Посиделки на коленях у мертвого

Забыты. Брошены. Давно. Разбиты...

Как темно! Чьи судьбы скошены?

Разбиты жизни чьи, раскрошены?!

Ответь же — ты, из праха нитью шитый!

Ни звука... Темнота... Тоска и скука.

На века тебя цепями льда

И мрака приковала пустота

К скамье мертвецкой — изничтожить в муках.

Ты сам издох — меня с собой желаешь

В ледяной подвал, в один из трех

Гробов запрятать. Слышу хриплый вздох.

Ты труп — и на живых слюну пускаешь?

Себя ты гложешь сам — глодай сильнее,

Тварь! Пускай сотрется пасть к чертям,

Пусть нити треснут, прах падет к ногам

Моим. Его над омутом развею.

Убийца беспощадный! Даже кровью

Никогда ты не насытишь свой

Беззубый рот, живот отсохший. Вой

Голодный раздается, режет новью.

Та новь — чужая жизнь. Ее отнял ты,

Мразь, гнилье, у чистой и простой

Девицы с непорочною душой,

Чье сердце раздавил греха кувалдой.

Не позабыть мне той минуты дикой:

Голос твой, что прежде слух ласкал,

Меня как будто вдруг освежевал,

Пронзил поганой злобой, точно пикой.

Втянул меня в свою игру обманом:

«Я горю от страсти и любви...

Понадоблюсь — ты только позови.

Твоим навеки стану талисманом!»

Но зов мой ты не слышал — только слушал.

Тайны мглы тебе меня милей

И значимей казались. Ты, как змей,

Сжирал неумолимо девы душу.

Для опытов мое служило тело:

острием тончайших ядов ты взрезал его за разом раз;

кнуты кроили кожу;

в ступе кость хрустела;

из губ цедил кровавую настойку;

жерновами страха в пыль стирал девичий стан;

когтями раздирал и грудь, и горло;

вышвырнул в помойку ты сердце, разъедаемое порчей;

обглодал всех чувств моих остов...

Остался только дух. Но сотня ртов

Его не съест! Их, тьму, от света корчит.

Так и заснула в пыточной берлоге

Близ тропы, ведущей в мир без сна

И боли. Расплатиться ты сполна

Обязан. Нет тебе иной дороги!

И вот — мой дух, оставшийся без плоти,

Растоптать теперь не в силах ты.

Поведай мне о тайнах красоты

Искусства тьмы, пока не сдох в болоте

Своих страстей и страхов. Все припомни,

Взбудоражь сознание свое,

Кричи и имя выкликай мое,

Пока не задохнешься кровью темной.

Не слышу крика я. Ах, трусишь?! Голос,

Словно яд, стекает по устам

И испаряется, не дав ушам

Упиться визгом... Им я всласть умоюсь

И утолю голодный ров во чреве,

Распоровшемся на пыточном

Настиле. И под смех избыточный

Остов твой пригвозжу я к чудо-древу,

И смех, что с криком переплелся намертвь,

Жирной тлей осядет на тебе,

Сгрызет, разъест, повиснет на губе —

И не склонится с древа ни одна́ ветвь.

То древо — друг мне. В дни суровых пыток

Серебром светился из окна

Высокий ствол и ярко-зелена

Листва была, а ветви — злата слиток.

И ты извел его, и вырубил с корнями,

Разлюбив природы красоту.

Но невозможно уничтожить ту,

Что озаряет жизнь добра лучами.

Так снова древо выросло большое,

Расцвело вдали от твоих глаз.

Звездой теперь горит ствола алмаз,

Огнем пылают листья ярче солнца втрое.

Внимало оно девицы рыданьям.

И певцы — листочки — ей в ответ

Звенели, утешая, даря свет

В минуты столь мучительных страданий.

Теперь же к чудо-древу ты прикован —

Не остынет ни на миг огонь,

Тебя, труху, истопчет света конь,

Так будь в небытие же замурован!

Гори, кричи, рыдай, проси пощады,

Темных сил приспешник, злой мой враг!

И — сущности твоей истлел очаг, разбитый на осколков мириады...

Освободились души тех, кто жертвой

Злых утех пал от твоей руки.

Пусть отдохнут у Золотой реки,

Что подарила миру чудо-древо.

Твоя же злая, гнусная душонка

В тех краях покоя не найдет.

Ее ничто уж больше не спасет

И лишь затянет в Пустоты воронку.

***

Смеясь, я протянула руки к солнцу

Поутру. Свобода мне дана!

Я звезды пить и выпивать до дна

Хочу, и свет, что льется сквозь оконце...

Тюрьмы отныне нет. Прах стен развеян.

И колен преступных, что скамью

Мне заменяли, ведь с тобой в семью

Играли мы. Тем прахом брег усеян.

И мне сказало древо: «Отпусти же

Всех невзгод чумные поводья.

Подругой верной стань моей, и я

Тем помогу, кто злой судьбой обижен».

Так стала чудо-древу я сестрою.

В объятья крепкие упала —

И, как росу, меня оно впитало...

Склонились мы над Золотой рекою.

Теперь я верный страж ее навечно.

Мы поем скитальцам-душам песнь

И тем, чью рок-злодей разрушил жизнь,

Покой мы дарим под луною млечной.

***

Идут века, а стражи неразлучны.

И уж мне не боязно давно,

Что вновь и вновь терпеть боль суждено:

Ты — зло, ты — пал. И все благополучно.

Слез радости я удержать не в силах...

Только жаль — совсем, совсем чуть-чуть —

Что уши не додумалась заткнуть,

И миг возмездия пронзил стрелой мне грудь,

Ведь с губ своих засохших соскользнуть

Не дал ты имени

девицы,

что тебя любила.