Портрет королевы-волшебницы

В этот раз ярмарка искусств мастеров поражала воображение. Вся городская площадь была заставлена картинами, мольбертами, статуями, драгоценными полотнами с вкраплениями золота, серебра и ценных камней. С одной стороны узкого прохода художники за посильную плату рисовали на заказ портреты горожан и всех желающих, с другой стороны скульпторы ваяли прямо при посетителях маленькие дивные статуи. Поодаль от них ювелиры разложили чудные украшения и предлагали дамам примерить то колье, то браслет, то кольцо самой изысканной работы. Еще дальше расположились мастера ткацких искусств — ткачи, вышивальщицы, вязальщицы, несколько женщин показывали вышивку бисером и бусинами, а одна и вовсе принесла большой деревянный стенд с вышитой собственноручно картой материка со всеми городами и поселеньями, реками и озерами.

Королева-волшебница Исмильда неспешно прогуливалась среди всего этого великолепия, смотрела, расспрашивала, любовалась, что-то покупала, но все никак не могла найти того, чьи труды и мастерство западут ей в душу. Ни прекрасные золотые украшения и кубки, ни дивная вышивка, ни тончайшее кружевное полотно не трогали ее душу. Она то и дело думала, что все это не совсем то и не совсем такое, какое бы она хотела видеть в тронном зале следующие тридцать лет. Она бы с радостью отменила эту глупую традицию, тянущуюся еще со времен ее давней молодости и восхищения собой. Но народ не поймет. Столетиями волшебный и не очень народ ее милой страны создавал красоту в надежде, что именно их творение увенчает королевский тронный зал и прославит имя мастера или мастерицы на следующие три десятилетия. И во дворце действительно был список тех, кто ваял красоты — огромная толстая книга, потрепанная временем и сотнями писцов. Она хранилась в библиотеке и каждые тридцать лет туда вписывали имя нового творца, увековечивая его в истории навсегда.

Внезапно взгляд королевы зацепился за портреты в знакомом стиле. Она прошла в нужную сторону, придерживая длинное фиолетовое платье, и задумчиво взглянула на эти портреты — мужчин, женщин, детей и стариков, самые разные, но неизменно жизненные, словно отражающие саму суть каждого человека или же волшебного существа. А потом взглянула на художника, увлеченно рисующего маленькую девочку в желтом платьице, играющую с крохотным рыжим щенком. Этому художнику не надо было позировать…

Исмильда горько усмехнулась. Он снова пришел. На этот раз постаревший, полысевший и слегка потерявший форму, с лицом, покрытым морщинами, с телом старика, глядящего в дверь смерти. Тот, кто нарисовал ее предыдущий портрет. Она с тоской глядела на то, как ловко движется его рука, как кисть наносит почти незаметные неискушенному взгляду мазки, как он воплощает в жизнь ту неизвестную девочку. Дочку? Внучку? Просто чью-то дочь на заказ?

Королева медленно отошла прочь, не желая нарушать момент. Тридцать лет назад это был молодой красивый парень, горячий и готовый на все, чтобы доказать ей свою верность. На все, кроме жизни во дворце. Тогда она выбрала его, и он нарисовал самый лучший ее портрет, который и поныне висит на стене в тронном зале. Тогда она предлагала ему все — свою любовь и душу, свое сердце и даже совместное правление, хоть такого никогда не было и это стало бы нарушением всех традиций. Тогда Исмильда была готова на все, чтобы задержать его. А он говорил, что не создан для жизни во дворце, что ему скучно и его тянет на волю, на подвиги, на приключения. Что он хочет рисовать то, к чему лежит душа. И рисовал детей простых селян, слуг, а то и просто лошадей из ее конюшни. Он был слишком свободным для нее. Дворец душил его, он говорил, что дворец для него золотая клетка, в которой нечего делать, лишь умирать от скуки.

И тогда Исмильда отпустила его. Как отпускала всякий раз любого, кто просился на свободу. И оставила на память лишь потрет, в котором он запечатлел ее самые нежные черты. На портрете он изобразил ее не как грозную и сильную королеву, неумолимую правительницу и защитницу, а как женщину. Нежную, слабую, тонкую и беззащитную. Он нашел в ней какие-то черты, коих она сама в себе не видела никогда, с того момента, как стала правительницей и до нынешнего дня. И тех черт не видел в ней более никто, даже многие предыдущие творцы. Хотя они ведь не были в нее влюблены.

Исмильда украдкой вытерла слезы тонким надушенным белым платочком и вздохнула. Да, он уже не тот. Ее возлюбленный Хромар уже не тот. Но и повторять ошибку дважды она не будет. Королева сделала резкий разворот и направилась к вышивальщицам. Пусть в этот раз будет какое-то разнообразие. Она благосклонно улыбнулась молодой девушке, которая показывала вышитые портреты и картины. Юная, свежая и румяная, одевшая самое красивое платье на выставку, чтобы порадовать свою королеву.

— Как тебя зовут, крошка? — поинтересовалась Исмильда, рассматривая ее картины. Это будет нечто новое, нечто любопытное. Пусть будет вышивка. Пусть движется колесо искусств.

— Гледа, ваше величество, — девушка изобразила неловкий реверанс.

— Отлично, Гледа, в этот раз я выбираю тебя. Ты вышьешь мой портрет самыми лучшими нитками, — мягко улыбнулась ей Исмильда и в этот момент в ней проступила все та же нежная женщина, добрая правительница. Все то, чего в ней не увидели прошлые творцы. Наверное, она старела, как стареет все живое. Просто внешне это отражалось не морщинами и пятнами, а мягкостью и душевностью.

— Ох, благодарю! — девушка потеряла дар речи и на миг запнулась, а после низко поклонилась.

Исмильда улыбнулась ей нежной почти материнской улыбкой. Что ж, она сделала выбор. Прошлое должно остаться в прошлом, каким бы хорошим оно ни было. Но кое-что она могла сделать и для поддержки прошлого, чтобы оно не испортило настоящее.

Королева вернулась обратно к Хромару, который уже почти дорисовал девочку в желтом платье.

— Я куплю эту картину, — тоном не вызывающим возражений заявила она.

Художник поднял на нее усталый взгляд серых глаз, улыбнулся и поспешно поклонился.

— Это картина на заказ, но я могу нарисовать точно такую же, — в его глазах блестела не грусть и не тоска по прошлому, а радость. Он видел все ту же королеву, все такую же красавицу, все ту же волшебницу и сильную гордую женщину. Она не изменилась ни капельки и изменилась так сильно, будто бы ее перерисовали заново. Его уход подкосил королеву, он знал это. Как и знал, что погиб бы во дворце от тоски и безделья.

— Отлично, нарисуешь такую же, приду за нею через два дня, ярмарка ведь еще не закончилась, — Исмильда не стала приказывать ему рисовать во дворце, как сделала это в прошлый раз. И не стала требовать именно эту картину, пусть будет уже копия. Она понимала, что во дворце Хромар нарисует плохо, а может и не нарисует вовсе. А еще она не готова была видеть его во дворце и снова шевелить в душе давно сгоревшие угли.

— Будет исполнено, моя королева, — на этот раз художник поклонился подобающе низко и приложил руку в груди. Его непочтительность исчезла вместе с блеском радости и узнавания в глазах.

Исмильда попрощалась с ним и ушла. Прошлое останется в прошлом. А ей пора подумать о том, чтобы наконец родить дочь, воспитать ее и отправиться на покой. Нельзя править вечно. Жаль, что она не подумала об этом тридцать лет назад, у дочери был бы хороший отец. Но сейчас Хромар уже откровенно не годился для этой цели. Что ж, придется снова начинать жить настоящим.

Королева незаметно вытерла скатившуюся из глаза слезинку и поспешила во дворец. Пешком, как была, едва не путаясь в длинном платье и на ходу колдуя себе свежую бутыль крепкого вина. Давно сгоревшие в душе угли все еще болели.