Порченая

— Так-то ты расплатилась с нами за хлеб и кров, паскудница! Ни стыда, ни совести у тебя нету, — голосила мать и за волосы волокла упиравшуюся Заряну на улицу. — Поглядите, люди добрые, какую змеюку пригрели мы на груди — похабницу бесстыжую!

Морозец уже прихватил осеннее жижево сверху, и лёд крошился острыми осколками под босыми ногами рыдавшей девицы.

— Вот! — её толкнули в грудь посреди дороги, и она не удержалась, упала ничком прямо в колёсную колдобину. Грязная, мокрая рубашка облепила тонкий стан, не скрывая более выпиравшего живота. Заряна вскинулась испуганно, озираясь кругом, но родители — красная от злости мать и суровый, как камень, отец — замерли возле калитки, преграждая ей путь обратно.

— Чтоб ноги твоей больше не было в нашем доме! Не позволим позорить нас пузом нагулянным и дитём прижитым. Ступай на все четыре стороны!

Сельчане, привлечённые криками, слетались вороньём, огораживая жадным до зрелищ частоколом место скорбного происшествия — родители выгоняли из дому блудную дочь, понёсшую до замужества. Сама она, промокшая и растрёпанная, похожая на выпавшего из гнездовья птенца, сидела прямо в мутной луже, прижимая руки к груди и отчаянно шаря по собравшимся ищущим взглядом.

Кто-то выкрикнул непотребное слово, указывая пальцем на скорчившуюся посередь дороги несчастную — и следом в неё полетел ком глины. По толпе пронёсся гул одобрения, со всех сторон зазвучали злые выкрики, смешки, проклятия... Рядом с Заряной в грязную воду упал увесистый камень, заставив её взвизгнуть и отскочить в сторону, веселя и распаляя тем самым охочий до развлечений народ.

Она дёрнулась было в сторону, туда, где за первыми рядами самых любопытных ротозеев виднелась кудрявая макушка Радима, того самого, кто подкараулил её, возвращавшуюся из лесу, и затащил в сарай. Углядел он её ещё в березняке, ранним утром, когда корзина и наполовину не наполнилась собранной ягодой. Заряна заметила в кустах тёмную фигуру, но поодаль маячили другие собиратели, поэтому она, помятуя крутой нрав матери, порученное занятие не бросила и послушно продолжила обирать малину до самого полудня. А после, прижимая увесистую ношу к животу, мелкими перебежками потрусила домой, спеша выйти на большую дорогу.

Именно там, на заднем дворе мельницы, её и дождался Радим, единственный сын мельника, налетел неотвратимой судьбой и поволок в укрытие, где и случился постыдный грех... Сама она не соображала ничего от страха и в себя пришла лишь тогда, когда её окатили холодной водой ниже пояса и бросили кусок рогожи для утирания.

— Проболтаешься кому — скажу, что ты сама ко мне бегала, ещё с прошлого года. Поняла? — Радим, получивший своё, на раздавленную страшным осознанием Заряну смотрел свысока, с презрением, и выговаривал нехотя, через губу. — А теперь одевайся и поди отсюдова. И чтоб я тебя здесь больше не видел, бесстыдницу.

— Да как же это? — от возмущения в груди перехватило дыхание. — Ты же сам... Сам! Сам меня сюда затащил и к близости принудил... А теперь выкидываешь прочь, как котёнка паршивого. Не бери грех на душу, Радим, присылай сватов.

— Ишь чего захотела! Порченых девиц замуж не берут, только порядочных и честь блюдущих, — он поднял указательный палец вверх, — как предки завещали, так мы и делаем. Бесчестную я под венец не поведу — и мечтать забудь.

— Да ты сам цветок сорвал, что же теперь отпираешься? — закричала Заряна в отчаянии. — А если я понесу после этого? Тоже скажешь, не твоих рук дело?

— Честные девки дома сидят, под семью замками, а не по лесам в одиночку шастают. Сама виновата, тебе и ответ держать — а моё дело маленькое. Всех, с кем якшался, замуж не возьмёшь, — Радим подхватил её под локоть и поволок на улицу. — Если что, к колдуну сбегаешь. Он тебе травки даст, чтобы плод скинуть. Это теперь не моя забота, сама со своими бабьими делами разбирайся.

От грубых пальцев на коже остались синяки, которые пришлось потом прятать под длинными рукавами рубахи, но само происшествие в тайне сохранить не удалось. Пусть не заметила мать надорванный ворот рубахи, постыдный грех дал о себе знать по осени растущим животом. Вот тогда-то и взъярилась она на непутёвую дочь, оттаскала за волосы и по щекам отхлестала, вымещая злобу на не смевшей перечить и защищаться Заряне. А потом и вовсе велела убираться из дому — так же, как и Радим ранее — вытащила на улицу и устроила непотребство на глазах собравшейся толпы.

Мысли в голове путались, шум и голоса сельчан гулом звучали в ушах, но осознание сказанного и сделанного било в набат: она теперь изгой, отвергнутая Радимом, выгнанная из родительского дома, ненавидимая всеми сельчанами. Тут же в памяти всплыли образы из далёкого детства, когда Заряна, совсем ещё маленькая и не понимавшая сути происходящего, с открытым ртом наблюдала похожую картину на соседней улице. Простоволосая пузатая девка брела по дороге, невидящим взглядом уставившись в багряный горизонт, а со всех сторон в неё летели палки, камни и коровьи лепёшки. Она падала, поднималась — и опять продолжала свой скорбный путь за околицу.

Потом тело её, посинелое и распухшее до неузнаваемости, достали из реки рыбаки, зацепившись багром за рубаху. И никто по ней не плакал, не устраивал поминального обеда — выкопали за кладбищенской оградой яму и свалили туда, как собаку, вместе с нерождённым дитём в животе. И ни таблички, ни могильного камня не потрудились приладить поверх насыпанного холмика, стирая всю память о непутёвой девице, посмевшей нарушить вековые устои и запятнать плотским грехом свою честь.

Почему-то именно сейчас, когда она сидела в ледяной воде, а по спине, плечам и голове то и дело приходились удары от летевшего в неё сора, Заряне припомнился тот давний случай вместе с печальным исходом. Она снова нашла взглядом знакомое лицо Радима, всё ещё надеясь на его порядочность, но тот так же, как остальные, кривился в отвращении и громко выкрикивал злые слова проклятия... Неужели ей теперь одна дорога? За околицу и в лес, где её растерзают дикие звери? Или до реки, которая ещё не успела сковаться льдом и заберёт её жизнь быстро и без боли? А как же ребёнок? Пусть от случайной связи, а не от законного мужа, но он уже жил у неё внутри, и у Заряны не было права забирать и его жизнь тоже.

— Невиноватая я! — выкрикнула она дрожащим голосом. — Меня снасилили!

И тем самым вызвала взрыв хохота среди собравшихся сельчан. Только родители не смеялись: мать трясла кулаками от бессильной ярости, а отец подлетел к ней и схватил за шею, как курёнка.

— Не смей лгать, паскудница, — закричал он, пережимая ей горло мозолистыми пальцами, — покуда я тебя не придушил прямо здесь!

Заряна смотрела в налитые кровью глаза и твердила, как заведённая:

— Невиноватая я, невиноватая...

Хлёсткая оплеуха прервала её на полуслове, и она вновь упала в грязь, утирая кровь с разбитых губ.

— Лучше бы прибил на месте, чем вот так издеваться, — прошептала она. — Нет моей вины. Невиновна я...

В бок влетел носок сапога, заставляя свернуться ежом в попытке защитить живот. Сельчане оживились, предвкушая редкую забаву: не каждый день увидишь, как отец забивает до смерти непутёвую дочь. Обычно таких девиц отпускали с позором, и до смертоубийства не доходило, но эта разгневала родителя и должна была понести наказание за непочтительность. И чтоб другим неповадно было.

Каждый удар сопровождался общим выкриком; исступлённо напрягались глотки, стучали в подмёрзшую земли сапоги и лапти, тоненько вскрикивала избиваемая Заряна... Внезапно всё вокруг стихло, и наступила тишина.

Она растопырила пальцы и осмотрелась сквозь щёлочку: в одном месте кольцо стервятников расступилось, пропуская вперёд высокую фигуру в чёрном балахоне. Лицо пришедшего было скрыто капюшоном, но Заряне с её места были видны борода и часть носа человека, который никогда не принимал участия в сельских сходках, не закупался с ярмарочных обозов и вообще не появлялся в селе без особого приглашения, но который был известен всем от мала до велика.

Он жил за околицей, в одиноком домишке на краю леса, и без сильной нужды никто не осмеливался нарушать его покой. Только далеко за полночь можно было заметить мелькнувшую у забора бабу, которая не побоялась Божьего гнева и наведалась с надобой, замотавши лицо от случайных взглядов. Да и мужики захаживали: кто оберег от разбойников просил сделать, а кому недруга извести пожелалось...

Про него разное болтали по селу; сплетни передавались по кругу, обрастая в пути совсем уж невозможными деталями, но неизменно приводили в ужас недалёких сельчан. Поэтому и сторонились они тёмной фигуры, испуганно переходя на другую сторону улицы при виде мелькнувшего вдали чёрного капюшона. Даже блажной печник, повредившийся в уме после пьяной драки и временами бегавший по селу в чём мать родила, не пугал их безумными выходками так, как этот редкий гость, ненавидимый и почитаемый одновременно.

В село пожаловал колдун.