Портрет на фоне века

Немец наступал.

Через деревеньку Головачи, что близ Гродно, в которой проживал со своей семьёй дед Осип по фамилии Хмара, потянулись от границ обозы с беженцами. Сам Осип долго не решался покинуть родные края, а когда решился, первым делом поговорил с женой. Та перечить не стала.

- Что нам под немцем горе мыкать. Лучше уж дом оставить, чем голову потерять, - благоразумно рассудила она.

Напоследок, перед тем как пуститься в дальний путь, захотелось Осипу проведать своего свата Гончарука Демьяна, жившего неподалёку - в деревеньке Пыра. Проведать и с собой позвать, вдруг тот согласится? Всё ж сподручнее двум мужикам, хоть и в возрасте, в обозе - то идти. И куда веселее.

Засобирался Осип с самого утра, и уже было запряг в телегу лошадь, когда из хаты вышла дочь Анна.

- Ты куда, бать, собрался? – насупив брови, спросила она.

Осип усмехнулся. «Строга дочка. Строга. Вся в мать». - И честно ответил:

- В Пыры к свату.

- Попрощаться, что ли, решил? – подбоченилась Анна.

- Значит, - Осип на мгновение запнулся, поправляя сбившуюся на бок шапку, - мать тебе рассказала?!

- А ты думал до последнего от меня таиться?! – обиженно произнесла Анна. - Чай и я своё слово имею.

- Имеешь, имеешь, - не стал возражать Осип. - Не хотел тревожить раньше времени, - в попытке оправдаться пояснил он. Но недовольство дочери не исчезло.

- А как же муж мой? – гневно спросила она. - После войны с фронта возвратится, где он нас искать будет?

- Здесь и будет, - в свою очередь, слегка рассердившись на назойливость дочери, проворчал Осип, - после войны и мы вернёмся. Не век же на чужбине жить?!

- А если не сложится? – не унималась Анна. - А если его на побывку отпустят?

- Вот ведь заладила! - с доводами дочери нельзя было не согласиться. Осип вздохнул и некоторое время пребывал в раздумьях. - Эх – хе –хе – хе – хе - хе, кабы был у нас адресок части войсковой, так мы бы ему и Антону, - Осип назвал своего сына, так же находившегося на фронте, - письма написали: что, где да как. А так…- Осип снова на миг задумался и вдруг будто просветлел лицом. - А знаешь, как мы поступим? А мы Илье и Николаю, - Осип упомянул своих сыновей, живших и работавших в Петрограде, - отпишем, чтобы они Антоше и Михаилу вести от нас передали, когда те адрес свой сообщат. Через Илью с Николаем ниточка к нам и протянется. Так что не переживай, дочка, не потеряемся. Как где осядем, так сразу в Петроград письмо и черканём.

- Бать, а как уезжать-то страшно, - неожиданно призналась Анна, - душа прям разрывается! Сердце ноет!

- А по-другому как? – развёл руками Осип. - И у меня сердце ноет. А вот придёт немец, думаешь, он нас пожалеет, дарами одарит?

- Да ничего я такого не думаю, бать, - Анна вновь сердито насупилась. - Немцы, заразы меделянские*… И надо было им войну учудить! Зачем, а?

Осип пожал плечами:

- Да кто их знает? Не нашего ума это. Царям виднее, нам их деяний не уразуметь. Одно только знаю: «Паны дерутся, а у холопов чубы летят». И Господа о малом молю, наши чтоб с войны целыми вернулись.

- А я … - хотела что-то пояснить Анна, но в этот момент из хаты донёсся плач младенца.

- Ань, что-то Машутка наша расплакалась, - в голосе Осипа появилась неподдельная нежность. - Ступай к дочери, а я к свату поеду.

- Езжай, бать, езжай, - Анна открыла дверь и вошла в дом.

Потоптавшись немного у порога и послушав, как Анна убаюкивает недавно появившуюся на свет дочку Машу, Осип влез на телегу и взмахнул вожжами. Цокнули копыта, телега тронулась и, скрипя колёсами, покатила по просёлочной дороге.

Демьян приезду свата обрадовался несказанно. Выставил на стол снедь – всю, что в доме имелась: из погреба яблоки мочёные достал, капусту квашеную, с потолка снял коляску колбасы в жире свином застывшем сохраняемую, хлеба добрый ломоть отрезал, лук положил, картофель вечёрошний в чугунке перед гостем поставил.

Неспешно перекусив и поговорив о том - о сём, Осип перешёл к главному:

- Мы это, значит, того, надумали, значит… немец близко уже, вот мы и решили уходить надо из-под немца-то, добра-то от него не жди. Как ты-то думаешь?

- А что мне думать, когда сыны все из дому ушли? – Демьян помрачнел от нахлынувших дум. - Немец он и есть немец, нашему языку не обученный, кто знает, что от него ждать? Хорошего точно не будет. И что собрались в дорогу - правильно решили. - И вдруг неожиданно спросил: - Антошу, брата моего двоюродного, знаешь?

Осип кивнул.

- Так вот, он со своей семьёй ещё позавчера на восток укатил, со всем скарбом, - пояснил Демьян начатый разговор о двоюродном брате.

- Весь скарб не довезёт, - задумчиво покачал головой Осип.

- Я ему тоже так сказал, - Демьян собрал ладонью рассыпавшиеся по столу крошки хлеба и закинул в рот.

- И что? – спросил Осип и вновь потянулся к съестному.

- Да мои советы с него как с гуся вода, - чувствовалось, что Демьян на брата слегка обиделся. - Он только рукой махнул, говорит: - Мол, может далече и ехать не придётся.

Осип повертел в руках кусок колбасы, но откусывать не стал, целым положил обратно на стол.

- Далеко может и не придётся, - вздохнул он, - так всё одно, пока туда, пока обратно, легче наново нажить будет. Сколь их, тех пожиток - то? Одно женское барахло.

- Точно, - согласился Демьян. - Всё бабье, чашки, ложки, поварёшки. Много ли нам, мужикам, надо? Хата б цела осталась да лошадка, а руки у нас всегда с собой. И забор подправят, и поле вспашут. Было бы здоровье. Руки всё делают.

- А голова помогает, - добавил Осип. Не удержавшись, всё же закинул злосчастный колбасный кусок в рот и принялся медленно жевать. Колбаска у свата была хороша: пряная, в меру солёная и слегка отдававшая дымком, не такая, конечно, вкусная, как готовила его жёнушка, но не дурна, совсем не дурна. Вспомнив о хранившейся на потолке кадке с залитой жиром колбасой, Осип вздохнул – это когда теперь у них появится возможность сделать новые колбасные запасы? Могут и годы пройти – война кругом. Значит, разор и бедность. Тут бы с голоду не помереть, не то что колбаской лакомиться.

Меж тем разговор продолжался.

- Голова хороша, если не дурная, – справедливо заметил Демьян. -Эээх, я бы и сам от немца утёк. Да лета не те. Несподручно, в одиночку-то.

- Это почему в одиночку? – вмиг обиженно взъерошился Осип. - А мы на что? Я ж для того к тебе и прикатил, чтобы с нами собирался. И не перечь. Сам рассуди, если с тобой здесь что случится? Перед Михаилом, зятем моим, как оправдываться стану? Как в глаза глядеть?

- А что, вот возьму и поеду, - неожиданно легко согласился Демьян. - Я в одиночестве вдовствую, дети разбежались, кто на фронте, кто по заработкам в град Петра подался. Да у меня тут почитай самой близкой роднёй сваты только и остались. Поеду с вами, обязательно поеду, вот сегодня в Петроград, Алексашке своему письмо напишу, где значит искать нас сообщу, и готов по свету шляться. А Александр письмецо моё получит и с Михаилом весточками обменяется.

- Мы тоже решили - в Петроград отписать. - Осип бросил в рот очередной кусок колбасы, отёр жирные пальцы об лежавшую на столе узорчатую салфетку и начал вставать из-за стола. - Благодарствую за угощение, но пора и честь знать. – И пояснил: - В дорогу поклажа не собрана, дела ждут. Да и ты не затягивай, с вечера пожитки подготовь, чтобы с утра времени не терять, пораньше выехать.

- Так и поступлю, - сказал Демьян, и твёрдо заверил, - скоренько с утра буду. Ждать не придётся.

Возвращаясь в Головачи, Осип не торопил лошадь, и она, медленно перебирая копытами, брела по знакомым местам, выбирая путь без всяких поводьев. Сам же Осип со щемящей болью в груди обводил взглядом округу. Он прощался с родными краями, а надолго ли, нет ли, того тогда не ведал никто.

Всю ночь Анна плакала. Жалко и страшно было покидать родные края, ещё страшнее казалось остаться и попасть под жестокие жернова оккупации. Она плакала, но в её сердце жила надежда на возвращение. Тогда Анна ещё не знала, что этой надежде не суждено сбыться, что она больше никогда не вернётся в места, где родилась, не увидит знакомые луга, не пройдётся по берегу озёр – Каньскому, Белому. И лишь память будет надёжно хранить прошлое. Сомкнула Анна очи только на миг, а когда открыла, занимался рассвет. Отец и мать, стараясь не шуметь, выносили на двор собранные с вечера узлы. Анна поднялась и впряглась в работу. Будущее звало, а неведомое торопило.

Демьян Гончарук прибыл к своим сватьям, как и обещал, рано поутру. Помог погрузить на телеги пожитки, усадил Анну с внучкой Машей на специально для них устланное войлоком местечко и, дождавшись, когда на вторую подводу усядутся Осип с супругой, тронул вожжи. Лошадь упёрлась копытами и нехотя сделала первый шаг.

К полудню они выбрались на большой тракт и, влившись в поток таких же, как и они, беженцев, покатили навстречу солнцу. Две семьи, навек связанные воедино, начали свою бесконечно дальнюю дорогу в один конец.

Но путь к будущему месту жительства оказался не близок. По счастью судьба хранила их. И хоть не скоро беженцы прибыли в назначенное им место проживания - село Хорошавку, что расположилось более чем в ста километрах от города Тамбова, но никто по дороге не умер, не отстал, не напали на обоз лихие люди, не растерзали лошадей дикие звери. И всё же многодневные скитания были трудны. Тяжелее всего приходилось грудному ребёнку – Маше и её матери Анне. Маша росла беспокойным младенцем, часто плакала, с трудом укладывалась спать, а когда наконец засыпала, Анна погружалась в полусон - полугрёзы. Чаще всего ей в этих снах - видениях вспоминалось время, когда она сама, будучи маленькой, обучалась грамоте. С тех дней и на всю жизнь Анна запомнила выученные тогда стихи, особенно часто ей вспоминалось пушкинское «Птичка»:

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины.

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.

Вспоминала она и время, когда пасла барских гусей. Вспоминала мужа, приходившего домой после работы на спиртзаводе, и странно было видеть не пьющего супруга, пропитанного запахом сивушных масел, исходивших от его одежды. Вспоминалось и стадо барских, отборных коров, которых Анне ежедневно приходилось доить. Вспоминалось, как всей деревней шли на озёра мужики ловить рыбу, и как за одну тоню (одна закидка невода) вытягивали на берег мешки крупной рыбы. Многое ей вспоминалось за бесконечные часы тряского движения вперёд. Когда же дочка просыпалась, Анна пела ей песни. Но то были вовсе не колыбельные, а взрослые, по большей части бунтарские песни. Почему именно такие? Может потому, что в памяти отложились разрозненные детские воспоминания: отец с матерью говорят шёпотом, будто боятся, что их подслушают. Но лежавшая в кроватке Анна сквозь дрёму слышала всё. И, даже несмотря на свой небольшой возраст, прекрасно поняла: речь шла об убийстве императора Александра, будто кто-то из её родных участвовал в этом деле, был схвачен, потом бежал и теперь уже много лет скрывается от жандармов.

И вот теперь Анна пела про бунтарей, про людей с мятущейся душою: правых и неправых. Под скрип колёс по округе разносился звонкий, красивый голос, летела над колонной беженцев песня ямщика:

Это было давно, лет семнадцать назад.

Вёз я девушку трактом почтовым…

…но военный конвой порезал нам путь,

тройка тут же как вкопана встала.

Кто-то выстрелил вдруг

прямо в девичью грудь,

и она как цветочек завяла.

Перед смертью она

мне успела сказать,

что с неволи на волю бежала…

или того пуще:

- Бывали дни веселые, гулял я, молодец…

…И вот в Сибирь на каторгу угонят молодца,

За девку чернобровую, за чёрта за купца.

Песня, песня, звенит песня. Лети, песня …

Песни помогали скоротать время, с песней тяготы дорог становились легче. Путь был долог, и всё же любая дорога когда-нибудь заканчивается. После многих мытарств беженцы прибыли в Тамбовскую губернию Кирсановский уезд село Хорошавку. Шёл тысяча девятьсот четырнадцатый год. Продолжалась Первая мировая война. Места нового поселения оказались красивыми – неподалёку река, рядом с селом поросшее молодым леском болото Клюквенное. Если поднимешься на ближайший косогор, вид открывался на всю округу. Вот только не до красот им было, как говорится: не до жиру, быть бы живу.

Осев и немного обустроившись на новом месте, Осип написал письма в Петроград своим сыновьям Илье и Николаю. Те передали весточку дальше на фронтовые дороги.

Вскоре после полученного ранения на побывку пришел сын Осипа Антон. Недолгим был отпуск и, немного погостив, Антон отправился воевать вновь, был ранен ещё несколько раз, а после войны уехал на постоянное место жительства в Москву. В шестнадцатом году, также после ранения, узнав от братьев Анны новое место жительства семьи, в село Хорошавку прибыл на побывку Михаил Демьянович. А в тысяча девятьсот семнадцатом году в семье Гончаруков родился мальчик Иван.