Портрет в отражении дождя

Дождь в городе — не вода. Это лакировщик асфальта, делающий мир глянцевым и зыбким. Арсений Семёнович знал это лучше многих. Он шёл не спеша, опираясь на палку с набалдашником в виде ворона, и смотрел не под ноги, а прямо перед собой. В лужах, этих чёрных зеркалах тротуара, лежал его мир. Тот, что уже прошёл.

Сегодня в первой же луже, у ворот сквера, он увидел не своё лицо, а молодую женщину с туго заплетённой косой. Лида. 1978 год. «Арсений Семёнович, спасите, как без времени-то жить?» Он возился с её швейцарскими часиками три ночи, заменил раздробленный рубиновый камень. Когда отдавал, она заплакала. А в луже — улыбалась. Потом вода вздрагивала от капли, и лицо расплывалось.

Так было уже год. С того дня, как он закрыл мастерскую. Врачи шептались с дочерью о «старческих видениях». Это не видения. Это — механика. Руки, сорок лет собиравшие сложнейшие механизмы, не могли просто остановиться. Часовых дел мастер, один из последних, кто брался за пружинные механизмы любой сложности, — теперь его пальцы, лишённые шестерёнок, на ощупь собирали нечто иное. Отражения. Мгновения. Завершённые дела.

Он шёл дальше, от лужи к луже, как от верстака к верстаку. Вот в прямоугольной луже у аптеки — смеющийся круглолицый мальчик. Петя. Его «Карманные часы «Заря»» разбились вдребезги. Арсений Семёнович не просто починил. Он нарисовал на новом циферблате двенадцать маленьких ракет. «Награда главному механику», — сказал он тогда, вручая часы и рубль на мороженое. Мальчик потом стал инженером. Смотрел ли он теперь на звёзды?

Но было одно отражение, которое не появлялось. Которое он искал каждый дождливый день. Отражение мужчины лет тридцати, с упрямым вихром и глазами, в которых стояла обида глубже любой лужи. Его сын. Миша.

Последний раз они говорили десять лет назад. Говорили громко. Сын, талантливый физик, рвался за границу. «Ты всю жизнь сидел в этой норе, чинил чужой хлам! И чего достиг?» Арсений Семёнович, обычно мягкий, как бархат для часов, вспыхнул: «Моим хламом люди жили! Уезжай. Только дверь за собой закрой». Дверь закрылась. Сначала в комнате. Потом — в жизни.

А ещё раньше был сломанный школьный секундомер. Миша, уже школьником, притащил его: «Пап, а это можно?» Арсений Семёнович копался три дня, вставил пружинку, но стрелка дёргалась. «Не моё это, сынок. Тут, видать, душа другая». Миша посмотрел на него с первым в жизни разочарованием. Может, тот секундомер и был первой трещиной в их общем циферблате?

И вот теперь руки, собиравшие отражения, не могли найти самого главного. Как будто в механизме не хватало ключевой детали. Без неё всё остальное — просто воспоминания, тикающие впустую.

Однажды дождь был особенно сильным. Лужи слились в одно дрожащее зеркало. Арсений Семёнович стоял под козырьком бывшей мастерской и смотрел в эту водяную бездну.

И увидел не лицо — процесс. Свои руки, но молодые, жёсткие, сжимавшие не пинцет, а пустоту того разговора. Он видел, как эти руки, вместо того чтобы аккуратно извлечь заклинившую шестерёнку обиды, грубо дёрнули — и сорвали резьбу. Деталь упала и затерялась.

И тогда до него дошло, с ясностью технического диагноза: лужи — это архив закрытых дел. Исправленных поломок. Его история с Мишей значилась в этом архиве под грифом «Узел утерян». Не было отражения, потому что не было собранного целого.

На следующее утро дождь кончился. Арсений Семёнович сделал то, на что не решался десять лет. Он сел за старый секретер, достал лист плотной бумаги и чертёжное перо. Он не писал письмо. Он делал чертёж.

Схему того разговора. Обозначил квадратиком «гордость отца», кружочком — «мечта сына». Показал, как их шестерёнки должны были сцепиться, а вместо этого встали колом. На полях вывел: «Дефектная деталь: моё упрямство. Требует замены. Запасная часть прилагается». И вложил в конверт тот самый потёртый рубль. «Награда главному механику». Тот, что когда-то давал на мороженое.

Конверт полетел в другой город. Арсений Семёнович снова ждал дождя.

Он пришёл через неделю. Тонкий, назойливый. Часовщик вышел на свой маршрут. Лида, Петя, десятки других лиц — они улыбались ему из луж, как старые друзья. Он подошёл к последней луже, у своего подъезда. Сердце, этот старый, неточный метроном, стучало неровно.

Сперва — только вода и небо. Потом, как проявляющаяся фотография, возникли очертания. Не мужчины с обидой. А мальчика. Лет семи. В руках — разобранный будильник, лицо — серьёзное и восторженное. Миша. Тот, каким его запомнили руки отца. Тот, кто верил, что папа может починить всё на свете.

Арсений Семёнович замер.

И тут отражение изменилось. Мальчик поднял голову и — впервые за все эти лужи — посмотрел прямо на него, сквозь плёнку воды и лет. И улыбнулся. Улыбкой понимания. Сложной, взрослой, прощальной и новой одновременно.

Капля упала с карниза и разбила изображение в рябь. Когда вода успокоилась, в луже отражался только он сам. Старый человек с мокрой кепкой. Но на щеке у него, смешиваясь с дождевой водой, текла одна тёплая, солёная капля. Похожая на смазку для давно застывших шестерёнок.

На следующий день пришёл ответ. Телеграмма. Короткая, как тиканье часов.
«Чертёж принят. Деталь подходит. Жду в гости. Главный механик».

Он прочёл её три раза. Положил телеграмму в коробочку из-под морского хронометра и щёлкнул крышкой. Тихий, чёткий звук. Звук собранного механизма. Большего чуда он, часовых дел мастер, и не знал.

Он подошёл к окну. Дождь кончился, лужи постепенно уходили в асфальт, унося с собой галерею прошлого. Это было правильно. Нельзя вечно смотреть в зеркала из воды. Надо иногда поднимать голову и смотреть вперёд. Туда, где можно собрать новые часы.