Порядок имени Курта Кобейна

По неожиданному для начала апреля теплу всё село под разными предлогами вышло на взгорок – кто в ожидании чего-то, кто на поглядеть на народ - самому показаться. Тем более был выходной. Тем более ещё не настало время для сева-посадок. Несколько особенно хлопотливых баб уже поутру собирали и жгли огородный мусор. Приятный дым добавлял весенних ароматов. Всем занималось на весь день безотчётно хорошо.

Вопрос «пить или не пить?» пока не стоял – было рано, ещё роса не сошла. Кроме того, многим мужикам этого безотчётно даже не хотелось.

В когда-то большом селе с людьми за несколько десятков лет заметно поредело. Помимо постепенно уходящих поколений убавлялось от стремления к какой-никакой работе и поиску городского смысла жизни. Взгорок величиной с футбольное поле служил местным центром. На вытоптанном испокон холме уже не пробивалось ни стебелька, зимой ветра смахивали с возвышения снег – и таким образом образовалась доступная круглый год площадка. По краям наладили несколько скамеек.

Дополнительными плюсами этого «лба» состояла нейтральность территории и относительная близость к станции. Нейтральность – значило то, что три параллельные улицы шли каждая сама по себе, даже создавалось впечатление возможности отдельной самостоятельной жизни для всякой линии, и организованного строительным образом центра не образовалось. А безымянный взгорок в торце села удачно располагался равно ото всех, с общего согласия получив признание как место сбора и гуляний.

Некоторые пытались-таки поименовать это важное для местных пространство, играя с производными от слова «лоб» и от названий других известных холмов. Но этих хулигански настроенных элементов не быстро, но настойчиво уняли – когда не хватило простого общественного влияния, негласно уполномоченные товарищи, конечно, с одобрения населения, культурно нанесли им ущерб. Всем сразу стало понятно.

Относительным минусом было расположение церкви на другом краю села. А может то было и к лучшему – чтоб не мешать между собой разное, что бывало.

Прохладное солнышко не согревало, а только радостно светило и щурило селян. Все вольно или невольно улыбались, подставляли для витамина разные стороны лица.

Издалека зажужжала электричка. Станция располагалась за лесопосадками в паре километров и тоже старалась наполнять жизнь округи приезжими-отъезжими, но сейчас, на фоне процветающего оскудения никто не ждал гостей.

Потому всех сразу взбудоражили две фигуры, пока два силуэта, которые вскоре стали видны сквозь ещё голый березняк. Медведеподобный кряжистый мужик и длинный до страшноты худой, скорее всего, парень.

– Иван что ли?

– Да непохоже. И с чего их двое?

Разноголосый неторопливый разговор не имел целью дознаться до истины, а существовал и множился сам для себя.

– Да и на вахте он вроде надолго.

– А жена его где, где Варька?

– Тоже на вахту, внутри его вахты подалась. Чтобы он не прознал. Тоже ей тамошнего веселья захотелось.

– …а дети у бабушки – прокричала с неближней скамейки женщина поактивнее.

– Ага.

Большинство мужиков, не сговариваясь, одновременно закурили.

Воспоминания про Ивана были у всех разные. Но так или иначе любые пришлецы сулили какие новые рассказы и впечатления. Заместо шапито – а будет представление весёлым или грустным не так важно. И девкам новый показ, не всё на печи лежать.

В десятилетия живой сельской бытности от станции была уверенно протоптана и сохранялась на сейчас и на возможное будущее широкая тропа. Правда, она по апрельским переходам от холода к теплу и обратно раскисла и помогала путникам только обозначая направление.

Вскоре всем стало понятно, что это всё-таки Иван. А вот второй – незнакомый, новенький.

– Гляди, какой ледащий. Прямо Дон Кихот, – подняла заранее на смех та активная.

– Кащей, того и гляди, – засмеялись и стали придумывать разные прозвища бабы и девки.

– Жердь.

– Оглобля.

Мужикам некоторым хоть и становилось обидно за неизвестного товарища, но вступать в пустую перепалку по опыту было не с руки. Вряд ли удастся победить и, кроме того, с ними же сейчас и потом жить.

Иван издалека заулыбался и не мог остановиться с внутренней радостью до самой встречи.

На самом деле свежий вахтовик уехал всего как месяца три. По зиме затосковал и не сказать, что запил – в итоге устремился за новым. И вдруг получится подзаработать. Жена Варвара то удерживала, то снова отправляла. Иван её честно урезонивал – про деньги и, неожиданно, про хороший пример детям, что трудиться едет, не лодырничать.

– А что я, как Илья Муромец, всё в одних стенах. И новый век всё же – почти всегда на связи.

– Ну да, ну да.

Варвара не искала для себя выгоды – так уж сложилось, что как-то живут и большего уже даже не нужно – а искала только уверенности для двоих ребят. А этой твёрдости по нынешним временам ни в чём не было – что ни возьмёшь, всё проваливается, рассыпается, проминается при самом малом прикосновении. В себе перестаётся уверенность. А тут мужа отпустить. Он хоть и большой и на вид грозный, а могут обмануть как ребёнка. Но пусть, конечно, попробует. Для самоутверждения.

Иван метался и маялся, но надо было что-то делать. Деревня стала давно не та – нагнали на всех разного страха, как неполезных грызунов загнали в осевшие амбары. На отрубях и лузге приходится жить. Даже не в смысле от злаков, а в принципе – от общественного и личного урожая. Да и тот не всегдашний, бывает, его нет, когда лихая пора.

Понятно, что в итоге поехал.

Наскучив по всем, Иван обнимал каждого, - кто и друг, кто и враг – а то по нескольку человек сразу. Женщины тоже потянулись к сбору и почти всем тоже досталось его тепла.

Тихий парень в нелепой мешковатой, на размеры больше него одежде остановился поодаль, копируя в лице общую радость, но только её самое начало.

– А где мои? – громыхнул Иван.

– Э-э-э… – тянули все с ответом.

Иван мгновенно занервничал. Кто знает, что перед ним пронеслось.

– Где Варя, где дети?

– Да нормально всё.

В мужике моментально что-то переключилось – он без выражения на лице, но с оттягом вдарил в тело одного и другого, тех, кто оказался поближе. Те охнули и осели, не смея к сопротивлению.

Собрание замолчало, не зная, как лучше продвигаться в общении.

– Чего молчите, бестолковые? Человек волнуется. Все живы-здоровы! – вырвалась вперёд одна. – Варя тоже в город подалась, ребята у тёщи.

По лицу мужчины прошло несколько волн краски – белой, красной и снова. Понемногу он успокоился.

– Да, мужики, извините. У меня это, … экзистенциальный дефицит.

– Ну, рассказывай! Как там? чего вернулся? кого привёл?

Вдаренные мужики, как ни странно, подтянулись вплотную к Ивану. Возможно, они считали себя особенно выделенными, чуть ли не осиянными – по их мнению им теперь было положено специальное отношение. По крайней мере быть включёнными в число избранных, коим предстоит услышать подробное изложение городских историй. Поражение им было невелико – чуть крови и никакой убыли.

– Что, прямо здесь? Может в дом пойдём?

– Так все там не поместятся. А здесь… на солнышке, хоть и прохладно.

Иван замялся. Такой сенсации он не ожидал. Да и стеснялся на весь народ говорить.

– А может есть какое большое помещение? – громко сказал из-за спин новенький.

Все на него повернулись с разными чувствами.

– Есть-то оно есть… – неуверенно затянули несколько мужиков и баб.

– Да есть, есть!

Вперёд выступил небольшого роста пожилой человек. Местный иерей был одет в длинную «гражданскую» куртку, из-под которой чуть выглядывала ряса. При своих годах он выделялся даже среди молодых своей необычной подвижностью – все части тела его ритмично ходили из стороны в сторону, так что не было ни секунды без какого хода или размашистого жеста. Он просто таким образом жил. Вам бы эта личность понравилась.

– У меня, у нас в церкви вполне все поместятся. Без аналоя просто станешь говорить, да и всё.

По дороге на другую сторону села процессия растянулась. Кто постарше уподобили шествие памятным демонстрациям, став вспоминать лучшее из ушедшего времени. Молодёжь вовлекала из домов ровесников, громко выкрикивая их с улицы.

Ивановы дети прибежали на дошедшее до них известие и шли в обнимку с отцом.

Со всеми живыми движениями большинство оказалось в церкви примерно через час.

Иван сбросил рюкзак и спецовку в угол, неумело перекрестился и уже уверенно – за время ходьбы по родному селу он успел составить у себя в голове речь – поднялся на алтарное возвышение. Подозвал к себе жестом своего спутника, указал ему стать понизу рядом.

– Родные… Что вам рассказать? Не нашёл я в городе, что искал. Но это не хорошо, и не плохо. Просто нет уже той смычки между нами. Ни во времени, ни в пространстве. Некому хранить и передавать русскую светлую тоску. И нас, её носителей, мало, и воспринимать некому. Хотел я найти там целости и смысла…

Священник стоял в первом ряду и одобрительно кивал. Это придавало неожиданному проповеднику дополнительные силы к смелым высоким словам. Но после первого порыва Иван решил ответить на невысказанные житейские вопросы, ведь каждый земляк-землячка примеряют на себя попытку городской жизни, варианты уехать, на время, а кто и навсегда.

– … работать можно. Если бы не обманывали.

Тут говорящий вдруг развеселился: вспомнилось ему что-то.

– В общем, запомнят там меня и наше село. Захотели нашу бригаду обсчитать, а, оказывается, до меня такое уже было. Короче, поднял я бунт, наш, родной и душевный, бунт. Знали те, что неправда за ними – пободались мы, но всё своё отстояли. Правда, попросили потом меня.

Все поняли, что основная часть заканчивается и стали переговариваться, покашливать, посмеиваться в компаниях своему, рассыпаться на группы и обсуждать вечерние планы. Нельзя было сказать довольны люди словами Ивана или нет, вроде оказалось нормально и, конечно, в целом необычно.

– А этот кто? – выкрикнули из народа.

– Да спас этого. Обобрали его сначала на работе, потом на вокзале. Голым его подобрал – вот, одел в своё (оказывается, поэтому на парне всё висело мешком), привёз. Готов остаться у нас. Я-то, наверное, поеду снова, в другое место. Может где почестнее.

– Как зовут-то товарища?

Новенький сам ещё стеснялся, а Иван, уже как умелый оратор, выступил с интригой.

– Потом сам скажет. Дайте человеку в себя прийти.

К вечеру Иван дома собрал всех ближних – друзей, соседей, жёниных подруг, вдаренных, священника.

Сам пить отказался. Пояснил, кивая на молодого спутника: «Вот, супостат влияет!» Парень же пил, то ли от накопившегося голода по обычной жизни, то ли в стремлении показаться своим, а скорее по каким-то своим причинам.

Наконец он включился в разговор.

– Забыл я, кто я и откуда. И там, наверное, меня забыли. Документы не сохранились.

Иван не хотел, чтобы тот заплакал, но парень через внутреннее усилие сдерживался.

– Вот, это, может быть, как раз хорошо, – высказал неожиданное для всех и для себя самого соображение Иван и одобрительно похлопал нового селянина по спине. – Меня вот… забыли забыть! А это же бывает так важно…

– Давай покрестим тебя, горемыка, раз не знаешь ты ни себя, ни своего имени, – нашёлся иерей.

Парень кивнул.

– Я его прозвал Гондванчиком. Расскажи, почему.

Молодой мужчина повторил небольшую историю, ранее рассказанную Ивану. Попутно с работой – а он уже пребывал в городе больше года – затеяли с местными панками играть в группе. Назвали банду «Гондвана». А что, ярко, по всему миру и на всех языках понятно, даже всеобъемлюще. Выступали по выходным на улицах – немного зарабатывали, чаще дрались и конфликтовали за место и за право на высказывание и своё понимание мира. В общем-то всё.

Пили по привычке без тостов.

К началу второй самогонной четверти свежий селянин попросил его больше не называть Гондванчиком, сказал, что придумает к крещению себе имя и обратился ко всем с одной просьбой.

– Можно одну из улиц назвать именем Курта Кобейна?

– Почему нет?! – согласился Иван. – Только мы её станем называть… постепенно. И назовём не улица, а по-старинному, порядок. Будет «Порядок имени Курта Кобейна».

По просьбе отца дети принесли альбомные листы и фломастеры. Гость ловко, а главное красиво – музыкант оказался талантлив и к художеству – сделал соответствующую, пока временную, бумажную табличку. Все вышли в тихий вечер и весёлой ватагой прикрепили «кобейна» на видном месте фасада.