Попутчик, и прочие неприятности

Последний писк мыши прозвучал в тишине как выстрел. Я убрала палец с тачпада. Розовый заяц на экране застыл в вечной, сияющей улыбке. «Молодость в каждом тюбике!». Ирония этой фразы давила на грудную клетку. Мешала дышать.

Контент-план для крема «Ревитальикс» за пять тысяч рублей улетел в корпоративную бездну. Моя последняя рабочая задача. Конец.

Я медленно опустила крышку ноутбука. Щелчок прозвучал слишком громко в пустой комнате. Без мебели, без штор, без ковра. Голый пол и стены звенели эхом. Три картонные коробки у входной двери казались жалким наследием жизни длиной в двадцать восемь лет. Всё, что я решила взять с собой, умещалось в три куба гофрокартона. Остальное — продано, отдано, выброшено. Очищение. Или бегство. Разница стиралась с каждой оторванной от стены полкой.

На стенах остались призраки — бледные прямоугольники. Тот самый постер с бегущей по пляжу девушкой и подписью: «Твоя жизнь — твой главный проект». Мой проект теперь напоминал банкротство. Успешное, тихое, без зрителей.

Пахло пылью, одиночеством и краской, которую я так и не смыла с пальцев после покраски последней коробки.

Ноутбук вздрогнул, залился трелью входящего звонка. Zoom. Секунда паники — вдруг передумали? Потом холодное понимание. Это она. Прощальный цифровой обряд.

Я щелкнула по трепещущей иконке.

На экране всплыло лицо Марины. Моей начальницы. Идеально гладкое, будто выточенное из слоновой кости, с ресницами, накладными до небес, и улыбкой, отшлифованной на корпоративных тренингах.

— Майя, дорогая! Солнышко! — её голос полился, густой и сладкий, как сгущённое молоко. — Мы тут все в офисе просто не можем в это поверить. Такой талант! Такой креатив покидает нас!

Я заставила мышцы лица сократиться. Подняла уголки губ. Изобразила что-то среднее между благодарностью и легкой грустью. Мой последний, отрепетированный профессиональный навык.

— Спасибо, Марина. Мне тоже очень ценно время, проведённое в команде. Неоценимый опыт.

— Обязательно возвращайся к нам, если что! — её взгляд уплыл вправо, за край кадра, к чьей-то протянутой руке с документами. Лицо на секунду стало деловым и absent. — Ой, прости, меня срочно дергают на подпись. Целую! Лети на крыльях! Береги себя!

Её малиновые губы сложились в воздушный поцелуй. Экран сверкнул белым — и погас.

Тишина вернулась, но теперь она была иной. Окончательной. Цифровое рукопожатие. Фальшивое, как её объятья на корпоративах и мои еженедельные отчёты об «успешном вовлечении аудитории». Ни злости, ни печали, ни облегчения. Пустота, знакомая как вкус того самого фирменного кофе из автомата в офисе. Три года растворялись в ней без следа. Пустые метрики, пустые совещания, пустой Артём с его карьерным ростом и новой, откровенно блондинистой помощницей.

Я встала. Суставы хрустнули. Спина отозвалась тупой болью — наследие восьми часов в день в позе «склонённого над монитором страдальца». Сделала шаг. Взгляд упал на единственное живое существо в комнате. Фикус Бенджамина в пластиковом горшке у балконной двери. Пережил всё — мой переезд с Артёмом, наши ссоры, мои ночные бдения за работой. Листья покрылись слоем пыли, но упрямо держали зелёный цвет. Выживало.

— Ну что, дружище? — мой голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой пустоте. — Поехали?

Фикус безмолвствовал. Идеальный собеседник. Не спросит «зачем?», не скажет «ты с ума сошла». Просто будет молча терпеть мои авантюры.

Я надела рюкзак. Он, забитый под завязку, потянул плечи вниз с непривычной, пугающей тяжестью. Под лямками зашевелился холодный, скользкий червь страха. Что я делаю? Бросаю карьеру, пусть и дурацкую, но стабильную. Съёмную квартиру, пусть и безликую, но крышу над головой. Город, пусть и серый, но родной. Ради чего? Ради смутного, как акварельный сон, образа деревянного домика у воды. Ради идеи делать свечи — занятие, которое месяц назад было лишь хобби для снятия стресса. Ради воздуха, который, как обещали блоги, пахнет «настоящей жизнью». Великая романтика бегства в никуда.

Внутренний голос, тот самый, саркастичный и безжалостный, тут же врезал по мозгам: «Остаться? Чтобы завтра снова придумывать, как продать антивозрастной крем двадцатипятилетним? Чтобы смотреть, как Артём женится на той блондинке и выкладывает совместные фото из Бали с хештегом #моясчастье? Чтобы каждое утро просыпаться с одним вопросом: "Зачем?"»

Нет. Резанула мысль, острая и ясная. Лучше любая неизвестность. Лучше этот дрожащий страх, чем та знакомая, выстиранная до дыр, тошнотворная пустота. Пустота по цене пятьдесят тысяч в месяц плюс премии. Цена моей души, оказавшейся на распродаже.

Я вдохнула полной грудью — пахло пылью и будущим. Взяла фикус. Пластик горшка был шершавым, холодным. Растение оказалось на удивление тяжёлым. Корни жизни. Я открыла дверь в коридор. Пахло тлением, дешёвым освежителем «Лесная ягода» и жизнью абсолютно чужих людей.

Сделала шаг — и чуть не врезалась в соседа Игоря. Он тащил к мусоропроводу мой старый, свёрнутый в рулон коврик, а под мышкой у него болтался, как пленный, мой второй фикус. Тот, что «очищал воздух» в прихожей и благополучно забывался между приходом с работы и заказом еды.

— О, Майя! А я думал, ты уже укатила! — Игорь смущённо заёрзал, пытаясь перехватить коврик, готовый выскользнуть. — Решил место освободить. Этот цветок твой? Выглядит неживым, подумал, выкину.

Я уставилась на растение. Листья обвисли, по краям желтели. Из дырок в дне горшка сыпалась сухая, мёртвая земля. Брошенное. Не нужное. Прямо как я себя чувствовала с того самого дня в мае, когда Артём в нашем любимом коворкинге сказал: «Мы просто исчерпали друг друга, Май. Это естественный процесс». И ушёл, оставив меня с недопитым латте и счётом на столе.

Внутри что-то резко, болезненно дёрнулось. Не жалость к цветку. Животный, почти неконтролируемый протест. Принцип. Нельзя просто так взять и выкинуть то, что было твоим. Даже если оно засохло. Даже если оно — всего лишь глупый цветок в дешёвом пластиковом горшке из супермаркета.

— Он мой, — сказала я, и голос прозвучал неожиданно твёрдо, оставляя место только для факта. — Отдайте.

Игорь пожал плечами, лицо его выразило вселенскую неловкость от этой мелодрамы с растениями. Протянул горшок.

Теперь в моих руках оказалось два фикуса. Два немых, зелёных свидетеля моего краха и нового, дурацкого старта. Абсурдность ситуации достигла критической массы, сдавила виски. Я стою в коридоре бывшей квартиры с рюкзаком за спиной и двумя комнатными растениями на руках. Бегу из мегаполиса, сбегаю от всей прежней жизни, как героиня плохого road-movie. Это было настолько гротескно, что хотелось либо рыдать, либо хохотать.

И от этого гротеска страх вдруг лопнул, как мыльный пузырь. На его месте вскипела истерическая, кристально ясная решимость. Да, смешно. Да, нелепо. До слёз. Но это моё. Мой выбор. Мой билет в один конец. И два фикуса — моя свита, мой эскорт в эту неизвестность. Если уж бежать, то с пафосом, с зелёными спутниками!

Я кивнула Игорю, коротко, без улыбки. Прижала растения к уже нагруженной груди, чувствуя, как холодный пластик впивается в рёбра через тонкую ткань футболки. Развернулась и пошла к лестнице. Рюкзак тянул вниз, спина протестовала, но шаги отдавались в бетонной тишине подъезда чётко, громко, почти воинственно.

Дверь на улицу захлопнулась за спиной с глухим, финальным стуком. Город обрушился на меня всем своим весом — серый, пронизывающий до костей мокрый воздух, вечный гул машин, слепящие огни фар в начинающихся сумерках. Он не прощался. Он был декорацией, фоном, который теперь оставался за кадром. А я — внезапно, неожиданно для самой себя — стала главной героиней своего собственного, непонятного, нового сюжета. С двумя фикусами в руках и абсолютной, оглушительной пустотой в голове на месте внятного плана. Но и без единой мысли, без малейшего желания обернуться и вернуться.

Вокзал атаковал с порога. Грохот голосов, рёв динамиков, разносящий искажённые объявления, визг колёс тележек по кафелю — всё слилось в один оглушительный, хаотичный гул. Воздух был густым, тёплым и влажным — висел тяжёлой смесью запахов жареной выпечки, пота, ржавого металла и едкой хлорки, которой пытались залить это варево.

Я вжала фикусы в грудь, сделала из них живой, хрупкий щит, и шагнула в этот бурлящий поток. Людская река тут же подхватила, понесла, закрутила. Меня толкали, обходили, задевали острыми углами сумок и твёрдыми боками чемоданов. Мои новенькие белые кроссовки — символ чистого листа, купленные специально «на новую жизнь» — через десяток шагов превратились в грязно-серые. На мысках отпечатались чьи-то следы, пятна от непонятной жидкости.

Я пробивалась к гигантскому светящемуся табло, глаза прыгали по бесконечным строчкам с названиями городов, которые ничего для меня не значили. «Великие Луки». Искала цифры. Рейс 145. Цифры плыли, расплывались, двоились от усталости и нервного напряжения. 145... 14.05. Мозг щёлкнул, как замок с кодом. Четырнадцатое мая. Дата, выжженная внутри. День, когда Артём в нашем любимом, пахнущем дорогим кофе коворкинге положил свою руку на мою и сказал тихо, без злости, почти с сожалением: «Мы просто исчерпали ресурс, Май. Так бывает. Люди вырастают друг из друга». И ушёл, оставив меня с недопитым латте, холоднеющим в стакане, и счётом на столе, который я в итоге оплатила. Ирония судьбы? Дешёвый намёк вселенной? Или просто случайность, на которую мой воспалённый мозг накрутил смысл? Я решила считать это знаком. Добрым. Всё, что случается, — к лучшему. Так говорили все мотивационные посты, которые я когда-то писала.

Желудок скрутило от нервной дрожи, заурчало предательски громко. Требовался кофеин. Укол энергии. Хоть какая-то точка опоры в этом качающемся мире. Рядом маячил зелёный островок «Кофе с собой». Я протиснулась к стойке, чувствуя, как кто-то наступает мне на пятку.

— Капучино, средний, — бросила я бариста, девушке с пустым, выцветшим взглядом.

Она кивнула, не глядя, щёлкнула кнопкой на аппарате. Машина загрохотала, зашипела паром. Через минуту она протянула мне картонный стаканчик, обжигающий даже через гофру. Я сунула ей купюру, взяла сдачу, не считая. Отвернулась от стойки, сделала первый глоток, пробираясь сквозь толпу. Горькая, водянистая жижа обожгла язык. Отвратительно. Но это было хоть что-то. Я сделала второй глоток, и в этот момент чей-то невидимый, огромный рюкзак с силой толкнул меня между лопаток.

Я взвыла внутри, пошатнулась. Горячая жидкость хлестнула через край стакана, широким, грязно-коричневым потоком разлилась по ослепительно-белому мыску правого кроссовка. Попала на шнуровку, впиталась в ткань, оставила жирное, неотмываемое пятно.

Я замерла посреди потока. Уставилась на это идеальное, ужасающее пятно. На символ новой жизни, испорченный в первые же пятнадцать минут. Абсурд достиг такой кристальной, почти художественной чистоты, что внутри всё перевернулось, сжалось, а потом резко распрямилось. Сначала к горлу подкатил тугой, горячий ком, глаза застилала влажная пелена. Потом из груди вырвался звук — не плач, а сдавленный, хриплый, неуправляемый хохот. Истерика, поднимающаяся из самой глубины. Я стояла, трясясь, с двумя растениями в руках и дымящимся стаканом, и смеялась. Тихим, сумасшедшим, неостанавливаемым смехом.

— Ну конечно, — прошипела я сквозь смех в пространство, не видя лиц вокруг. — Карма. Чёртова карма за всех тех розовых зайчиков, пушистых единорогов и глянцевые обещания счастья в баночке!

Прохожие косятся, обходят широкой дугой, бросают странные взгляды. Сумасшедшая девка с цветами и кофе. Пусть думают. В этот момент мне было плевать. Абсолютно.

Смех иссяк так же внезапно, как начался. Откатился, оставив после себя вакуум и странное, холодное, почти металлическое спокойствие. Я перевела дух. Всё. Точка. Хватит. Нервничать, бояться, переживать из-за пятна на кроссовке — бессмысленно. Это пятно стало теперь не катастрофой, а первым трофеем. Боевым шрамом. Напоминанием, что путь начинается не с парадного входа, а со спотыкания о порог.

Я допила остатки холодного, отвратительного кофе до самого горького дна. Швырнула смятый стакан в ближайший переполненный бак. Смахнула с ресниц предательскую влагу — от смеха или отчаяния, уже не важно. Подняла голову. Взгляд, теперь ясный и острый, снова нашёл светящееся табло. Строка. Платформа 4. Рейс 145. Отправление через двадцать минут.

Я глубже втянула лямки рюкзака, перехватила фикусы, прижала их к себе так, чтобы не задеть прохожих. И пошла. Уже не пробивалась, не протискивалась. А разрезала толпу прямым, уверенным курсом. Цель была ясна. Кроссовок оттирать, вытирать, расстраиваться из-за него — не стала. Пусть пятно останется. Первая метка. Первая цена, заплаченная за билет в неизвестность.

Длинный, освещённый лампами дневного света коридор вывел к платформам. Здесь пахло уже иначе — дизельным выхлопом, холодным бетоном и свободой. Автобусы стояли в ряд, похожие на уставших, спящих металлических зверей. Я сверяла номера, и цифры наконец перестали прыгать. 142… 144… И вот он. 145. «Великие Луки — Сосновый Перевоз — Тихий Берег». Названия выстроились в строчку, звучали как заклинание, как обещание другого, незнакомого мира. Мира, где, возможно, не будет розовых зайчиков. И где, возможно, я смогу наконец услышать тишину. Собственную. Я сделала последний шаг к открытым дверям. Впереди ждала дорога. И теперь, с пятном на кроссовке и двумя фикусами в руках, я была готова её начать.

Холодное стекло окна приятно жгло лоб. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить рёв двигателя, но он проникал внутрь через вибрацию сиденья, отдавался в рёбрах глухим гулом. Десять часов пути. Десять часов ничего. Ни звонков, ни писем, ни необходимости улыбаться. Абсолютная тишина, прерываемая только стуком колёс по стыкам и храпом кого-то сзади. Это был не побег — это было растворение.

Я открыла глаза. За окном проплывали унылые поля, сменяемые редкими огоньками деревень. Сумерки сгущались, окрашивая всё в сизый, безнадёжный цвет. Я обхватила стакан с чаем — он уже остыл, оставил на картоне жирные разводы. Вода с привкусом пыли и металла. Я сделала глоток, поморщилась. Даже эта гадость казалась частью очищения. Как горькое лекарство.

Фикус на соседнем сиденье стоял неподвижно, его листья поникли от дорожной тряски. Второй, у моих ног, периодически поскрипывал горшком при каждом повороте. Моя зелёная свита. Два немых стража, охранявших моё одиночество. Я поймала себя на мысли, что разговариваю с ними в уме. Рассказывала о том, что видела за окном. О чём молчала уже год. «Вон видишь? Заброшенный завод. Похож на моего бывшего, — шептала я про себя, глядя на ржавые конструкции за забором. — Тоже когда-то работал, а теперь только вид портит». Это было слабоумием. Но в этой замкнутой капсуле, в этом движущемся гробу с салоном «под кожу», правила отменялись. Можно было сойти с ума на законных основаниях.

Я откинулась на спинку, уставилась в потолок с потёртой сеткой светильников. Вспомнила последний разговор с матерью. «Ты что, с ума сошла? В какую глушь? У тебя же карьера!» — её голос звенел в трубке, как сигнал тревоги. Карьера. Да. Карьера по созданию иллюзий для тех, кто мог их купить. Я продавала сон о совершенстве, сама просыпаясь каждое утро с тяжёлой головой и чувством, будто прожила чужой день.

В салоне запахло пирожком. Кто-то впереди развернул целлофановый пакет. Запах жареного лука и дешёвого фарша ударил в нос, смешался с ароматом пыли и моей тоски. Желудок предательски заурчал. Я не ела с утра. Нервы. Теперь они утихли, оставив после себя пустую, ноющую яму. Я порылась в рюкзаке, нашла смятую шоколадку. Разломила её, отломила кусок, положила на язык. Сладость показалась приторной, почти отвратительной. Но я заставила себя проглотить. Топливо. Надо было заправляться.

Резкий голос водителя, усиленный хриплым динамиком, заставил вздрогнуть:

— Господа, проверяем билеты. Все места по билетам. Свободных нет.

Лёгкая, знакомая дрожь пробежала по спине. Мой план. Мой хитрый, детский план с фикусом-захватчиком. Я наклонилась к рюкзаку, делая вид, что ищу что-то в боковом кармане. Всем видом, всей позой кричала: «Место занято! Занято мной, моими проблемами и моим молчаливым растением! Проходите мимо!»

Я украдкой наблюдала за проходом. Парочка студентов где-то сзади что-то оживлённо обсуждала. Бабушка с тележкой жевала тот самый пирожок. Мир продолжал жить своей жизней, не обращая на меня внимания. И это было прекрасно.

Дверь в передней части автобуса с шипением отъехала в сторону. В салон ворвалась струя ледяного, свежего воздуха, и тут же за ним — последний пассажир.

Мужчина. Лет тридцати. Тёмная, немаркая куртка, простые джинсы. Никаких ярких аксессуаров, никакого намёка на стиль или его отсутствие. Полная нейтральность. В одной руке — чёрный, практичного вида рюкзак, не новый, но крепкий. В другой — бумажный стаканчик, из которого валил лёгкий пар.

Он на секунду замер у водителя, что-то сказал, кинул. Сверился с экраном телефона, поднял взгляд, пробежался им по салону. Взгляд был не блуждающим, а сканирующим. Целевым. Он искал своё место.

И пошёл по проходу. Шаг у него был лёгкий, но чёткий. Не спешил, но и не тянул время. Подошёл к ряду с гитаристами, сверился с номерами, прошёл дальше. Бабушка с тележкой мелькнула в проёме между креслами. Он кивнул ей, вежливо посторонился.

Сердце начало стучать где-то в висках. Глупо. Абсолютно глупо. Мест много. Пол-автобуса пустует.

Он приближался. Я видела его отражение в тёмном стекле — смутные черты, тёмные волосы, чуть растрёпанные. Сосредоточенное выражение лица. Он смотрел на номера над сиденьями, затем опускал взгляд, сверяя.

Его тень легла на спинку моего кресла. Холодок пробежал по спине, хотя в салоне было душно.

Он остановился. Прямо напротив моего ряда.

Я застыла, не дыша. Периферией зрения видела его джинсы, тёмные ботинки. Он снова посмотрел на телефон. Потом поднял голову и уставился прямо на номер над нами — 12B. Потом его взгляд опустился. На мое сиденье. На соседнее. На фикус, который восседал там с видом полноправного владельца.

Время замедлилось. Шум двигателя отдалился, превратившись в фоновый гул. Я слышала, как хрустит целлофан у бабушки, как студент щиплет струну. Слышала собственное громкое сердцебиение.

Он откашлялся. Негромко, вежливо.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Мой план, моя крепость из одиночества — они рушились в первую же полноценную минуту пути. Глупая, детская уловка с растением разбивалась о реальность в виде человека с билетом.

Я медленно, будто против воли, повернула голову.

Он стоял в проходе, слегка наклонившись, чтобы не задеть потолок. Невысокий, но какой-то… плотно сбитый. Не толстый, а собранный. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем принято в офисах, растрёпаны дорогой. Лицо — не броское, но с чёткими чертами. Лоб, нос, подбородок — всё будто выверено, лишнего ничего. И глаза. Тёмные, смотрящие прямо. Не оценивающе, не любопытно. Констатирующе. Как будто он уже всё просканировал и составил предварительное заключение.

— Извините.

Голос оказался ниже, чем я ожидала. Спокойный. Ровный. Без следов раздражения или нетерпения. В нём была какая-то усталая вежливость.

— Похоже, у нас одно место на двоих. Или, простите, втроём?

Он кивнул на фикус. В уголке его губ дрогнула едва заметная мышца. Не улыбка. Скорее, намёк на неё. Тень иронии, промелькнувшая и сразу погашенная.

Я почувствовала, как жар бросился мне в лицо. От неловкости, от злости на него, на себя, на всю эту ситуацию.

— Растение не считается за пассажира, — выпалила я, и мой голос прозвучал резко, почти дерзко. Фальшиво. — Это мой… терапевт.

Он поднял бровь. Миллиметр. Не больше.

— Понимаю. Но водитель, кажется, считает иначе. Можно я…?

Он сделал полшага вперёд. От него потянуло слабым запахом кофе из стаканчика, свежим, морозным воздухом, зацепившимся за одежду, и ещё чем-то нейтральным, чистым. Не парфюмом. Мылом или просто… чистотой.

Мой мозг лихорадочно соображал. Упираться? Сказать, что мне плохо? Но он смотрел на меня этими спокойными, всё понимающими глазами, и всякая ложь казалась мелкой и жалкой.

Я задержала дыхание, потом сдалась. Без сил откинулась в своё кресло, сгребла фикус с сиденья и поставила его себе на колени. Земля из горшка посыпалась на мои новые, уже испорченные коричневым пятном кроссовки.

— Проходите.

— Спасибо.

Он ловко, одним движением снял рюкзак с плеча, не задев меня, поставил его на пол между своими ногами, аккуратно подвинув мой второй фикус. Разместился на сиденье. Движения экономичные, точные. Между нами оставалось сантиметров тридцать свободного пластика, но они внезапно стали пропастью. Неловкой, наэлектризованной тишиной.

Он достал из кармана наушники, воткнул их в уши, уставился в своё окно. Всё. Сеанс связи завершён. Мир снова сжался до размеров моего кресла, но теперь в нём было его присутствие. Немое, но ощутимое, как давление перед грозой.

Я прижала к груди горшок с фикусом. Листья пахли пылью и чем-то зелёным, жизненным. Я смотрела в своё окно, но видела только смутное отражение его профиля. Чёткий, сосредоточенный. Он не ёрзал, не вздыхал, не пытался завязать разговор. Просто существовал. Нагло, бесцеремонно заняв половину моего кокона. Его спокойствие было оскорбительным. Оно кричало: «Я здесь, и это нормально. Принимай».

Автобус тронулся, выехал со стоянки, нырнул в вечерний поток машин. Город за окном начал проплывать мимо — рекламные щиты, подсвеченные окна офисов, люди на остановках. Я старалась дышать ровно, но воздух казался густым.

Рядом тихо щёлкнул замок его рюкзака. Я краем глаза увидела, как он достал ноутбук. Не новенький, сверкающий хромом, а матовый, потёртый на углах, с наклейкой какого-то конференции, почти стёршейся. Поставил на откидной столик. Открыл. Экран вспыхнул холодным синим светом, осветил его руки. Руки чистые, с ровными, не обкубанными ногтями. Пальцы длинные, подвижные. Не руки офисного планктона, который только и делает, что тыкает в клавиатуру. На одной из них, ближе к запястью, виднелся тонкий, светлый шрам. Старый, уже заживший.

Он что-то печатал. Быстро, не глядя на клавиатуру. Между бровей залегла мелкая вертикальная складка концентрации. Внутренний голос тут же начал анализировать, раскладывать по полочкам, чтобы как-то обуздать нарастающее раздражение. Фрилансер. Кодер. Убежал поработать в тишине, подальше от офиса, жены, кричащих детей. Наверное, у него тоже есть план. Только выглядит этот план менее идиотским, чем мой побег с двумя фикусами и смутной мечтой о свечах.

Я отвернулась, притворилась, что сплю. Прикрыла глаза, но наблюдала через ресницы. Он печатал ещё несколько минут, потом резко остановился. Откинулся на спинку кресла, закрыл ноутбук с недовольным, чуть слышным щелчком. Складка между бровей не исчезла. Он убрал ноутбук в рюкзак, снова уставился в окно, но взгляд его был расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя. Не на пейзаж, а на что-то своё. На лице — не усталость, а какое-то глухое, знакомое раздражение. Чувство, когда ты делаешь всё правильно, а всё равно всё не так.

И в этот момент первые, редкие снежинки ударили в стекло. Сначала одна, прилипла, растаяла, оставив мокрый след. Потом другая. Через минуту их стало десятки. Они кружились в свете фонарей, белые, невесомые, предательски красивые. За окном мир начал медленно, но верно превращаться в чёрно-белое, размытое пятно.

По радио в кабине водителя что-то захрипело. Голос, не наш шофёр, сказал что-то отрывистое, тревожное. Я разобрала только обрывки: «...снежный фронт...», «...резкое ухудшение...», «...осторожность...». В салоне на секунду повисла напряжённая тишина. Потом студент с гитарой нервно засмеялся, шутка не дошла до конца.

Вот и прекрасно. План «тихое одиночество» благополучно похоронили в первые пять минут. Теперь ещё и стихия решила подключиться к всеобщему издевательству над моими планами.

Я закрыла глаза по-настоящему. Под рёв двигателя и завывание нарастающего ветра за окном я пыталась убедить себя, что всё к лучшему. Что метель — это романтично. Что это приключение. А сосед-айтишник — просто фон, декорация, неодушевлённый предмет. Скоро он выйдет на своей остановке, и я снова останусь одна. Но его присутствие жгло мой бок, как маленькая, тёплая точка неудобства. И точка эта, как и снег за окном, лишь набирала силу, готовясь перерасти во что-то большее. Во что-то, что уже нельзя было игнорировать.

Его присутствие было физически ощутимым. Я сидела, зажатая между холодным стеклом и теплом его плеча, которое отделяли какие-то жалкие сантиметры. Он вставил наушники, но я слышала приглушенный, тонкий писк оттуда — техно или эмбиент, что-то без слов и чёткого ритма. Он уставился в своё окно, но я видела в отражении, как его зрачки не следят за мелькающими огнями, а смотрят в одну точку, застывшие. В его профиле читалось не умиротворение, а глухое, запертое внутри напряжение. Знакомое мне состояние, когда мозг перегружен и выдаёт только фоновый шум раздражения.

Я прижала фикус на коленях крепче. Листья пахли пылью и квартирой, которую я только что покинула. Этот запах казался теперь чужим, как аромат из прошлой жизни. Я сосредоточилась на дыхании. Вдох — пахнет старым пластиком сиденья и его кофе. Выдох — пытаюсь вытолкнуть ком неловкости из горла. Это не работало. Он занимал не только половину сиденья, но и половину моего пространства для манёвра. Моё бегство в одиночестве было грубо нарушено. Теперь это было бегство с попутчиком-циником, который умудрился за минуту увидеть всю мою детскую уловку с растением.

Я краем глаза снова изучила его руки. Они лежали на коленях, пальцы спокойно сложены. Те самые, с тонким шрамом. Ни колец, ни следов от них. Холостяк? Или просто не любит украшения? Его куртка была хорошего кроя, но не новая, ткань на локтях слегка лоснилась. Рюкзак — тот самый, матовый, потертый — стоял у его ног. Дорогая модель, я узнала логотип. Но ей явно пользовались, таскали, не берегли. Противоречие. Как и он сам: спокойная уверенность, но взгляд, полный какой-то внутренней усталости. Беженец, как и я. Только, наверное, от чего-то более конкретного, чем общая тоска.

Автобус нырнул в длинный тоннель. Свет в салоне на мгновение погас, и в темноте его отражение в стекле исчезло. Остался только тёплый силуэт рядом, его дыхание, чуть более глубокое, чем моё. Я зажмурилась, пытаясь представить, что я одна. Но иллюзия не сработала. Его энергетическое поле было слишком плотным, слишком… реальным. Он не был фоном. Он был помехой. Препятствием номер один на моём новом пути.

Когда свет зажёгся снова, я увидела первые снежинки. Одна прилипла к стеклу прямо перед моим лицом, идеально шестиугольная, хрупкая. Прожила секунду и растаяла, оставив жирную каплю. Потом ещё. И ещё. За окном ночная тьма начала заполняться белыми, мельтешащими точками. Сначала редко, потом гуще. Они кружили в свете фонарей, безумный, красивый танец. Я уставилась на них, заворожённая. Метель. В прогнозе ничего не было. Или я не смотрела?

В салоне кто-то громко чихнул. Бабушка с тележкой начала копаться в сумке, шурша целлофаном. Но общий гул стих, сменившись настороженным вниманием. Все смотрели в окна. Дорога, ещё минуту назад чёрная и чёткая, теперь расплывалась в молочной мути. Фары автобуса выхватывали из тьмы лишь бешеный вихрь снежинок и размытые очертания обочины.

И тут по радио в кабине что-то захрипело, треснуло. Голос, не наш шофёр, прорвался сквозь помехи — отрывистый, официальный, с плохо скрытой тревогой: «...всем экипажам на участке 205-й... снежный фронт... резкое ухудшение... видимость ноль... рекомендовано...»

Последнее слово потонуло в шипении. Наступила тишина, густая, как вата. Потом студент с гитарой сзади нервно захихикал, но смешок тут же оборвался. Водитель что-то пробормотал себе под нос, его силуэт за рулём наклонился вперёд.

Моё сердце, только-только успокоившееся, снова заколотилось, застучало в висках. Это уже не было абстрактной неприятностью вроде пятна на кроссовке или назойливого соседа. Это была настоящая, физическая угроза. Мы в автобусе. Посреди трассы. В метель, которая с каждой секундой загущалась. Мысли понеслись обвалом: сугробы, занос, авария, холод, ожидание помощи часами...

Я посмотрела на своего попутчика. Он уже снял наушники, свёл их в аккуратный круг и сунул в каркан. Не повернул головы, но всё его тело было теперь ориентировано вперёд. Лёгкий наклон к лобовому стеклу, руки лежат на коленях, но пальцы не сплетены, а слегка согнуты, готовые к движению. Лицо в полутьме было спокойным, но не расслабленным. Сосредоточенным. Как у хирурга перед сложной операцией или у пилота перед посадкой в шторм. Он оценивал ситуацию. Без паники. Без лишних движений. Его спокойствие в этот момент казалось не просто раздражающим, а каким-то нечеловеческим. Как он может?

Автобус резко сбавил скорость. Рычание двигателя сменилось тяжёлым, недовольным гулом. Колёса теперь шли по снегу с противным, цепким хрустом, который отдавался вибрацией в полу. Нас начало слегка покачивать. Кто-то сзади ахнул. Я вцепилась пальцами в край сиденья, почувствовав, как ногти впиваются в потёртый велюр.

И в этот момент автобус дёрнулся, занесло немного вбок. Фикус на моих коленях подпрыгнул, выскользнул из ослабевших рук и полетел в проход.

Время замедлилось. Я увидела, как горшок описывает в воздухе дугу, как земля начинает высыпаться, как зелёные листья мелькают в жёлтом свете салона. Внутри что-то обожгло — не страх за растение, а стыд. Стыд за свою неуклюжесть, за то, что в кризисной ситуации я теряю даже это. И злость. На себя. На метель. На него.

Его рука метнулась вниз раньше, чем моя мысль успела оформиться в команду. Быстро, точно, без суеты. Он не вскрикнул, не сделал резкого движения всем телом. Просто протянул руку — и поймал горшок за дно, за секунду до того, как тот грохнулся о металлический порог прохода. Земля посыпалась ему на ботинок.

Он замер на секунду, потом плавно развернул горшок и протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. Его кожа была прохладной, сухой, твёрдой. Удар тока от неожиданности прошёл по моей руке до локтя.

Я взяла фикус, прижала к груди. Голос не слушался, в горле пересохло.

— Спасибо, — прохрипела я наконец.

— Не за что.

Он вытер ладонь о брюки, стряхивая землю. Его взгляд скользнул по растению, потом поднялся на моё лицо. В его тёмных глазах не было насмешки. Не было и утешения. Была та же спокойная констатация факта, как и раньше. Но теперь в ней читалось что-то ещё. Небольшое, едва уловимое.

— Он… эмоционально нестабилен? — спросил он тем же ровным тоном, каким спрашивал бы о версии операционной системы.

Вопрос был настолько нелеп, настолько не к месту, что моё раздражение треснуло по шву. Не от злости, а от абсурда. От столкновения этой ледяной катастрофы за окном и его сухого, точного сарказма.

— Да, — выдавила я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривую улыбку. — Особенно в метель. Панические атаки. Прописал ему валерьянку, но он принципиально не пьёт.

Уголок его губ дрогнул. На этот раз определённо. Почти улыбка. Короткая, мгновенная, тут же погашенная. Но она была.

— Вижу. У вас хороший вкус на попутчиков. Животные и растения — куда надёжнее.

Он повернулся обратно к своему окну, как будто ничего не произошло. Как будто не спас моего «терапевта» от гибели и не обменялся со мной парой дурацких реплик посреди нарастающей бури.

А автобус в это время окончательно сдался. Он медленно, со скрежетом съехал на обочину, кренился на ухабе и замер. Двигатель продолжал работать, но было ясно — это агония. Дальше не проехать. Снег заметал лобовое стекло быстрее, чем дворники, работающие на максимальной скорости, успевали его счищать. Мы оказались в белой ловушке.

И в этот момент враждебность к нему внутри меня дала глубокую трещину. Она не исчезла, нет. Но перед лицом этой общей, физической, гораздо более серьёзной беды, он перестал быть просто наглым нарушителем моего покоя. Он стал… соучастником. Человеком, который, как и я, сидел в этом металлическом ящике посреди разбушевавшейся стихии. И который, в отличие от меня, не поддавался панике. А это, как ни крути, было ценно. Почти так же ценно, как и его умение ловить летающие фикусы.