Портрет в зеркале тщеславия

Александр Ветров продавал облачные хранилища — бесконечные виртуальные пространства для чужих фотографий, документов, жизней в гигабайтах. Собственное существование он упаковывал всё плотнее, сводя к нажатию на экран. Кнопка лифта в лучшую версию реальности. Он не делал селфи. Он собирал доказательства: вот я умный, вот успешный, вот глубокий. Эти кадры должны были сложиться в портрет для воображаемой галереи, между корпоративным снимком с шампанским и чёрно-белым фото отца, которого уже не было.

Всё началось с утреннего кадра в лифте, где свет сгладил второй подбородок, подарив лицу благородную округлость. Двадцать семь лайков — не статистика, а приговор с отсрочкой. Мир готов аплодировать, но только если найти тот самый, честный ракурс. Честный — в его, разумеется, понимании.

«Люди видят только оболочку, — думал он, бреясь перед тройным зеркалом, где его лицо множилось до бесконечности. — А я им сейчас такую глубину покажу — закачаешься».

Понедельник подарил идеальные условия: солнце лежало на лице щедрым, но не слепящим пятном, сглаживая морщины. Новая рубашка ловко намекала на плечи, которых природа пожалела. Первый кадр — глаза пустые, выгоревшие пиксели. Второй — улыбка, будто он впаривает клиенту не терабайты, а индульгенцию за грехи цифровой эпохи. Третий, пятый, пятнадцатый. Час ушёл на поиски позы между «естественно» и «величественно». Он опаздывал на работу, но отступать было нельзя: сегодня должен был родиться Великий Портрет.

Парк. Два часа непрерывной съёмки.
Присел у тюльпанов — голландский натюрморт, почти Вермеер. На экране — потные виски и кривая тень.
Прислонился к дубу — сила, корни. Кадр вышел плоским, скриншотом из базы данных.
Закинул голову на скамейке — томление, драма. Шея заныла, а на фото — лишь красные от напряжения щёки.

Прохожие были фоном. Старушка в цветастом платке остановилась, прищурилась:

— Ой, сынок, шею-то защемило, да? Стой-стой, не вертись, хуже будет! У нас в деревне сосед так голову запрокинул — думали, всё, конец, а он просто муху ловил. Потом три дня с компрессом из капусты ходил. А ты чего телефон-то к уху жмёшь? Доктора вызывать? Или это у вас в городе теперь вместо «скорой» селфи снимают, чтоб потом в интернете посоветовали, чем мазать?
— Всё в порядке, — ответил он полуулыбкой, отточенной в сотнях дублей. И подумал: Вот она, искренность. Надо бы поймать это выражение. Но старушка уже ушла, не попав в кадр.

К обеду счётчик показывал ровно триста сорок семь попыток. Его личный KPI. Трудовой подвиг. Ни один кадр не стал Им. Настоящим. Тот скрывался за следующим поворотом аллеи, в следующей минуте света.

В кафе он взял латте специально для композиции: белый стаканчик на тёмном дереве, золотой свет из окна. Себя — в профиль, с лёгкой задумчивостью. Поднял телефон. Поймал в видоискатель знакомое, подготовленное лицо.

Щелчок.

И в этот миг официантка, пробегая мимо с подносом, задела его локтем.
— Ой, простите ради бога!

Удар был несильным, но достаточным. Телефон дрогнул в руке — лёгкое, предательское движение. Всё, к чему он шёл с утра, всё доказательство расплылось в грязное месиво из света и тени. Глотку сдавило яростным, горячим «чёрт!».

Он уже собрался удалить брак, палец завис над экраном.

И замер.

В глубине кадра, куда уполз фокус, витринное стекло поймало и навеки запечатало другого человека. Сутулые плечи, вжатые в шею. Пальцы, вцепившиеся в телефон так, что побелели костяшки. Морщина между бровей пульсировала — живая борозда, только что прочерченная усталостью. Глаза не позировали. Они смотрели оттуда, из цифровой ловушки, с вопросом настолько простым, что перехватило дыхание.

И что?

Он ткнул в экран. Увеличил. Уменьшил. Снова увеличил, пока пиксели не поплыли. Шипение кофемашины, смех за соседним столиком — всё это ушло в немое кино.

Вот он. Не проект. Не версия. Факт. Прожитых лет, утреннего кофе, бесконечных звонков и чужих воспоминаний, аккуратно упакованных в его облачные ячейки. Факт, который не загрузить в хранилище и не отправить ни одному клиенту. Он просто был, как серый ноябрь за окном. И внутри, в груди, точно схлопнулось переполненное виртуальное пространство — будто папка удалилась сама собой, навсегда.

Он выложил фото. Без фильтра, без подписи.
Через час: две тысячи лайков. Комментарии: «Живой». «Настоящий». «Наконец-то вы, а не аватарка».

Александр отключил уведомления. Уголки губ дрогнули сами собой, без команды. Он опустил телефон. Тяжёлый, гладкий прямоугольник медленно лёг в карман, отягощая ткань.

Аватаркой так и осталось смазанное отражение в витрине. Говорят, оно до сих пор собирает лайки. Александр не проверяет.

Иногда, в секунды тишины между звонками, он просто смотрит в окно. Рука по привычке тянется к карману, замирает и опускается.

Быть в чьём-то случайном кадре — прохожего, витрины, чужой памяти — и не заметить этого.

Вот она, свобода.