Портрет

Скрип старых половиц, что когда-то был лишь слабым эхом в коридорах моего дома, теперь стал невыносимым грохотом, вплетающимся в ткань моего разума. Этот звук — не просто механическое трение дерева о дерево, это стон, исходящий из самой бездны моего существования. Он отзывается в каждой клеточке, напоминая о прошлом, о времени, когда я, был лишь тенью, безмолвно наблюдающей за жизнью.

Всё началось с портрета. Он висел в самом тёмном углу гостиной, где свет никогда не проникал в полной мере, и даже самый яркий солнечный луч терялся в его мрачной глубине. Это был портрет моей возлюбленной, и он был выполнен с такой пугающей точностью, что мне казалось, будто её глаза следят за мной, будто её бледные губы сейчас разомкнутся, чтобы прошептать слова, которые я не успел услышать.

Когда она покинула этот мир, моё сердце обратилось в камень, но её образ в красках и масле стал моим единственным утешением. Каждый вечер, зажигая свечу, я проводил часы перед этим холстом, вглядываясь в её лицо, пытаясь уловить хоть какую-то часть её души. Но с каждым днём её черты становились всё более живыми, а мои — всё более размытыми. Я перестал видеть себя в зеркале, словно моё собственное отражение растворилось в этом портрете.

Однажды ночью, когда ветер завывал за окном, словно потерянная душа, а дождь барабанил по стеклу, я услышал тихий шелест. Он исходил из угла, где висел портрет. Сначала я подумал, что это ветер, но затем шелест перерос в тихий, сухой кашель, а после — в неразборчивый шёпот. Мне показалось, что это она, что она вернулась, чтобы поговорить со мной. Я потянулся к портрету, и мои пальцы коснулись холодного, влажного холста. В тот момент, когда мои кончики пальцев коснулись её лица, я почувствовал, как что-то с силой втягивает меня внутрь.

Я не знаю, сколько времени прошло, но когда я пришёл в себя, я оказался внутри портрета. Нет, не в каком-то сказочном мире, а в мрачной, безмолвной пустоте. Я был окружён густыми мазками чёрной краски, а надо мной висел портрет... мой портрет. Он был написан с невероятной точностью, каждая морщинка, каждая тень на моём лице была там. Но глаза... мои глаза были пустыми, безжизненными, а на губах играла та же печальная улыбка, что и на лице её. Я понял. Чтобы портрет жил, он должен питаться душой, и я стал его последней жертвой.

Теперь я — лишь безмолвное эхо, запертое в этом тёмном холсте. Я слышу скрип половиц в доме, который когда-то был моим, и каждый этот звук — напоминание о том, как легко можно потерять себя, если слишком долго смотреть в бездну, что отражается в чужих глазах. Мой собственный портрет, что висит теперь в гостиной, стал живым, и я чувствую, как кто-то другой, кто-то новый, начинает в нём жить. И скоро он услышит те же звуки, которые слышу я, и тогда он поймёт, что такое настоящая, вечная

тьма.