Пороги Тьмы

Дорога тянулась бесконечной серой лентой, разрезая зимние поля пополам. Михаил смотрел на полосу отчуждения, на редкие деревья, которые мелькали за окном фуры, и чувствовал только одно: желание закрыть глаза. За спиной осталось восемьсот километров, впереди — последние двадцать.

Он потянулся к магнитоле, щелкнул включить радио. Из динамиков полился голос дикторши — спокойный, профессиональный, почти скучающий. Он слушал краем уха, думая только о душе, о горячем чае, о том, как бросит вещи в прихожей и рухнет на диван. Лена будет в школе, так что тишина в квартире гарантирована.

«...вспышка неизвестного заболевания зафиксирована в трех регионах. По предварительным данным, симптомы включают галлюцинации, потерю сознания и временную утрату речевых функций. Министерство здравоохранения призывает граждан сохранять спокойствие и не заниматься самолечением...»

Михаил переключил на другую волну. Там играла музыка. Он оставил так.

Фура въехала в город. Снег здесь был грязным, перемешанным с песком и сажей. Дома потемнели от выхлопных газов. Он проехал мимо гипермаркета, мимо автосалона с надувным человеком, который бездумно размахивал руками, мимо остановки, где люди ждали автобус, кутаясь в воротники. Обычный день. Обычный город.

Парковка у дома была почти пустой. Он припарковал фуру, выключил двигатель, и в кабине стало тихо. Только где-то далеко выла сирена — то ли скорая, то ли полиция. Михаил подумал, что не слышал сирен так близко уже давно. Обычно это было что-то фоновое, где-то на границе восприятия. А сейчас — громко. Близко.

Он вылез из кабины, потянулся, хрустнув спиной. Рюкзак с вещами перекинул через плечо, ключи достал из кармана куртки. Подъезд пахнул кошачьей мочой и табаком. Лифт не работал — как обычно. Три пролета пешком.

Квартира встретила его тишиной. Он бросил ключи в миску на тумбочке, скинул ботинки, прошел на кухню. На столе стояла тарелка с нетронутой едой, накрытая другой тарелкой. Лена оставила ужин. Он улыбнулся — дочь уже в том возрасте, когда готовить для отца она считала то ли обязанностью, то ли способом показать, что она взрослая. И то, и другое было приятно.

Он включил чайник, достал кружку. Телевизор в комнате щелкнул сам собой — или ему показалось? — и заговорил голосом диктора:

«...число зараженных растет. По последним данным, более двух тысяч человек госпитализированы. Симптомы заболевания включают сильные галлюцинации, потерю ориентации в пространстве и кратковременные провалы в памяти. Врачи отмечают, что на начальной стадии пациенты часто видят умерших родственников или говорят с несуществующими людьми...»

Михаил выключил телевизор. Не хотелось слушать про болезни после недели в дороге. Он заварил чай, налил в кружку, сделал глоток. Чай был холодным — чайник, видимо, не включился. Или он забыл его включить. Усталость брала свое.

Он допил холодный чай, поставил кружку в раковину и побрел в спальню. Рюкзак упал на пол. Одежда полетела на стул. Он рухнул на кровать, чувствуя, как матрас принимает его тело, как расслабляются мышцы спины, как веки становятся тяжелыми.

В последний момент перед сном он подумал: Лена должна была прийти из школы два часа назад. Но, может быть, задержалась у подруги. Или пошла в кино. Она в том возрасте. Да и телефон... телефон он не проверял.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.

---

Проснулся он от звука. Какого — не понял сразу. Что-то между скрипом и стоном. Михаил приподнялся на локте, прислушался. В квартире было тихо. Темно. За окном — черное небо, ни одного огня. Фонари во дворе не горели. Странно.

Он посмотрел на часы на тумбочке. Половина третьего ночи.

Звук повторился. Из коридора. Глухой, протяжный стон, похожий на тот, что издают животные, попавшие в капкан. Сердце Михаила пропустило удар.

— Лена? — позвал он хриплым со сна голосом.

Стон оборвался. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Михаил встал, нашарил ногами тапки, вышел в коридор. Дверь в комнату дочери была закрыта. Обычно она оставляла ее приоткрытой, чтобы свет из коридора не проникал внутрь, но сейчас дверь была заперта на щеколду, которую он сам установил год назад, когда Лена пожаловалась, что ей страшно одной.

— Лена, ты спишь? — постучал он.

Ни ответа. Ни звука.

Он дернул ручку. Заперто. Постучал сильнее.

— Лена!

Из-за двери донеслось. Что-то между вздохом и всхлипом. А потом — голос. Ее голос. Но какой-то чужой, далекий, будто она говорила из другой комнаты, хотя стояла за дверью.

— Папа... я не могу... они говорят...

— Кто говорит? Открой дверь!

— Я не могу... они говорят, что ты... что тебя нет... что ты не приехал...

Михаил ударил плечом в дверь. Щеколда треснула, но не поддалась. Он ударил еще раз, еще. С третьего раза дверь распахнулась, и он влетел в комнату, едва не упав.

Лена сидела на кровати, обхватив колени руками. Свет уличных фонарей не проникал в окно — фонари не работали, — но Михаил видел ее лицо в тусклом свете, который пробивался из коридора. Она была бледной, очень бледной, с темными кругами под глазами. Губы шевелились, но звука не было.

— Лена? — он подошел ближе, опустился на корточки перед кроватью. — Дочка, что случилось?

Она посмотрела на него. Взгляд был пустым, стеклянным, как у куклы. Но потом что-то щелкнуло, и она моргнула, и в глазах появилось узнавание.

— Папа? — голос был слабым, детским, совсем не таким, как у шестнадцатилетней девушки. — Ты... ты правда приехал?

— Конечно, приехал. Я здесь. Что случилось? Ты заболела?

Она покачала головой, но движения были странными — слишком резкими, слишком механическими.

— Я видела маму, — сказала она. — Она приходила. Сидела на кухне. Говорила со мной.

У Михаила похолодело внутри. Мать Лены, его жена, умерла три года назад от рака. Быстро, страшно, без шанса.

— Лена, мамы нет. Ты знаешь.

— Она говорила, что ты не вернешься. Что ты бросил нас. Что я должна... что я должна пойти с ней.

— Это сон. Просто сон.

— Я не спала, — сказала Лена, и в ее голосе появилась нотка истерики. — Я не спала, папа. Я сидела здесь, смотрела в стену, а она сидела на кухне и говорила. И другие... другие тоже говорили. Я их не знаю, но они говорили.

Михаил обнял дочь. Тело у нее было горячим, слишком горячим. Он прижал ладонь к ее лбу — жар.

— У тебя температура. Я вызову врача.

— Не надо, — она вцепилась в его руку с неожиданной силой. — Не надо никому звонить. Не уходи.

— Я никуда не уйду. Я с тобой.

Он уложил ее обратно на подушку, укрыл одеялом. Она смотрела на него, и в ее глазах постепенно гас страх, уступая место изнеможению.

— Поспи, — сказал он. — Я буду рядом.

Она закрыла глаза. Дыхание стало ровнее, но оставалось тяжелым, прерывистым. Михаил сидел на краю кровати, гладил ее по волосам и думал о том, что ему говорили по радио. Вспышка неизвестного заболевания. Галлюцинации. Потеря сознания.

Он достал телефон и решил сначала посмотреть, что пишут в новостях.

Экран загорелся. Сорок пропущенных вызов. Три от Лены, остальные — от напарника, от диспетчера, от незнакомых номеров. Смс-сообщения навалились кучей: «Ты где?», «Возвращайся», «Трассы перекрыты», «Не въезжай в город».

Он открыл новостную ленту. Заголовки сменяли друг друга с пугающей скоростью:

«Золотая плесень: число зараженных превысило двести тысяч по стране».

«Военные введены в пятнадцать регионов. Трассы перекрыты. Границы закрыты».

«ВОЗ присвоил максимальную категорию уровня угрозы . Вакцины на данный момент нет».

Он нашел видео, снятое дроном над соседним городом. Улицы покрыты золотистой сетью, фигуры людей стоят неподвижно, некоторые уже вросли в мицелий, превратившись в часть огромного организма. Город выглядел не захваченным, а переваренным.

В комментариях под видео — паника. Кто-то писал, что правительство готовит «зачистку» зараженных зон с воздуха. Кто-то — что эпидемия началась одновременно в трех странах, и никто не знает источник.

Михаил закрыл телефон и руки его дрожали. Он посмотрел на Лену. Она спала металась, что-то шептала, иногда вскрикивала — сон был беспокойным.

Он открыл телефон снова, набрал номер скорой. Тишина в трубке. Ни гудков, ни автоответчика, просто тишина.

Набрал номер напарника. Длинные гудки, щелчок, и голос — : «Абонент временно недоступен, перезвоните позже».

Михаил опустил телефон на колени. Сидя в темноте, он слушал, как дышит дочь, и чувствовал, как страх поднимается из груди к горлу, холодный, липкий, незнакомый. Такой же леденящий ужас он испытывал только однажды — когда жена умирала у него на руках.

Подойдя к окну, он увидел, как во дворе, горел костер. Люди в пижамах и куртках стояли вокруг, смотрели на огонь. Кто-то держал телефон, пытаясь снять. Кто-то просто стоял, раскачиваясь.

Михаил увидел, как одна из фигур отделилась от костра и пошла к подъезду. Походка была странной — неестественно прямой, будто человек не сгибал колени. Фигура скрылась в темноте.

Он отошел от окна, вернулся к дочери. Она не спала. Смотрела на него широко открытыми глазами, и в них не было страха. Вообще ничего не было.

— Папа, — сказала она. — Они снаружи.

— Кто?

— Голоса. Они говорят, что хотят войти.

Михаил прислушался. В коридоре было тихо. В подъезде — тихо. Но ему показалось, или стена в комнате действительно слегка вибрирует?

— Никто не войдет, — сказал он. — Я здесь.

Он взял ее за руку. Ладонь была горячей, но не сухой — влажной, липкой. Он поднес ее к глазам. На коже, в свете экрана телефона, проступала тонкая золотистая сетка подкожных прожилок.

Сердце ухнуло вниз.

— Лена, — сказал он. — Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Ничего, — ответила она. — Я ничего не чувствую. Только их. Они говорят. Всё время говорят.

Она сжала его руку с такой силой, что захрустели кости.

— Не бросай меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Не бросай.

— Не брошу, — сказал Михаил. — Обещаю.

Он сидел рядом с ней до утра, слушая, как бьется ее сердце — слишком быстро, слишком хаотично, — и смотрел, как золотистая сетка под кожей становится ярче.