Гомер не видел осады Трои, она произошла задолго до его рождения. Неужели он всё придумал? Гомер чувствовал тревогу мира, где главным страхом было остаться без бога… Я еду в больницу, — добавил собеседник, забыв про Гомера.

— Вы литератор? — спросил я.

— Малых форм! — засмеялся попутчик, протянув горячую и мягкую руку. — Игорь Келли.

– Анатолий.

Электричка остановилась на очередной станции. За окном пронёсся товарный состав, испугавшись я прижался спиной к скамейке.

Раздвижные двери схлопнулись, сзади послышался стук каблуков. Я обернулся. Миловидная дама заспешила в другой конец вагона, но у самого выхода её встретил контролёр. Женщина взяла кошелёк, неуверенно отсчитывая деньги. На мгновение замерла и, проверив карманы куртки, что-то начала объяснять проверяющему, тот вытянул руку в сторону тамбура, требуя следовать за ним...

Келли проколол гостей взглядом, доставая из кармана бушлата пластиковую бутылку.

— Плата перевозчику душ, — на выдохе сказал Игорь, сделав перед этим глоток.

Я улыбнулся, мне показалось забавным сравнение контролёра с Хароном, но Келли не разделил мой восторг.

— Не желаете? — произнёс он, протягивая бутылку с колючим запахом самогонки.

— Нет-нет! Спасибо! Значит, вы литератор? — уточнил я, надеясь больше узнать о коллеге.

— Для одних я охранник, для других — обманутый Парис… Я служил в армии, но почти забыл об этом. Иногда мне кажется, что я понял, испытал и заметил все процессы мира и времени — от этого становится тошно, как после армейской похлёбки. Знаете, моя поэзия — это громкий концерт двух талантливых музыкантов, играющих разные песни. Вам это знакомо?

— Знакомо… — растерянно ответил я, вспоминая концерт в переходе. — Сегодня я видел похожую сцену...

— И смею предположить, что музыканты остались с носом!

Мы рассмеялись.

Келли потянулся за бутылкой и выпил, не предложив мне.

Поезд снова остановился. Никто не зашёл.

— Они были обречены! — не унимался я, пытаясь продолжить веселье.

Игорь Келли задумался и отвёл взгляд к окну, его лицо покраснело, а на лбу появились капельки пота.

— Ахилл был самым обречённым человеком на свете. Он знал, что не пятка, а поход на Трою погубит его. Царь Фтии, сын нимфы, облачённый в доспехи Гефеста, — всё это тень его обречённости, за которой прятались другие герои. Обречённость — это дар, дорогой Анатолий, — Игорь Келли посмотрел на конверт и произнёс. — Лично я обречён, а вы?

Его уголки губ вздрогнули, а плюшевые брови приподнялись, обострив черты прошлого, молодого лица.

Я не знал, что ответить, и решил сменить тему.

— На какой станции вы выходите?

— Каждая остановка — наша! — Игорь пожал плечами. — Не торопите время, а иначе услышите его хохот...

Игорь добродушно улыбнулся и поправил очки. Мой попутчик был пьян в самую меру. Его глаза слезились, он молчал, словно набирался сил, чтобы сказать что-то важное. После длительной паузы он продолжил:

— Иногда я ощущаю, как жизнь теряет силу, — видишь всё и ничего не видишь… Поэзия, книги, люди как шум бесконечных систем и потоков, я слишком многое чувствую, я тяжело ранен... Вы пойдёте на Трою один…

— Какой ещё поход? — рассмеялся я.

Мой попутчик скрестил руки на груди и задумчиво смотрел в окно. Иногда вскидывал голову, словно его озаряла какая-то мысль, а после зачем-то взял свой конверт и, проверив его содержимое, бросил на скамейку где сидел.

Электрический нагреватель перестал работать, в вагоне стало ужасно холодно, меня знобило. Заметив, как я съёжился, Келли снова достал свою бутылку и, протянув её мне, сказал:

— Это спасёт вас!

Я сделал несколько больших глотков. По телу разлился жар крепкого алкоголя. Голова закружилась и потянуло в сон… Мне снилась обречённость встречи и расставание за праздничным столом. Обречённость Ахилла в бушлате охранника — тень его гения, за которой я прятался, страх перемен и расставание с прошлым. Стоит ли бояться пройденных станций большого пути, если каждая остановка наша?

…Мы с семьёй в доме Игоря, он представил свою супругу Ольгу, которая пригласила нас за праздничный стол. Игорь читал стихи, а Ольга положила голову на плечо мужа шепотом повторяя слова. Мне стало понятно, почему музыканты так плохо сегодня играли.

…Кто-то дёргал меня за плечо, наверное, перевозчик пришёл взять свою плату...

— Накрытый стол. Неяркий след

Клопа на розовых обоях.

Прощальный ужин. Мы с тобою.

Всё сказано. Вопросов нет.

Что ворошить, что тормошить

Ненужность запоздалой встречи.

Прощальное застолье. Вечер.

Всё решено. Пора спешить.

И удаляясь в полусне,

Я вспоминаю голос ломкий,

Сивушный запах самогонки

И тень разлуки на стене.

…На конечной станции меня тряс за плечо проверяющий. Игоря Келли не было. На скамейке рядом лежал крафтовый конверт. Заглянув в него, я обнаружил книгу Игоря, рукописи и ручку, очень похожую на ту, что в спешке забыл, уезжая из прежней квартиры.

Послесловие

Игорь Викторович Келли трагически погиб на железнодорожном переезде в Подмосковном Королёве: он попал под поезд 14 января 2012 года, умер в больнице, не приходя в сознание. Я никогда не был знаком с Игорем Келли. Мы с семьёй переехали в квартиру, где когда-то жил поэт. Там я нашёл конверт с тремя исписанными страницами — случайно уцелевшими рукописями, фотографиями, где он ещё молодой солдат Советской армии, и книгой, изданной Ольгой Рачинской уже после смерти писателя.