После дождя

После дождя

Брянские леса. Июль 1942 года

Дождь шёл ровно, без порывов. Капли были мелкие, но плотные. Они не били по листьям, а ложились, как пыль. Через час одежда промокала насквозь, через два — переставала сохнуть совсем.

Группа двигалась с рассвета. Двадцать человек. Подразделение СС, выделенное для прочёсывания лесного массива между двумя деревнями, обозначенными на карте как нежилые. Карта была старая, с плохо читаемыми обозначениями. Просеки, которые на ней значились, давно заросли.

Шли цепочкой. Интервал — от пяти до десяти метров, в зависимости от густоты леса. Впереди — разведка: обершарфюрер Мюллер и рядовой Брандт. Оба без разговоров. Мюллер часто останавливался, поднимал руку, прислушивался. Потом движение продолжалось.

Унтершарфюрер Кольман шёл третьим. Компас держал в левой руке, карту — во внутреннем кармане плаща. Плащ промок, бумага отсырела, но ориентиры ещё читались. Он сверял направление регулярно, стараясь держать северо-восток.

Под ногами была глина, перемешанная с опавшей хвоей. Сапоги вязли. Каждый шаг требовал усилия, особенно у тех, кто нёс дополнительный груз. Один из солдат, пулемётчик, шёл с MG-34 и коробками лент. Его шаги были короче, дыхание тяжелее.

Автоматы MP-40 держали на уровне живота. У некоторых стволы были прикрыты тряпками, чтобы меньше набивалась грязь. Карабины у стрелков висели на ремнях, приклады тёрлись о мокрую форму.

Разговоры были короткие. Почти все — шёпотом.

— Сколько ещё?
— Пока не выйдем к квадрату.

Радист шёл в середине. Радиостанция давила на плечи, ремни натирали шею. Он несколько раз менял положение, проверял застёжки. Связь с батальоном была нестабильной. Вчера вечером сигнал пропадал полностью.

После двух часов движения сделали короткую остановку. Кольман поднял кулак. Все присели или остановились там, где стояли. Проверили оружие. Один солдат вынул магазин, протёр патроны рукавом. Другой поправил каску, вылил из неё воду и снова надел.

Кашель. Глухой, сдержанный. Солдат сзади отвернулся, прикрыл рот. Его сосед посмотрел раздражённо, но ничего не сказал.

Дальше путь шёл через низину. Вода стояла между деревьями, доходила до щиколоток, местами выше. Разведка обошла участок, вернулась.

— Пройдём, — сказал Мюллер. — Глубоко только в центре.

Прошли по краю. Вода затекала в сапоги. Шаги стали медленнее. Один из солдат оступился, ухватился за ствол, удержался. Кольман отметил это, но колонну не остановил.

На выходе из низины остановились снова. Проверили строй. Все были на месте.

Через несколько минут Мюллер показал рукой вниз. На влажной земле был отчётливый след. Сапог. Советский. Рядом ещё один, чуть смазанный дождём, но свежий.

Кольман присел, осмотрел. Следы вели в сторону, пересекали их маршрут под углом. Он посмотрел на Мюллера.

— Давность?

— Не больше суток.

Кольман кивнул. Решил не менять направление. Задача была — квадрат, а не погоня.

Через полчаса нашли кострище. Зола была холодная, размазанная водой. Несколько недогоревших веток. Рядом — жестяная банка, без крышки, с остатками каши. Банку унесло дождём немного в сторону.

Один из солдат пнул её сапогом.

— Партизаны, — сказал он.

— Или разведка, — ответили ему.

Дальше разговоров не было.

Лес становился гуще. Молодые деревья, кустарник, поваленные стволы. Приходилось перелезать, обходить, иногда ползти под ветками. Форма цеплялась, ткань рвалась. Кто-то порезал ладонь о сучок, вытер кровь о штаны.

Часы показывали около полудня, но свет был слабый. Солнце не пробивалось. Дождь шёл без перерыва.

Сделали ещё одну остановку. Кольман проверил направление. Компас отклонился, пришлось корректировать маршрут. Он дал знак слегка взять левее.

В этот момент разведка снова остановилась. Мюллер поднял руку, присел. Все замерли.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Мюллер вернулся.

— Слышал шум. Вдалеке. Возможно, люди.

— Расстояние?

— Точно не скажу. Метров двести, может больше.

Кольман подумал. Решил продолжать, но медленнее. Интервалы сократили. Оружие подняли выше.

Шли осторожно. Каждый шаг — с паузой. Слушали.

Шума больше не было.

Через некоторое время вышли к просеке. Она была старая, заросшая травой и молодыми деревьями. Но пространство открывалось метров на тридцать.

Кольман приказал пересекать по одному. Сначала разведка. Потом по два человека.

Все прошли без происшествий.

На другой стороне лес снова сомкнулся. Воздух был тяжёлый, влажный. Пот смешивался с дождём. Руки скользили по оружию.

Один из солдат, молодой, спросил шёпотом:

— Здесь долго ещё?

— Пока не прочешем квадрат, — ответили ему.

Ближе к вечеру усталость стала заметнее. Шли медленнее. Привалы делали чаще, но короткие. Никто не садился надолго — земля была мокрая.

На одном из привалов проверили боеприпасы. Всё было на месте. Потерь не было.

Перед самым сумерками Кольман решил остановиться. Место выбрали на небольшом возвышении. Вода здесь стекала лучше. Развели слабый огонь, прикрытый плащ-палатками. Дрова были сырые, горели плохо.

Ели холодно. Консервы. Хлеб размок.

Разговоров почти не было. Каждый занимался своим: сушил носки у слабого тепла, чистил оружие, проверял ремни.

Кольман ещё раз сверился с картой. Завтра предстояло двигаться дальше, глубже в лес.

Дождь продолжался.

Ночь прошла без происшествий, но спокойно её никто не назвал бы. Дождь не прекращался. Он не усиливался и не слабел, просто шёл. Вода капала с веток, стекала по плащ-палаткам, собиралась в мелкие лужи под ногами.

Спали по очереди. Час — полтора. Остальные сидели или стояли, держа оружие при себе. Костёр почти не давал тепла. Дрова были сырые, пламя слабое, больше дыма, чем огня. Его старались держать минимальным.

Кольман просыпался несколько раз. Проверял часы. Слушал. Лес ночью был таким же, как днём, только темнее. Звуков почти не было. Ни птиц, ни зверей. Иногда трескала ветка, но это могло быть что угодно.

Под утро поднялись. Без команд. Каждый знал, что делать. Потушили остатки костра, залили водой. Следы затоптали, насколько могли. Но в таком лесу полностью скрыть стоянку было невозможно.

Завтракали быстро. Консервы открывали ножами, ели молча. Хлеб размок, крошился. Воду пили из фляг, экономили.

В шесть утра двинулись дальше.

Погода не изменилась. Небо было низкое, серое. Свет рассеянный. Видимость — метров двадцать, не больше. Дальше стволы сливались.

Разведка снова пошла впереди. Теперь Мюллер и Брандт держали дистанцию чуть меньше, чем вчера. Они часто останавливались, прислушивались. Иногда Мюллер поднимал руку, и вся колонна замирала.

Шли медленно. Земля за ночь стала ещё тяжелее. Вода впиталась в верхний слой, и сапоги проваливались глубже. У некоторых штанины были в грязи почти до колен.

Через час движения один из солдат поскользнулся на мокром корне и упал. Автомат ударился о землю. Он быстро поднялся, проверил оружие. Магазин был на месте. Ствол забился грязью. Он прочистил его тряпкой, дыша тяжело.

Кольман посмотрел, но ничего не сказал. Таких падений за день ожидалось ещё не одно.

Примерно в восьмом часу разведка снова остановилась. Мюллер присел, осмотрел землю. Подал знак Кольману.

Следы. Несколько пар. Идут в одном направлении, затем расходятся. Местами трава примята сильно, местами почти не заметно.

— Группа, — сказал Мюллер. — Не меньше пяти.

— Давность?

— Свежие. Возможно, ночь.

Кольман снова принял решение не менять маршрут. Задача была чёткой: прочёсывание квадрата, а не преследование.

Колонна пошла дальше, но напряжение выросло. Интервалы сократились. Оружие держали выше. Разговоры прекратились полностью.

Радист попытался выйти на связь. Он остановился, снял наушники, повернул ручку настройки. Шорох, треск. Ничего чёткого. Он покачал головой.

— Связи нет, — сказал он тихо Кольману.

Кольман кивнул. Это было ожидаемо.

К полудню усталость стала заметнее. Плечи ныло от ремней. Руки немели. У пулемётчика дрожали пальцы, когда он менял хват.

Сделали короткий привал. Не садились. Просто стояли, опираясь на деревья. Кто-то жевал сухарь. Кто-то пил воду.

В этот момент из задней части колонны донёсся приглушённый звук. Не голос. Не выстрел. Скорее короткий хрип.

Кольман обернулся резко. Поднял руку. Все замерли.

— Что там? — спросил он шёпотом.

Ответа не было сразу. Потом кто-то сказал:

— Шульц споткнулся. Упал.

Кольман пошёл назад. Шульц стоял, опираясь на дерево. Лицо бледное. Он дышал тяжело.

— Нога, — сказал он. — Вывернул.

Кольман посмотрел. Сапог был в грязи, но крови не было. Шульц попытался сделать шаг и поморщился.

— Идти можешь?

— Да. Медленно.

Кольман приказал сменить место в колонне. Шульца поставили ближе к середине. Темп снизили.

Дальше шли осторожнее.

Ближе к вечеру лес стал реже. Появились участки с высокой травой. Видимость чуть улучшилась. Но именно здесь следы читались лучше.

Разведка нашла место, где трава была вытоптана. Много следов. Остановились.

— Здесь стояли, — сказал Мюллер. — Возможно, лагерь. Недолго.

Осмотрели место. Костра не было. Только примятая трава и несколько окурков. Советские. Бумага размокла, но запах табака ещё чувствовался.

— Ушли недавно, — сказал кто-то.

Кольман посмотрел на часы. До темноты оставалось не больше трёх часов. Он принял решение двигаться дальше, но искать место для ночёвки заранее.

Через полчаса произошёл первый контакт.

Не выстрел. Не крик. Просто резкий треск слева, в кустах. Все одновременно повернули оружие. Кто-то крикнул:

— Слева!

Разведка присела. Пальцы на спусках. Прошло несколько секунд.

Из кустов выскочил заяц. Мокрый, грязный. Он метнулся через просеку и исчез.

Несколько солдат выдохнули. Кто-то выругался тихо.

Кольман опустил руку.

— Внимательнее, — сказал он.

Нервы были натянуты.

К вечеру нашли подходящее место для стоянки. Небольшое возвышение, несколько поваленных деревьев, которые давали хоть какую-то защиту от ветра. Вода здесь стекала лучше.

Разбили лагерь быстро. Без лишних движений. Костёр развели минимальный. Дым старались гасить плащами.

Шульц сидел отдельно. Он снял сапог. Лодыжка опухла. Один из солдат перемотал её бинтом. Туго.

— Пройдёт, — сказал он. — Но быстро не будет.

Кольман кивнул. Потеря темпа была проблемой, но оставлять человека нельзя было.

Ужинали молча. Кто-то чистил оружие. Кто-то сушил носки, держа их ближе к слабому теплу.

Дежурства распределили сразу. По двое. Час — смена.

Ночь снова была мокрой и холодной. Дождь продолжался.

Лес стоял вокруг, одинаковый со всех сторон.

Ночь прошла тяжело. Дежурные менялись молча. Часы шли медленно. Дождь не прекращался ни на минуту. Плащ-палатки промокли окончательно и уже не защищали.

Под утро Кольман поднял группу. Разбудил дежурных жестом. Костёр затопили. Остатки еды убрали. Проверили оружие.

Шульц поднялся с трудом. Нога распухла сильнее. Он затянул бинт ещё раз и встал в строй. Его поставили ближе к радисту, чтобы не отставал.

Вышли рано. Шли медленно, подстраиваясь под темп раненого. Разведка держала меньшую дистанцию, чем раньше. Теперь Мюллер и Брандт шли почти на слух.

Лес был влажный, тяжёлый. Ветки цеплялись за форму. Ремни скользили. Металл оружия был холодным.

Через час движения разведка снова остановилась. Мюллер присел, осмотрел землю. Подал знак.

Следы. Много. Пересекали маршрут. Шли вразнобой. Некоторые свежие, некоторые смыты дождём.

— Здесь проходили, — сказал он. — Не одна группа.

Кольман кивнул. Он приказал сократить интервалы до трёх метров. Оружие держать наготове. Двигаться медленно.

Прошли ещё метров сто, когда слева, ближе к передней части колонны, щёлкнула ветка. Звук был резкий, не похожий на обычный треск от ветра или дождя.

Мюллер сразу присел. Брандт упал на колено. Несколько автоматов повернулись в ту сторону.

Тишина.

Прошло несколько секунд. Никто не стрелял.

Потом из глубины леса донёсся короткий свист. Один. Затем другой, дальше.

— Сигналы, — сказал кто-то шёпотом.

Кольман поднял руку. Запретил открывать огонь.

Слева мелькнули тени. Не чётко. Между деревьями. Движение было быстрое, но осторожное. Не бег.

Один из солдат нажал на спуск, но Кольман ударил его по руке.

— Нет, — сказал он тихо.

Ещё один свист. Уже дальше.

Тени исчезли. Лес снова стал неподвижным.

Группа стояла, не двигаясь, почти минуту. Слышно было только дыхание и дождь.

— Они ушли, — сказал Мюллер. — Отходят.

Кольман не стал преследовать. Он знал, что в таком лесу это бесполезно и опасно. Партизаны знали местность лучше.

Он приказал подождать ещё пять минут. Потом движение продолжили, но направление изменили, чтобы не идти по тем же следам.

Никто не был ранен. Ни выстрелов, ни криков. Только напряжение, которое не спадало ещё долго.

Дальше шли молча. Каждый прислушивался к каждому звуку. Любая ветка заставляла напрягаться.

К полудню вышли к небольшому ручью. Вода была мутная, холодная. Пахла тиной. Напились осторожно. Фляги наполнили.

Шульц шёл хуже. Он начал заметно отставать. Лицо было серым. Пот стекал по вискам, смешиваясь с дождём.

Кольман снова переставил строй. Двое солдат шли рядом с Шульцем, помогали ему, когда он спотыкался.

К вечеру усталость была сильнее, чем в предыдущие дни. Темп упал. Разговоров не было совсем.

Перед сумерками снова нашли место для стоянки. Теперь выбирали особенно осторожно. Проверяли каждый участок, каждый подход.

Развели минимальный огонь. Сушить вещи было бессмысленно. Просто грелись.

Кольман записал в блокнот кратко:
Контакт визуальный. Огня не открывали. Противник ушёл.

Дождь продолжался.

Утро началось без рассвета. Свет просто стал чуть светлее. Небо оставалось затянутым, дождь продолжался. Он шёл уже настолько долго, что перестал восприниматься как погода и стал частью обстановки.

Подъём прошёл тяжело. Люди вставали медленно, с усилием. Спины болели, плечи ныло от ремней. Ночью почти никто толком не спал. Дежурные сменялись по графику, но даже те, кто лежал, всё время прислушивались.

Кольман поднялся первым. Проверил часы. Потом обошёл лагерь. Люди выглядели усталыми, но собранными. Никто не жаловался.

Шульц сидел, опираясь на поваленное дерево. Он уже не снимал сапог — нога опухла так, что это было сложно. Бинт промок, ткань потемнела. Он молчал, когда Кольман подошёл.

— Сможешь идти? — спросил Кольман.

— Да, — ответил Шульц. — Медленно.

Кольман кивнул. Других вариантов не было.

Собрались быстро. Следы стоянки постарались убрать, но в таком лесу это было условно. Примятая трава, остатки золы — всё это можно было найти, если знать, что искать.

Вышли около семи утра.

Разведка шла впереди на меньшей дистанции, чем раньше. Теперь Мюллер держал не больше пятидесяти метров. Он часто останавливался, слушал, смотрел под ноги.

Лес изменился. Стал более заболоченным. Появились участки, где вода стояла сплошным слоем. Приходилось искать обходы, теряя направление. Компас показывал отклонения — стрелка дёргалась, когда рядом проходили с оружием или металлическими предметами.

Кольман делал поправки, но маршрут стал ломаным. Они уже не шли прямой линией.

Через час наткнулись на старую тропу. Едва заметную, заросшую. Трава была примята сильнее, чем вокруг. Кольман остановил группу.

— Используют, — сказал Мюллер. — Часто.

— Обходим, — решил Кольман.

Тропа могла быть заминирована или просто простреливалась. Они ушли в сторону, снова углубляясь в лес.

Шульцу стало хуже. Он начал заметно прихрамывать. Дыхание стало прерывистым. Один из солдат взял часть его снаряжения. Темп снова упал.

Около полудня радист снова попытался выйти на связь. Он остановился, разложил антенну, повернул ручки. В наушниках — шум. Иногда казалось, что прорывается голос, но слов разобрать было невозможно.

— Связи нет, — сказал он Кольману.

Кольман принял это молча. Он знал, что до вечера ситуация вряд ли изменится.

Сделали короткий привал. Не садились. Просто стояли, опираясь на деревья. Кто-то ел сухарь, размокший до состояния каши. Кто-то жевал, не чувствуя вкуса.

В этот момент Мюллер поднял руку. Все замерли.

Где-то впереди был звук. Не громкий. Не резкий. Похоже на движение людей, но далеко. Мюллер слушал долго, потом покачал головой.

— Ушли. Или обходят.

Кольман решил изменить направление ещё раз. Он не хотел идти туда, где противник мог подготовить засаду. Лучше потерять время, чем людей.

Во второй половине дня начались ошибки. Люди чаще спотыкались, цеплялись за ветки. Один солдат уронил магазин в грязь. Пришлось остановиться, искать. Нашли не сразу.

Пулемётчик начал отставать. Его сменили местами с другим солдатом, чтобы нагрузка распределилась.

Шульц шёл всё хуже. Иногда его почти тащили. Он молчал, только кивал, когда его спрашивали.

Около четырёх часов дня лес стал реже. Появились просветы. Видимость улучшилась, но это не приносило облегчения. В таких местах легче было попасть под огонь.

Разведка вышла к небольшому оврагу. Дно было сырое, скользкое. Спускались медленно, по одному. Поднимались так же.

На дне нашли следы. Много. Свежие. Видно было, что здесь проходила группа людей, не меньше десяти. Следы шли вдоль оврага, затем уходили в сторону.

Кольман долго смотрел на них. Он понимал, что партизаны были рядом. Возможно, наблюдали. Возможно, просто уходили.

Он снова решил не преследовать.

К вечеру усталость стала почти физической болью. Плечи горели, ноги наливались тяжестью. Каждый шаг давался с усилием.

Место для стоянки искали долго. Несколько раз Кольман отказывался от предложенных участков — слишком открыто, слишком сыро, плохие подходы.

Наконец нашли более-менее подходящее место. Небольшой холм, окружённый деревьями. Вода здесь стекала, не задерживалась.

Разбили лагерь. Костёр развели минимальный. Дым гасили сразу.

Шульца усадили. Он больше не мог стоять. Бинт сняли, осмотрели ногу. Опухоль увеличилась, кожа была горячей. Перевязали заново.

— Завтра хуже будет, — сказал солдат, который помогал.

Кольман это понимал.

Ужин прошёл молча. Люди ели механически. Никто не шутил, не разговаривал.

Перед ночными дежурствами Кольман ещё раз проверил карту. Они были близко к границе квадрата, но маршрут вышел рваным. Завтра нужно было либо заканчивать прочёсывание, либо выходить.

Ночь снова была мокрой и холодной. Дождь не прекращался.

Лес стоял вокруг, одинаковый, тёмный и плотный.

Утром дождь не закончился. Он просто стал чуть тише, но это почти не ощущалось. Вода уже была везде: в одежде, в обуви, в складках снаряжения. Сухого места не существовало.

Поднимались медленно. Люди вставали, разминая затёкшие ноги, проверяли ремни, подтягивали снаряжение. Лица были серые от усталости. Глаза красные. Никто не торопился, но и не задерживался без нужды.

Шульц ночью почти не спал. Он сидел, прислонившись к дереву, иногда закрывал глаза, но сразу открывал снова. Нога болела. Утром он попробовал встать сам, не получилось. Двое солдат помогли ему подняться.

— Идти сможешь? — спросил Кольман.

Шульц кивнул. Он не говорил лишнего.

Выдвинулись около семи. Темп сразу был ниже, чем в предыдущие дни. Колонну перестроили. Шульц шёл в середине, между двумя солдатами. Один нёс его рюкзак, другой — часть боеприпасов.

Разведка ушла вперёд, но теперь держалась ближе. Лес стал менее плотным, появились участки с редкими деревьями и высокой травой. Видимость увеличилась до тридцати–сорока метров, но это не добавляло уверенности.

Компас снова начал показывать отклонения. Кольман несколько раз останавливался, сверял направление, делал поправки. Маршрут снова стал зигзагообразным.

Через час движения наткнулись на старый шалаш. Каркас из веток, накрытый лапником. Он был пустой. Внутри — примятая трава, несколько обрывков бумаги, обугленный кусок дерева. Костра не было, но место явно использовалось.

Мюллер осмотрел всё внимательно.

— Недавно, — сказал он. — День, может два.

Кольман приказал не задерживаться. Они прошли дальше, но напряжение выросло.

Во второй половине утра радист снова попробовал выйти на связь. Безрезультатно. Он снял наушники, посмотрел на Кольмана, пожал плечами.

— Возможно, позже, — сказал он.

Кольман ничего не ответил.

Шульц начал отставать сильнее. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он всё чаще останавливался, опираясь на плечо соседа. Пришлось делать короткие остановки каждые двадцать минут.

К полудню дошли до края болота. Широкого, с тёмной водой и редкими кочками. Обход занял бы много времени. Прямо идти было рискованно.

Разведка проверила край. Мюллер вернулся.

— Можно пройти по правой стороне. Узко, но твёрдо.

Кольман согласился. Прошли по одному. Осторожно. Вода была рядом, шаг в сторону — и можно было уйти по колено.

Шульца провели последним. Он оступился, но удержался. Его сразу подхватили.

После болота сделали привал. Дольше обычного. Люди стояли, опираясь на деревья, некоторые закрывали глаза. Никто не говорил.

В этот момент разведка снова подала сигнал. Мюллер показал рукой вперёд и влево.

Кольман подошёл.

— Движение, — сказал Мюллер. — Далеко. Человек пять, не меньше.

— Идут или стоят?

— Скорее уходят. Слышно плохо.

Кольман приказал занять позиции. Люди рассредоточились, укрылись за деревьями, поваленными стволами. Оружие держали наготове.

Прошло несколько минут. Потом ещё. Никто не стрелял. Издалека донёсся короткий свист, затем ещё один. После этого — тишина.

— Ушли, — сказал Мюллер.

Кольман ждал ещё немного, потом приказал продолжать движение, но изменить направление.

Контакт был минимальным. Никто даже не видел противника ясно. Только звуки и движение вдалеке.

После этого напряжение не спадало. Люди стали осторожнее, но и усталость делала своё дело. Ошибки повторялись. Один солдат зацепился ремнём за ветку, дёрнулся, чуть не уронил автомат. Другой споткнулся и выругался сквозь зубы.

Шульцу стало хуже. Он начал заметно хромать. Иногда его почти тащили. Он молчал, только иногда коротко выдыхал, когда нога болела сильнее.

К вечеру Кольман понял, что дальше так идти нельзя. Темп был слишком низкий. Они рисковали застрять в лесу ещё на несколько дней.

Он собрал старших.

— Завтра выходим из квадрата, — сказал он. — Прочёсывание заканчиваем.

Никто не спорил.

Место для стоянки нашли ближе к сумеркам. Оно было неудачным, но выбора не было. Земля сырая, вокруг кустарник. Костёр развели минимальный.

Шульца уложили. Он снял сапог с помощью других. Нога была опухшей, кожа натянутая. Перевязали снова.

— Если завтра не выйдем, он не дойдёт, — сказал один из солдат.

Кольман это знал.

Ночью дежурства усилили. По двое, смены короче. Лес был тихим, но после дневных контактов никто не расслаблялся.

Дождь шёл всю ночь.

Подъём был тяжёлым. Ночь прошла беспокойно. Дежурные менялись часто, но толку от сна было мало. Люди вставали с ощущением, что не отдыхали вовсе.

Дождь к утру стал слабее, но не прекратился. Капли были редкими, но постоянными. Влажность стояла такая, что одежда не высыхала даже там, где её не касалась вода напрямую.

Кольман проверил часы. Потом прошёл вдоль колонны. Люди молча собирались, подтягивали ремни, проверяли оружие. Движения были медленными, будто через силу.

Шульц проснулся плохо. Он долго не мог подняться. Когда его поставили на ноги, он сразу перенёс вес на здоровую. Боль была заметна по лицу, но он молчал.

— Сегодня выходим, — сказал Кольман. — Держимся.

Шульц кивнул.

Выдвинулись рано. Разведка пошла впереди, но теперь дистанцию сократили ещё сильнее. Лес стал плотнее. Молодые деревья, кустарник, поваленные стволы. Направление держать было сложно.

Компас показывал нестабильно. Стрелка иногда дёргалась. Кольман останавливался, ждал, пока она успокоится, делал поправки. Он понимал, что они уже несколько раз отклонились от расчётного маршрута.

Через час движения стало ясно, что они идут медленнее, чем планировали. Шульц почти не шёл сам. Его поддерживали с двух сторон. Один солдат нёс его автомат, другой — часть снаряжения.

Темп колонны упал. Разведка тоже сбавила скорость, чтобы не отрываться слишком далеко.

В одном месте наткнулись на старую вырубку. Деревья были срезаны давно, пни сгнили. Место заросло травой и молодыми побегами. Видимость здесь была лучше, но именно это настораживало.

Кольман остановил группу. Пересекали по одному, с интервалами. Никто не стрелял, никто не двигался в лесу. Всё прошло спокойно.

После вырубки снова вошли в плотный лес. Здесь стало сложнее ориентироваться. Привычные ориентиры отсутствовали. Всё вокруг было одинаковым: стволы, ветки, мокрая земля.

Кольман заметил, что они уже третий раз проходят мимо одного и того же поваленного дерева. Он остановился, внимательно осмотрелся. Это было не точно, но похоже.

Он сверился с компасом. Направление было правильным, но ощущение замкнутого круга не проходило.

— Привал, — приказал он.

Люди остановились. Никто не сел. Просто стояли, опираясь на деревья. Кто-то пил воду. Кто-то тяжело дышал.

Кольман с Мюллером отошли в сторону. Мюллер осмотрел землю.

— Мы отклоняемся, — сказал он. — Лес здесь одинаковый. Можно легко уйти в сторону.

— Значит, берём жёсткое направление, — ответил Кольман. — Даже если через болота.

Они вернулись к колонне. Кольман дал указание держать направление строго по компасу, несмотря на препятствия.

Дальше пошли тяжело. Приходилось перелезать через завалы, обходить заболоченные участки, иногда возвращаться назад. Шульцу это давалось всё труднее. Он несколько раз останавливался, чтобы перевести дыхание.

В одном месте он оступился и упал. Его подняли сразу, но он долго не мог встать. Лицо было серым, губы сжаты.

— Идём, — сказал он тихо.

Кольман видел, что дальше так продолжаться не может, но выхода не было.

К полудню вышли к ручью. Узкий, быстрый, с мутной водой. Берега скользкие. Переправлялись осторожно. Один солдат поскользнулся, замочил штаны почти до пояса. Он выругался сквозь зубы.

После переправы сделали короткий привал. Проверили строй. Все были на месте.

Радист снова попытался выйти на связь. Он стоял под деревом, антенна была вытянута. В наушниках — только шум. Он снял их, покачал головой.

— Ничего.

Кольман кивнул. Он уже не рассчитывал на связь.

Во второй половине дня усталость стала почти невыносимой. Люди шли на автомате. Каждый шаг давался с усилием. Ошибки участились. Один солдат зацепился за корень и чуть не упал. Другой уронил каску.

Шульц шёл всё хуже. Его почти несли. Он перестал говорить совсем.

Ближе к вечеру Кольман понял, что они снова сбились. Компас показывал направление, но окружающая местность не соответствовала карте. Он остановил группу.

— Стоим, — сказал он.

Он сверился с картой ещё раз. Потом снова с компасом. Ничего не сходилось полностью.

— Возможно, мы ушли севернее, — сказал Мюллер.

— Или восточнее, — ответил Кольман.

Решили не двигаться дальше в темноте. Нужно было дождаться утра, чтобы попытаться сориентироваться по свету, если получится.

Место для стоянки выбрали неудачное, но другого не было. Земля сырая, вокруг кусты. Костёр развели минимальный, больше для тепла, чем для света.

Шульца уложили. Он был почти без сил. Дышал тяжело. Ногу перевязали снова.

— Если завтра не выйдем, — сказал один из солдат тихо, — он не дойдёт.

Кольман это понимал.

Дежурства усилили. Никто не расслаблялся. Контактов не было, но ощущение, что за ними наблюдают, не покидало группу, хотя никаких признаков этого не было.

Ночь прошла тяжело. Дождь снова усилился.

Утро не принесло ясности. Небо было серым, низким. Дождь снова усилился, стал плотнее, тяжелее. Вода стекала по веткам сплошными струями. Земля под ногами размякла ещё больше.

Подъём прошёл тяжело. Люди вставали медленно, словно каждый раз проверяя, подчиняется ли тело. Спины были скованы, суставы ныли. Несколько человек разминали плечи, вращали руками, но это помогало слабо.

Кольман осмотрел лагерь. Следы ночёвки были заметны — примятая трава, грязь, остатки золы. Убрать всё полностью было невозможно. Он это понимал и не тратил время.

Шульц проснулся в плохом состоянии. Он долго не мог открыть глаза, потом сел, держась за дерево. Когда его подняли, он едва стоял. Лицо было серым, губы побелели.

— Сегодня надо выйти, — сказал Кольман. — Любой ценой.

Шульц кивнул. Он не спорил.

Разведка вышла вперёд, но теперь держалась почти в пределах видимости. Лес был плотный, и терять контакт было опасно.

Кольман решил идти строго по компасу, игнорируя удобные обходы. Это означало больше грязи, больше препятствий, но меньше риска снова закрутиться по кругу.

Двигались медленно. Часто останавливались, чтобы проверить направление. Стрелка компаса дёргалась, но в целом держала курс.

Через сорок минут упёрлись в заболоченный участок. Вода стояла почти сплошняком. Обходить его означало уходить далеко в сторону.

Кольман принял решение идти прямо.

Проходили по одному. Искали твёрдые кочки, корни, выступы. Вода доходила до середины голени, местами выше. Сапоги тянуло вниз, шаги были неуверенными.

Шульца провели последним. Он несколько раз останавливался, переводил дыхание. Один раз оступился и чуть не упал. Его удержали.

После болота сделали короткий привал. Никто не садился. Люди стояли, тяжело дыша. Пар изо рта был виден, несмотря на лето.

Радист снова попытался выйти на связь. Он выбрал более открытое место, вытянул антенну полностью. В наушниках — только шум. Он стоял так несколько минут, потом снял их.

— Нет, — сказал он.

Кольман кивнул.

Во второй половине дня лес начал редеть. Появились участки с более высокими деревьями, меньше подлеска. Это облегчало движение, но делало группу более заметной.

Разведка заметила следы. Небольшая группа прошла здесь недавно. Следы шли в сторону, не пересекая их маршрут.

Кольман решил не реагировать. Контакты были ни к чему.

Шульц шёл всё хуже. Его дыхание стало хриплым. Он начал отставать, даже при поддержке. Несколько раз приходилось останавливаться только из-за него.

Кольман видел, как люди начинают смотреть на него чаще. Никто не говорил вслух, но усталость и напряжение делали своё дело.

Ближе к вечеру Кольман заметил, что лес начинает меняться. Почва стала суше, деревья — реже. Появились признаки того, что они приближаются к окраине массива.

Это придало немного сил. Темп чуть вырос, несмотря на усталость.

Через час разведка остановилась. Мюллер вернулся.

— Впереди просвет. Возможно, старая дорога или край леса.

Кольман приказал двигаться осторожно. Интервалы сократили. Оружие держали наготове.

Вышли к узкой просеке. Она была заросшей, но линия просматривалась. По обе стороны — лес, впереди — открытое пространство метров на двадцать.

Кольман остановил группу. Осмотрелся. Признаков движения не было. Тишина.

Пересекали по одному. Никто не стрелял. Всё прошло спокойно.

На другой стороне лес был другим. Более сухим. Земля твёрже. Это был хороший знак.

Кольман сверился с картой. Он понял, что они близко к выходу из квадрата. Возможно, завтра выйдут полностью.

Шульц почти не шёл. Его поддерживали с двух сторон. Он уже не смотрел по сторонам, только под ноги.

К вечеру нашли место для стоянки. Оно было лучше, чем предыдущие. Небольшая возвышенность, вокруг старые деревья. Вода стекала.

Разбили лагерь быстро. Костёр развели слабый, больше для тепла. Дым старались гасить.

Шульца уложили. Он был почти без сил. Дыхание стало поверхностным. Его укрыли плащом.

Один из солдат тихо сказал Кольману:

— Он долго не выдержит.

Кольман это знал.

Ночь прошла без происшествий. Дежурства несли внимательно. Контактов не было. Лес оставался тихим.

Утром нужно было сделать последний рывок.

Они вышли к опушке ближе к полудню.

Лес здесь редел. Деревья стояли дальше друг от друга, подлеска почти не было. Земля была твёрже, с примесью песка. Это чувствовалось сразу — сапоги перестали вязнуть.

Кольман остановил колонну. Поднял кулак.

Все замерли.

Разведка вышла вперёд на несколько метров. Мюллер присел, посмотрел по сторонам. Просвет уходил вправо и влево, тянулся полосой. Возможно, старая дорога. Возможно, просто вырубка.

Кольман сделал шаг вперёд.

И в этот момент ударило.

Первый взрыв был слева, чуть впереди. Глухой, короткий. Землю подняло фонтаном. Ветки разлетелись. Осколки ударили по стволам.

— Mine! — крикнул кто-то.

Второй взрыв — почти сразу, справа. Громче. Кольмана швырнуло в сторону. Он упал, ударившись плечом о землю.

Следом — выстрелы.

Не одиночные. Очереди. С разных направлений. Слева, спереди, чуть справа. Пули били по стволам, срывали кору, свистели над головами.

— Feuer! Feuer!
— Deckung!
— Runter!

Люди попадали на землю. Кто-то нырнул за поваленное дерево. Кто-то за корень. Кто-то просто лёг в грязь.

MG-34 упал вместе с пулемётчиком. Он был жив, но оглушён. Коробка с лентой выскользнула, ударилась о землю.

— Maschinengewehr nach vorne! — орал унтер-офицер.

Ответный огонь начался не сразу. Первые секунды ушли на то, чтобы понять, откуда стреляют.

Партизаны били короткими очередями. Не непрерывно. Очередь — пауза — снова очередь. Стреляли из леса, с заранее выбранных позиций.

Кольман перекатился за ствол. Плечо горело. Он поднял голову на секунду и тут же прижал её обратно — пуля ударила в дерево над ним.

— Ruhig! Nicht blind schießen! — кричал он.

Один из солдат попытался перебежать к другому укрытию. Не добежал. Его дёрнуло, он упал лицом вниз. Автомат выскользнул из рук.

— Sanitäter! — заорал кто-то.

Взрыв — ещё один. Уже дальше, за колонной. Кто-то закричал. Крик был короткий, сразу оборвался.

Пулемётчик наконец пришёл в себя. Он перевернул MG-34, упёр сошки в землю, дёрнул ленту.

— MG bereit!

— Feuer! — крикнул Кольман.

MG-34 загрохотал. Очередь длинная, плотная. Пули пошли по линии леса. Кора летела кусками. Листья сыпались сверху.

Ответный огонь усилился. Теперь стреляли и с фланга. Пули ложились ближе. Один солдат схватился за бедро, повалился набок, пытаясь зажать рану.

— Ich bin getroffen!

Шульц был сзади. Когда начались взрывы, его просто сбили с ног. Он лежал, прижавшись к земле. Он не стрелял — его автомат был у другого. Он пытался отползти, но нога не слушалась.

Осколок ударил рядом. Земля засыпала лицо.

— Nicht bewegen! — крикнули ему.

Кольман видел, что группа зажата. Опушка простреливалась. Лес сзади — тоже. Партизаны били грамотно, не лезли вперёд.

— Granaten! — крикнул он.

Два солдата вытащили гранаты. Дёрнули чеки. Метнули в сторону огня. Взрывы были резкие, короткие. Лес ответил тишиной на секунду, затем стрельба возобновилась.

Один из партизан выскочил из-за дерева, перебегая. Его заметили. Очередь MP-40 ударила ему в спину. Он упал, перекатился и замер.

— Ziel links!

MG снова заработал. Пулемётчик стрелял короткими, меняя направление. Ствол нагревался. Он ругался сквозь зубы, когда лента заедала.

Слева раздался крик — по-русски. Потом ещё один. Короткий. Резкий.

Ответный огонь стал реже. Но взрывы продолжались. Самодельные. Не мощные, но дезориентирующие.

Кольман понял, что это засада, подготовленная заранее. Они ждали именно здесь. Ждали, пока колонна выйдет на край леса.

— Zurück! Meterweise! — кричал он.

Отходить было трудно. Каждый метр — под огнём. Двое прикрывали, остальные отползали.

Ещё один немец упал. Пуля попала в шею. Кровь пошла сразу. Он дёрнулся и затих.

— Scheiße…

Пулемёт замолчал — кончилась лента.

— Neue Kette!

Пока меняли, партизаны попытались сменить позиции. Один из них снова показался. Его сбили почти сразу. Потом второго. Третьего.

Русские крики. Кто-то звал. Кто-то матерился.

Бой шёл уже больше десяти минут. Время потеряло счёт.

Кольман оглянулся. Он видел минимум трёх своих неподвижных. Ещё двое были ранены. Шульц всё ещё лежал, живой, но бесполезный.

— Halten! Halten! — орал он, перекрывая стрельбу.

MG снова заработал. Теперь плотнее. Немцы начали давить огнём, шаг за шагом, не вперёд — в стороны, выравнивая линию.

Партизаны начали отходить. Это было заметно. Огонь стал реже. Очереди короче. Крики дальше.

Последний взрыв прозвучал уже в глубине леса.

Тишина не пришла сразу. Ещё несколько одиночных выстрелов. Потом только дождь и тяжёлое дыхание.

— Feuer einstellen!

Никто не двигался ещё несколько секунд. Потом начали подниматься. Осторожно.

Поле боя было грязным, изрытым. Запах пороха смешался с влажной землёй.

Кольман встал. Плечо болело, но двигалось. Он огляделся.

Трое его людей были мертвы. Ещё двое ранены тяжело. Лёгких ранений было больше.

В лесу, дальше, лежали тела партизан. Он насчитал не меньше шести сразу. Ещё несколько — дальше, в кустах.

Бой был окончен. Но никто не чувствовал облегчения.

Шульц был жив.

Он лежал на боку, прижавшись щекой к мокрой земле. Лицо было заляпано грязью, ресницы слиплись. Он дышал часто, неглубоко. Когда бой стих, он не сразу понял это. Он ждал следующего взрыва.

Кольман заметил его первым.

— Schulz lebt! — крикнул он.

Один из солдат подполз к нему, схватил за воротник, резко дёрнул.

— Живой, — сказал он уже тише. — Только оглушён.

Шульц попытался что-то сказать, но вместо слов вышел хрип. Он закашлялся, сплюнул грязь. Глаза открылись.

— Лежи, — сказали ему. — Не двигайся.

Но бой ещё не закончился.

Партизаны отходили не бегом. Они уходили грамотно. Короткими перебежками, прикрывая друг друга. Огонь был редкий, но точный. Пули всё ещё ложились рядом, били по стволам.

MG-34 снова заработал. Пулемётчик сменил позицию, перетащил сошки ближе к корням. Ствол был горячий, руки скользили.

— Deckung links!
— Achtung, rechts!

Один из немецких солдат поднялся слишком высоко. Его заметили. Очередь прошила воздух рядом, одна пуля ударила в каску, сбив её с головы. Солдат рухнул обратно, заорал от боли.

— Scheiße! Scheiße!

Кольман полз вдоль линии. Он пинал тех, кто замирал слишком надолго.

— Nicht stehen bleiben! Feuer halten!

Гранаты закончились быстро. Те, что были, уже использовали. Остался только стрелковый огонь.

Партизаны попытались обойти справа. Это было заметно по движению в кустах. Несколько фигур мелькнули почти одновременно.

— Rechts! Rechts!

MP-40 загрохотали. Очереди были короткие, нервные. Один из партизан упал сразу. Второй успел отползти, но его задело — он тянул ногу, оставляя след.

Русские кричали. Не команды — больше ругань, выкрики. Кто-то звал по имени.

MG дал длинную очередь вдоль линии отхода. Пули прошивали кустарник. Листья и ветки летели в стороны.

Ответный огонь стал слабеть. Это было заметно. Интервалы между выстрелами увеличивались.

Кольман понял, что момент наступил.

— Nachsetzen! Meterweise! — крикнул он.

Не погоня. Давление. Два шага вперёд — стрельба — остановка. Снова два шага.

Один из немцев наступил на растяжку. Взрыва не было — только резкий хлопок и дым. Самодельная. Его сбило с ног, но он остался жив. Оглушён.

— Verdammt!

Партизаны отходили глубже. Видно было, что они теряют людей. Один лежал на боку, не двигался. Другой сидел, прислонившись к дереву, сжимая живот. Кровь стекала между пальцами.

Немцы стреляли экономно. Патроны были не бесконечны. Каждый выстрел — осознанный.

Бой тянулся уже больше двадцати минут. Люди выдыхались. Руки дрожали. У некоторых сводило пальцы.

Кольман снова посмотрел назад. Шульца уже оттащили чуть дальше, за корни. Он сидел, опираясь спиной на дерево. Его трясло. Он был жив и в сознании.

— Воды, — прохрипел он.

Ему дали флягу. Он сделал глоток, закашлялся, но удержал.

В этот момент слева раздался выстрел почти в упор. Один из немецких солдат вскрикнул и упал навзничь. Пуля вошла в грудь. Он захрипел, хватая воздух.

— Sanitäter!

Но санитар был занят другим раненым. Солдат умер быстро.

Кольман сжал зубы. Он видел, что потери растут, но партизаны уже не держали линию.

Ещё одна короткая очередь — и всё стихло.

Не сразу. Сначала одиночные выстрелы. Потом тишина, прерываемая только дождём и стонами раненых.

— Feuer einstellen! — крикнул Кольман.

Он поднялся первым. Медленно. Осторожно. Осмотрелся.

Лес был изрыт. Земля перевёрнута. Кора содрана. Запах пороха висел в воздухе.

Немцы начали собираться. Проверяли друг друга. Подсчитывали.

Пятеро мёртвых. Ещё трое тяжело ранены. Лёгких — больше.

Партизанских тел было больше. Кольман насчитал восемь сразу. Ещё двоих нашли дальше, у линии отхода. Возможно, были и другие, которых утащили.

Шульц сидел, прижавшись к дереву. Он был бледный, но живой. Его трясло. Он смотрел на землю и молчал.

Кольман подошёл к нему.

— Жив, — сказал он коротко.

Шульц кивнул.

Бой был закончен. Но ощущение опасности не ушло. Никто не расслаблялся. Все понимали — это могла быть не последняя группа.

Дождь снова усилился.

После команды прекратить огонь тишина не стала спокойной.

Она была натянутой.

Никто не разговаривал громко. Слышны были только шаги по мокрой земле, тяжёлое дыхание, стоны раненых. Дождь усилился, капли били по каскам, стекали за воротники.

Кольман прошёл вдоль линии. Он считал людей. Сверял лица. Кивал тем, кто был цел. Останавливался у тех, кто лежал.

Убитых не трогали сразу. Их оставляли там, где они упали. Сначала — живые.

Санитар работал быстро. Руки в крови, бинты мокрые. Он ругался тихо, себе под нос.

— Stillhalten. Nicht bewegen.

Один солдат держался за живот. Пальцы дрожали. Он был бледный, губы серые.

— Ich… ich…

Санитар покачал головой.

— Тихо.

Чуть дальше двое тащили раненого под руки. Нога у него не сгибалась. Он стонал при каждом шаге.

Шульц поднялся сам. Его шатало. Он сделал шаг, второй, потом присел обратно на корень.

— Сиди, — сказали ему. — Потом.

Он кивнул. Он смотрел на землю. На грязь, перемешанную с гильзами.

Кольман отдал короткие приказы.

— Sichern. Kreis.
— Nachladen.

Люди проверяли магазины. Меняли. Пустые бросали в грязь. Кто-то вытирал оружие рукавом.

MG-34 замолчал. Пулемётчик сел рядом с ним, прислонившись спиной к стволу дерева. Он снял каску, провёл рукой по волосам. Ладонь дрожала.

— Scheiße…

Начали осматривать лес впереди. Осторожно. По двое. Не заходя далеко.

Первого партизана нашли у дерева. Он лежал на боку. Лицо было спокойное, как будто спал. Винтовка рядом. Пальцы всё ещё сжимали ремень.

Второго — дальше, за кустами. Он был жив. Он дышал. Когда его перевернули, он застонал.

— Russe lebt.

Кольман подошёл. Посмотрел. Рана в груди. Кровь тёмная, густая.

— Оставьте, — сказал он. — Не трогать.

Они отошли.

Ещё двоих нашли дальше. Один был мёртв. Второй сидел, прислонившись к дереву. Глаза открыты, но пустые. Он не реагировал.

Дождь смывал кровь с листьев. Она стекала тонкими струйками в землю.

Кольман уже собирался отдавать приказ на отход, когда снова хлопнул выстрел.

Один. Чёткий. Сзади.

— Achtung!

Все упали почти одновременно.

Второй выстрел — левее. Пуля ударила в дерево, срезала кору.

— Hinterhalt!

Это была не новая засада. Это были остатки. Те, кто остался прикрывать отход.

MG развернули назад. Пулемётчик лёг, быстро навёлся.

— Feuer!

Очередь прошла по линии кустов. Ответили одиночными. Точно. Опасно.

Один немец вскрикнул и схватился за руку. Пуля прошла навылет. Кровь брызнула на землю.

— Verdammt!

Кольман понял, что их тянут. Задерживают. Заставляют снова лечь, снова тратить время и патроны.

— Nicht jagen! Nur drücken!

Гранат уже не было. Только стрелковое.

MP-40 били короткими очередями. Пули ложились в кусты, по корням, по стволам.

Снова крики по-русски. Теперь ближе. Злее. Один из партизан выскочил, стреляя на бегу. Его сбили почти сразу. Он упал лицом вниз и больше не двигался.

Второй попытался отползти. Его задело. Он кричал, тянулся к лесу.

MG дал короткую очередь. Крик оборвался.

Тишина вернулась резко.

Кольман не сразу встал. Он ждал. Секунды тянулись. Только дождь и треск веток под ногами.

— Feuer einstellen.

Они поднялись. Проверили друг друга.

Ещё один немец был ранен легко. Касательное.

Кольман выдохнул. Он чувствовал усталость. Не физическую — внутри.

— Sammeln.

Люди начали стягиваться. Раненых ставили в центр. Убитых начали переносить к краю, под деревья.

Шульц снова встал. Он подошёл к одному из мёртвых. Остановился. Посмотрел. Ничего не сказал.

— Шульц, — окликнули его. — Иди сюда.

Он кивнул и пошёл.

Кольман посмотрел на лес. Партизаны ушли. Глубоко. Далеко. Они забрали тех, кого могли.

Он знал — преследовать нельзя. Люди измотаны. Потери тяжёлые.

— Rückzug.
— Langsam. Wachsam.

Колонна выстроилась неровно. Шаг был медленный. Никто не разговаривал.

Они отходили медленно.

Колонна растянулась. Впереди шли двое, потом раненые, затем остальные. Замыкание держали самые целые. Шаг был неровный — кто-то прихрамывал, кто-то тянул ногу.

Лес снова стал плотнее. Подлесок густой, ветки били по лицу, цеплялись за ремни. Дождь не прекращался. Грязь липла к сапогам.

Никто не разговаривал.

Слышно было только дыхание и хлюпанье шагов.

Кольман шёл сбоку, иногда останавливался, прислушивался. Каждый треск ветки заставлял сжиматься.

MG-34 несли двое. Пулемётчик был бледный, губы сжаты. Он всё ещё держал палец рядом со спуском, даже когда оружие было закинуто на ремень.

Шульц шёл ближе к центру. Его всё ещё шатало, но он держался. Он смотрел под ноги, не поднимая головы.

Через несколько сотен метров они наткнулись на него.

Он лежал у дерева, чуть в стороне от их маршрута. Сначала его заметил передовой.

— Halt.

Колонна замерла.

— Da liegt einer.

Кольман подошёл. Медленно. Осторожно.

Это был партизан. Молодой. Куртка промокла насквозь. Винтовка валялась рядом, в грязи. Он дышал. Тяжело. Хрипло. Грудь поднималась рывками.

На боку было тёмное пятно. Пуля прошла навылет, но рана была грязная.

Партизан открыл глаза, когда они подошли. Он смотрел мутно. Попытался поднять руку, но она упала обратно.

Он что-то сказал. Тихо. Неразборчиво.

— Was machen wir? — спросил кто-то.

Кольман молчал несколько секунд. Он смотрел на раненого. Потом оглянулся на своих. На бинты, уже почти кончившиеся. На тех, кто едва шёл.

— Wir nehmen ihn nicht.

Партизан снова что-то сказал. Теперь громче. По-русски. Просьба. Или ругань — было не разобрать.

Один из солдат переступил с ноги на ногу.

— Herr Unteroffizier…

Кольман кивнул.

— Mach es. Schnell.

Солдат подошёл ближе. Достал пистолет. Рука дрожала.

Партизан смотрел на него. Глаза стали яснее. Он понял.

Он попытался оттолкнуться ногой. Не получилось.

Выстрел прозвучал глухо. Почти сразу утонул в шуме дождя.

Партизан дёрнулся один раз и затих.

Никто не сказал ни слова.

Солдат убрал пистолет. Вытер руку о штаны. Лицо было серое.

— Weiter.

Они пошли дальше.

Через несколько минут один из раненых немцев начал задыхаться. Его остановили. Санитар снова опустился на колени, работал молча.

Кольман смотрел в лес. Он чувствовал, как бой ещё не отпускает. В голове всё ещё звучали выстрелы.

Шульц шёл рядом с ним какое-то время, потом отстал. Его догнали, подтолкнули.

— Держись.

Он кивнул.

Через час ходьбы лес начал редеть. Появились знакомые ориентиры. Мох на камнях. Старый поваленный дуб.

Кольман понял, где они.

— Noch ein Stück.

Люди выдохнули, но не расслабились.

Последний участок прошли без выстрелов. Без криков. Без взрывов.

Когда они наконец остановились, никто не сел сразу. Все стояли, опираясь на оружие.

Кольман пересчитал снова.

Из двадцати вышли пятнадцать. Трое мёртвых остались там, в лесу. Двое умерли позже, по дороге.

Партизанских тел было больше. Значительно.

Шульц сел на землю. Он долго смотрел в одну точку. Потом вытер лицо ладонями.

— Всё, — сказал кто-то тихо.

Но никто не ответил.

Они остановились в низине, где лес был плотнее и тише. Здесь не тянуло ветром, и дождь падал почти вертикально, без порывов. Земля была мягкая, но не вязкая. Под ногами — хвоя, старая листва.

Кольман приказал рассредоточиться.

— Nicht eng stehen.

Люди разошлись на несколько метров друг от друга. Кто-то прислонился к дереву. Кто-то сел прямо на землю. Кто-то так и остался стоять, опираясь на автомат.

Первым делом снова занялись ранеными.

Санитар работал молча. Он уже не говорил «держись» и не успокаивал. Просто делал своё. Перевязывал, затягивал, проверял пульс.

Один из тяжёлых умер тихо. Просто перестал дышать. Никто не заметил сразу. Когда санитар понял, он только кивнул и закрыл ему глаза.

— Tot.

Его оттащили в сторону, под дерево. Плащ-палатку накинули не сразу.

Кольман стоял чуть в стороне и записывал в блокнот. Карандаш плохо писал из-за влаги. Он надавливал сильнее.

Фамилии. Время. Примерное место.

Он не писал «засада» и не писал «потери». Просто фиксировал.

MG-34 разобрали. Проверили. Протёрли. Ствол был почти синий от нагрева. Пулемётчик смотрел на него долго, как на что-то живое.

— Hat gehalten, — сказал он тихо.

Никто не ответил.

Шульц сидел отдельно. Он нашёл сухое место под елью. Каску он снял и положил рядом. Волосы были мокрые, прилипли ко лбу.

Он смотрел на свои руки. Они дрожали. Он сжимал и разжимал пальцы, проверяя, слушаются ли.

К нему подошёл один из солдат, протянул сигарету.

— Держи.

Шульц взял не сразу. Потом кивнул и взял. Прикурить не получилось с первого раза — спички гасли от дождя. С третьей попытки получилось.

Он затянулся и закашлялся.

— Ничего, — сказал солдат. — Пройдёт.

Шульц не ответил.

Через некоторое время Кольман собрал всех, кто мог стоять.

— Hören.
— Wir bleiben hier nicht lange.
— In zwanzig Minuten weiter.

Никто не возражал.

Тела убитых немцев сложили рядом. Пять. Плащ-палатки легли сверху, неровно, потому что не хватало.

Кольман встал перед ними. Он не говорил речь. Просто снял каску и постоял так минуту. Остальные сделали то же самое.

Дождь стучал по ткани.

Потом каски снова надели.

— Genug.

Перед выходом проверили направление. Разведка ушла на пару минут вперёд и вернулась.

— Чисто.

Колонна снова двинулась.

Теперь шли медленнее. Берегли силы. Раненых несли по очереди. Каждый нёс столько, сколько мог.

Шульц нёс сначала оружие убитого. Потом сменился. Его снова начало мутить, но он держался.

Никто больше не стрелял.

Лес постепенно редел. Где-то далеко, совсем не здесь, гремела артиллерия. Глухо. Ровно. Как напоминание, что война идёт везде, а не только здесь.

Кольман думал о засаде. Он прокручивал её в голове. Место. Время. Их маршрут.

Партизаны знали, где они пойдут. Это было ясно.

Он ничего не сказал вслух.

Когда они наконец вышли к условной точке, было уже ближе к вечеру. Дождь стал слабее, но не прекратился.

Люди остановились почти одновременно. Кто-то сел сразу. Кто-то лёг.

Санитар снова принялся за работу. Теперь спокойнее. Без спешки.

Кольман убрал блокнот. Он посмотрел на своих.

Из двадцати — пятнадцать. Из них трое тяжёлых, двое на пределе. Остальные выживут.

Партизан погибло больше. Это было очевидно. Но это ничего не меняло.

Шульц сел у дерева. Он прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Не спал — просто не смотрел.

Через несколько минут он открыл глаза и тихо сказал:

— Там… когда взорвалось… я думал, что всё.

Никто не ответил.

Потом кто-то протянул ему флягу. Он сделал глоток и вернул.

Дождь снова усилился.

Бой закончился. Но лес ещё долго держал в себе запах пороха и крови. И каждый из них знал — он вернётся в память. Не сразу. Потом. Когда будет тише.

Они сидели молча.Через некоторое время начали появляться мелкие движения. Кто-то проверял ремни. Кто-то раскладывал патроны, пересчитывал, убирал обратно. Это делали не потому, что было нужно, а чтобы занять руки.

Один из солдат снял сапог, вылил из него воду, надел обратно. Шнуровка не слушалась — пальцы были холодные, плохо гнулись.

— Verdammter Regen, — пробормотал он.

Никто не ответил.

Санитар закончил с последним раненым и сел на корень. Он достал флягу, сделал маленький глоток и тут же закрутил крышку. Воды оставалось мало.

Кольман подошёл к замыканию. Поговорил тихо, почти шёпотом.

— Augen offen halten.
— Keine Lagerfeuer.

Замыкающий кивнул.

Лес постепенно начинал темнеть. Не резко — просто цвета уходили. Зелёное становилось серым, коричневое — чёрным. Между стволами появлялись тени.

Шульц поднялся и прошёл несколько шагов, разминая ноги. Его всё ещё качало, но уже меньше. Он подошёл к MG-34, посмотрел, как пулемётчик снова проверяет механизм.

— Работает? — спросил он тихо.

— Да, — ответили ему. — Пока.

Шульц кивнул и отошёл.

Никто не обсуждал бой. Не говорили, кто где лежал, кто как стрелял. Это оставляли на потом — или вовсе не говорили.

Один из солдат вдруг начал смеяться. Коротко, нервно. Он закрыл рот ладонью, но всё равно было слышно.

— Spinnst du? — шикнули на него.

Он замолчал сразу. Опустил голову.

— Извините, — сказал он уже нормально. — Просто… так.

Кольман посмотрел на него, но ничего не сказал.

Через несколько минут разведка вернулась ещё раз. Тот же результат.

— Чисто.

Это слово ничего не значило. Все знали, что в лесу не бывает чисто. Бывает только тихо.

Кольман снова посмотрел на часы. Они отставали — влага делала своё. Он всё равно ориентировался по ним.

— Noch fünf Minuten.

Люди начали готовиться. Поднимались медленно. Проверяли, могут ли идти. Раненых ставили на ноги, если могли. Остальных готовили нести.

Шульц снова оказался рядом с Кольманом.

— Ты как? — спросил тот.

— Нормально, — ответил Шульц. — Голова гудит.

— Пройдёт.

Шульц кивнул. Он посмотрел в сторону, туда, откуда они пришли. Лес там был плотный, тёмный. Ничего не видно.

— Они ушли, — сказал он.

— Да.

— Нас ждали.

Кольман посмотрел на него.

— Да.

Больше они не говорили.

Команда на выход прозвучала тихо. Без крика.

— Los.

Колонна снова двинулась. Теперь направление было другое. Обходное. Длиннее, но безопаснее.

Шли осторожно. Каждый шаг проверяли. Передовой шёл медленно, палкой проверяя землю.

Один раз остановились — показалось движение. Оказалось, ветка.

Никто не ругался.

Дождь снова стал сильнее. Вода стекала по каскам, попадала за воротник. Пальцы немели.

Через какое-то время запах пороха исчез. Остался только запах мокрой земли и хвои.

Это было заметно. Как будто что-то закончилось окончательно.

Шульц шёл и думал, что именно он будет помнить. Не взрывы. Не крики. А тот момент, когда лежал в грязи и не мог понять, жив он или уже нет.

Он не говорил этого.

Когда они наконец вышли к следующей точке, было уже почти темно. Здесь лес был ниже, больше кустарника. Укрытие подходящее.

Кольман дал знак остановиться.

Люди снова расселись. Уже без сил. Кто-то сразу лёг, не раздеваясь.

Санитар проверил раненых ещё раз. Один из тяжёлых был плох. Дыхание поверхностное. Его уложили удобнее.

Кольман снова достал блокнот. Добавил несколько строк. Потом убрал.

Он посмотрел на своих людей. Усталых. Грязных. Мокрых.

— Wir bleiben hier bis morgen.

Никто не возражал.

Шульц лёг под елью. Он смотрел вверх, на ветки. Капли падали редкими, тяжёлыми ударами.

Он закрыл глаза.

Где-то далеко снова грохнула артиллерия. Глухо. Ровно.

Лес молчал.

Бой закончился. Но для них он ещё долго не закончится.

Разведгруппа шла впереди с утра.

Их было семеро. Не больше. Меньше — нельзя, больше — шумно. Шли цепочкой, с интервалом. Не разговаривали. Только жесты.

Лес был мокрый. Дождь шёл уже второй день, не ливнем — ровно, без перерывов. Земля держала след плохо, но всё равно держала. Особенно там, где часто ходят.

Впереди шёл Степан. Он был старший. Не по званию — по опыту. Он держал винтовку на ремне, стволом вниз. Шёл медленно, проверяя каждый шаг.

Он первый заметил изменения.

Не звук. Запах.

Порох. Слабый, но свежий. Не старше часа.

Степан поднял руку. Остальные замерли.

Вторым был Коля. Он присел, приложился ухом к земле. Потом поднял голову и кивнул.

— Было, — сказал он шёпотом. — И недавно.

Они пошли дальше, медленнее.

Через сто метров увидели первые следы.

Гильзы. Немецкие. 9 мм. Несколько штук, разбросаны. Значит, стреляли короткими очередями.

Дальше — яма от взрыва. Небольшая. Самодельная. Земля ещё не осела.

— Наши, — сказал кто-то.

— Нет, — ответил Степан. — Это они.

Чуть дальше лежал человек.

Партизан. Молодой. Лицо бледное, глаза открыты. Рана в груди. Уже мёртв. Винтовка рядом.

Никто не перекрестился. Никто не сказал ни слова.

Они пошли дальше.

Место боя было вытянутое. Немцы попали в засаду, но вырвались. Это было видно сразу. Позиции смещались. Следы отхода — в одном направлении.

Ещё тела. Два. Потом ещё один. Немцы тоже лежали — чуть дальше, аккуратнее. Их было меньше.

— СС, — сказал Коля, разглядывая форму. — Не пехота.

— Вижу, — ответил Степан.

Он присел у одного из немецких трупов. Осмотрел. Стреляли точно. Работали грамотно. Не паника.

— Они живые ушли, — сказал он. — Идут медленно. С раненым.

Это меняло дело.

Если с раненым — скорость меньше. След гуще. Значит, можно догнать.

Степан посмотрел на остальных.

— Назад не идём. Основные рядом?

— В двух километрах, — ответили ему. — Идут.

— Хорошо.

Он поднялся.

— Идём за ними. Тихо. Не лезем. Задача — вести.

Разведгруппа двинулась по следу.

Следы были явные. Немцы не заметали. Торопились. Это тоже говорило о потерях.

Сломанные ветки. Следы крови. Глубокие отпечатки сапог — значит, несли кого-то.

Дождь пытался смыть всё, но не успевал.

Через полчаса нашли ещё одного.

Раненый партизан. Живой. Он лежал в стороне от основного маршрута, под кустами. Дышал тяжело.

— Тихо, — сказал Степан.

Они подползли.

— Свои, — прошептал раненый. — Ушли… много их… пулемёт…

— Живи, — ответили ему.

Его несли недолго — спрятали глубже в лес, отметили место. Заберут потом.

Дальше пошли быстрее.

Следы вели в сторону низины. Немцы уходили грамотно — не по прямой. Но и не петляли сильно. Значит, хотели выйти к точке.

— У них маршрут, — сказал Коля. — Не просто так.

— Значит, мы им мешаем, — ответил Степан.

Через некоторое время услышали голоса.

Немецкие. Тихие. Команды.

Разведка легла.

Видели их недолго. СС шли цепочкой. Измотанные. Грязные. Раненые в центре. Пулемёт сзади.

— Пятнадцать, — прошептал кто-то.

— Больше, — ответил Степан. — Не все здесь.

Он понял главное: основной партизанский отряд идёт следом и успевает.

— Работаем дальше, — сказал он. — Не стреляем. Ведём.

Немцы ушли.

Разведка поднялась.

Степан посмотрел назад, туда, где должны были быть свои.

— Сейчас начнётся охота, — сказал он тихо.

И пошёл первым.

Основной отряд подошёл к месту боя ближе к вечеру.

Шли не спеша, растянуто. Людей было больше тридцати. Вооружены разношёрстно: винтовки, несколько ППШ, пара ручных пулемётов. Шли молча. Когда впереди идущие подняли руку, вся колонна остановилась почти одновременно.

Запах был первым, что почувствовали.

Порох. Кровь. Влажная земля, перемешанная с металлом.

Командир отряда, Серёга, вышел вперёд. Он был невысокий, плотный, в поношенной шинели без знаков. Посмотрел на разведчиков, которые их ждали.

— Ну? — спросил он тихо.

Степан кивнул в сторону леса.

— Был бой. СС. Человек двадцать. Наши их приняли, но не удержали.

Серёга присел, поднял гильзу, повертел в пальцах.

— Немцы?

— Да. И пулемёт был.

Он встал и пошёл дальше. Остальные — за ним, но не все. Часть осталась сзади, обеспечивать.

Тела лежали там же, где их оставили. Партизанских было больше. Немецкие — аккуратнее, чуть в стороне. Это бросалось в глаза сразу.

Серёга остановился у одного из своих. Присел. Закрыл ему глаза.

— Сколько? — спросил он.

— Десять точно. Может, больше. Некоторых утащили.

Серёга молчал. Он прошёлся по месту боя. Смотрел не на мёртвых — на землю. На направление следов. На характер стрельбы.

— Они не бежали, — сказал он наконец. — Отходили.

— Да, — подтвердил Степан. — С раненым. Или с двумя.

Это было важно.

Если с раненым — значит, замедлены. Значит, можно работать.

Серёга подозвал к себе ещё двоих — старших по группам.

— Сюда, — сказал он. — Смотрите.

Он показал следы. Глубокие. Неровные.

— Несут, — сказал один.

— Или тянут, — добавил другой.

Серёга кивнул.

— Значит так. Они думают, что оторвались. Но не оторвались.

Он посмотрел на Степана.

— Ты их видел?

— Видел. Ушли полчаса назад. Может, больше. Дождь мешает, но след читается.

Серёга выпрямился.

— Тогда идём.

Никто не задал лишних вопросов.

Решение было принято быстро. Не из горячности — из понимания ситуации. СС в лесу, с потерями, с ранеными — это цель. Не ради мести. Ради дела.

Отряд разделили.

Две группы пошли по следу напрямую. Медленно, аккуратно. Ещё две — в обход, правым и левым флангом. С задачей обойти и выйти вперёд.

Связь — жестами. Голоса — только в крайнем случае.

Шли долго. Дождь не прекращался. Следы то пропадали, то появлялись снова. Иногда приходилось останавливаться и буквально читать землю.

Кровь попадалась регулярно. Капли. Мазки. Значит, рана серьёзная.

— Далеко не уйдут, — сказал кто-то.

Серёга не ответил.

Он знал, что СС — не пехота. Они могут идти долго, даже с потерями. Но каждый раненый тянет группу назад.

Через час нашли ещё одно место остановки немцев. Короткой. Видно было, что присаживались. Земля примята. Следы беспорядочные.

— Отдыхали, — сказал Степан. — Значит, выдыхаются.

Это было хорошим знаком.

Фланговые группы начали выходить на связь. Сначала слева. Потом справа.

— Видим следы. Идут к низине. Возможно, к старой дороге.

Серёга сжал губы.

Если к дороге — плохо. Там можно ускориться. Там легче держать оборону.

— Ускоряемся, — сказал он. — Но без шума.

Отряд пошёл быстрее. Не бегом, но плотнее. Интервалы сократились.

Один из партизан споткнулся, упал. Его тут же подняли, шикнули. Он кивнул, извинился жестом.

Через некоторое время снова услышали немецкие голоса. Далеко. Очень тихо. Но слышно.

— Близко, — прошептал кто-то.

Серёга поднял руку.

Отряд лёг.

Через листву было видно движение. Немцы шли ниже, по склону. Цепочкой. Усталые. Не прятались так тщательно, как раньше.

— Пятнадцать, — прошептал Степан.

— Значит, остальные где-то впереди или уже ушли, — ответил Серёга.

Он быстро прикинул.

Основная масса отряда уже подходила. Фланги тоже почти на местах.

— Пока не стреляем, — сказал он. — Ведём. Ждём, когда встанут на отдых или выйдут в неудобное место.

Партизаны поползли следом.

Шли так почти час. Немцы несколько раз останавливались, проверяли тылы, но ничего не замечали. Дождь и лес играли на стороне преследователей.

Наконец немцы вышли к ложбине. Узкой. С болотистой кромкой.

Они начали спускаться.

Серёга посмотрел на Степана. Тот понял без слов.

— Здесь, — сказал он. — Лучше не будет.

Серёга поднял руку, сжал кулак.

Отряд замер.

Он ждал, пока фланги займут позиции.

Слева — короткий жест. Справа — ответный.

Всё было готово.

— Работаем тихо, — прошептал он. — Сначала прижать. Потом посмотрим.

Он вдохнул, медленно выдохнул.

Охота начиналась.

Ложбина была неудобной.

Это стало ясно сразу, как немцы начали в неё спускаться. Склоны сходились под углом, низина тянулась узкой полосой, по дну — тёмная, влажная земля, местами мох, местами жидкая грязь. По краям — кустарник, редкие деревья, корни наружу.

СС не остановились. Они шли дальше, будто хотели пройти это место как можно быстрее.

Серёга наблюдал сверху, лёжа за корнем. Он видел всю колонну. Передовой, потом основная масса, потом раненые, потом замыкание с пулемётом.

Порядок держали. Это было важно.

Партизаны заняли позиции заранее. Без суеты. Каждый знал, куда лечь и куда смотреть. Пулемёты — выше, на флангах. Стрелки — ниже, ближе к низине, но не на самом дне.

Серёга ждал.

Он не хотел резкого удара. Не сейчас. Сначала — прижать. Дать понять, что за ними идут. Заставить лечь. Заставить тратить силы.

Когда первый немец спустился в самую низину, Серёга поднял руку и медленно опустил её.

Это был знак.

Первый выстрел прозвучал одиночный. Слева. Пуля ударила в землю перед ногами немецкого передового. Тот дёрнулся, вскинул автомат.

Второй выстрел — справа. Уже ближе. Пуля срезала ветку над головой.

— Achtung!

Колонна остановилась резко. Люди попадали на колени, потом на землю. Несколько автоматов сразу дали короткие очереди в сторону леса.

Партизаны не отвечали сразу.

Они ждали.

Третий выстрел был точным. Пуля ударила немцу в плечо. Он вскрикнул и повалился набок, скатываясь в грязь.

— Kontakt!
— Deckung!

СС действовали быстро. Пулемёт развернули почти сразу. Замыкание сработало чётко. MG лёг на сошки, ствол направили вверх, на склон.

Первые очереди прошли высоко. Немцы стреляли наугад, пытаясь определить точки.

Серёга дал второй знак.

Теперь заработали сразу несколько стволов.

Очереди были короткие. Не шквал. Давление. Пули ложились перед немцами, за ними, сбоку. Ветки трещали, кора летела.

Немцы прижались к земле. Кто-то пытался отползти к краю ложбины, но там было хуже — склон простреливался.

— MG! Feuer!

Пулемёт дал длинную очередь. Пули прошили кусты. Один из партизан вскрикнул — касательное, по ноге. Его тут же оттащили назад.

— Живой, — прошептал санитар.

Серёга видел, как немцы пытаются оценить обстановку. Они ещё не понимали, сколько их окружает. Это было хорошо.

Он дал знак пулемётчику слева.

Тот дал короткую, плотную очередь по замыканию. Пули ударили в землю вокруг MG. Один немец рухнул, не успев оттащить ленту.

— Scheiße!

Немцы ответили сразу. Очереди стали плотнее. Теперь стреляли осознанно. Пули начали ложиться ближе к позициям партизан.

Один из партизанских стрелков сменил позицию слишком резко. Его заметили. Очередь прошла рядом, одна пуля ударила в грудь. Он упал на спину, не закричал.

— Лежит! — прошептал кто-то.

Серёга сжал зубы.

Он не смотрел туда. Сейчас было не до этого.

— Не лезть, — прошептал он. — Работать.

Бой не развивался в ширину. Он был сжатым. Немцы не могли развернуться. Партизаны не спешили сближаться.

Через несколько минут стало ясно: СС понимают, что это не случайная стрельба.

— Wir werden verfolgt! — крикнул кто-то по-немецки.

Пулемёт замолчал на секунду — меняли ленту. Этим тут же воспользовались партизаны. Очереди стали чаще, точнее.

Один немец попытался подняться и перебежать к другому укрытию. Его сбило почти сразу. Он упал лицом в грязь и остался лежать.

— Zurück! Nicht aufstehen!

Серёга видел, как офицер ползёт вдоль линии, пинает своих, раздаёт приказы. Держатся. Это тоже было понятно.

Дождь усилился. Пороховой дым висел низко, смешивался с туманом от выстрелов.

Прошло минут десять. Может, больше. Время растянулось.

Немцы начали отвечать злее. Очереди стали длиннее. Пули стали доставать до верхних позиций.

Осколок коры ударил Серёгу по щеке. Он не обратил внимания.

— Левый фланг, как? — прошептал он.

— Держим, — ответили ему. — Они нас не видят толком.

Это было главное.

СС начали понимать, что в лоб им не уйти. Они попробовали продвинуться вперёд, вниз по ложбине. Там было хуже всего — грязь, вода, открытое пространство.

Партизаны сразу прижали. Пули ложились перед ногами, заставляя снова лечь.

— Verdammt!

Один из немцев закричал. Его задело в ногу. Он тянулся назад, оставляя след крови.

Серёга дал знак правому флангу.

Те ответили короткой очередью, почти в упор, но всё ещё из укрытий. Немцы там прижались плотнее.

Теперь СС точно знали — их окружают.

Пулемёт снова заработал. Длинно. Плотно. Он давил по склону, заставляя головы не поднимать.

Один из партизанских пулемётчиков сменил позицию, откатился назад, сменил угол. Он начал бить по низине под другим углом.

Это сработало.

Немцы снова начали терять ориентацию. Они стреляли, но уже не понимали, откуда именно.

Серёга видел, как офицер снова собирает людей. Они что-то кричат друг другу. Коротко. Резко.

— Munition sparen!
— Nicht blind!

Партизаны тоже экономили. Никто не стрелял зря.

Это был не бой на уничтожение. Это было выматывание.

Серёга посмотрел назад. Основной отряд был на местах. Люди лежали спокойно, работали.

— Хорошо, — прошептал он.

Через некоторое время немцы попытались выйти вправо, к более пологому склону. Там было меньше кустов, но больше открытого пространства.

Серёга ждал этого.

— Правый, — сказал он тихо.

Пулемёт справа дал очередь почти сразу. Пули легли веером. Немцы снова легли.

Один из них попытался оттащить раненого. Его накрыли огнём. Он бросил и отполз.

Раненый остался лежать, стонал, звал кого-то по имени.

Никто не вышел.

Бой снова застыл. Только стрельба, дождь и тяжёлое дыхание.

Серёга понял: СС будут пытаться вырваться. Не сейчас — позже. Они не будут сидеть здесь до темноты.

— Готовьтесь, — прошептал он. — Они пойдут на прорыв.

Партизаны молча проверили оружие. Подтянули ремни. Переложили магазины.

В ложбине немцы тоже готовились. Это было видно по движениям. По тому, как они начали сбиваться плотнее.

Серёга прижал щёку к земле.

— Давайте, — прошептал он. — Давайте.

И ждал.

СС пошли на прорыв резко.

Не сразу, не по команде, а как будто решение созрело одновременно у нескольких. Сначала движение пошло в центре. Двое поднялись почти в полный рост, дали длинные очереди вверх по склону. Пулемёт поддержал сразу, не жалея патронов.

— Vor! Vorwärts!

Крики были резкие, злые. Не для поддержки — чтобы перекричать страх.

Немцы рванули вправо, туда, где склон был положе. Не бежали — двигались рывками, прикрывая друг друга. Один ложился, стрелял, второй перебегал.

Серёга ждал именно этого.

— Сейчас, — сказал он тихо.

Партизаны не открыли огонь сразу. Дали им выйти на открытое. Дали поверить, что получается.

Когда первые немцы оказались на середине склона, Серёга резко опустил руку.

Пулемёты ударили почти одновременно.

Очереди прошли крест-накрест. Земля взрывалась под ногами. Один немец упал сразу, перевернулся через голову и покатился вниз. Второго сбило в плечо — он развернулся и рухнул на бок, выпуская автомат.

— Zurück! Zurück!

Но назад уже было хуже. Ложбина простреливалась плотнее.

Немцы залегли. Кто-то попытался ползти. Кто-то стрелял, не поднимая головы.

Пулемёт СС снова заработал. Он бил почти вслепую, но плотным огнём. Пули прошивали кусты, срезали ветки. Один из партизанских стрелков вскрикнул — пуля попала в предплечье. Он выронил винтовку, зажал руку.

— Назад! — прошипели ему. — Ползи!

Он пополз, оставляя за собой тёмный след.

Серёга видел, как немцы подтягивают раненых. Двоих тащили за ремни. Третьего бросили — он кричал, пока мог.

— Scheiße!

СС начали бросать гранаты.

Первая взорвалась ниже по склону. Землю подняло, осколки ударили по стволам. Вторая — ближе. Осколок ударил партизану в ногу. Он заорал и схватился за бедро.

— Тяни! — крикнул кто-то.

Его оттащили, не аккуратно, за ворот.

Партизаны ответили своими. Самодельными. Не такими мощными, но хватало.

Взрыв раздался почти в центре немецкой группы. Крик. Потом ещё один.

Немцы снова попытались подняться. Теперь уже плотнее, почти всей группой. Пулемёт прикрывал, не давая партизанам высунуться.

— Jetzt!

Они рванули.

Дистанция сократилась резко. Теперь это были уже не десятки метров, а бросок.

Серёга стрелял сам. Коротко. Не торопясь. Он видел цель. Он стрелял в тех, кто двигался.

Один немец упал, схватившись за живот. Второй рухнул рядом, сражённый очередью с фланга.

Но часть всё-таки прорвалась выше. Они вклинились между позициями партизан. Это было опасно.

— Лево! — крикнул кто-то. — Слева!

Один из немцев выскочил почти вплотную. Лицо грязное, глаза бешеные. Он стрелял на ходу. Очередь прошла рядом. Пуля ударила партизану в грудь. Тот упал, даже не вскрикнув.

В ответ ему дали почти в упор. Он дёрнулся и рухнул на спину.

Бой стал рваным. Линии смешались. Каждый работал по ситуации.

Серёга увидел, как двое СС пытаются выйти ещё выше, к кустам. Он дал знак, но поздно — один из них уже бросил гранату.

Взрыв был близко. Серёгу ударило в грудь волной. Он упал, оглушённый. В ушах звенело. Он не слышал несколько секунд.

Когда звук вернулся, он услышал крики.

— Медик!
— Здесь!
— Держи его!

Он поднялся, шатаясь. Рядом лежал партизан, лицо в крови, глаза закрыты. Он дышал, но плохо.

— Живой? — спросил Серёга.

— Пока, — ответили ему.

СС снова начали отходить. Теперь не вперёд — назад. Прорыв не удался.

Они тащили раненых, стреляли коротко, огрызались. Пулемёт прикрывал, но уже не так уверенно — лента подходила к концу.

Партизаны не бросились вслед. Они знали — сейчас это ловушка.

Серёга поднял руку.

— Стоп! Не лезть!

Огонь стал редким. Контакт снова перешёл в давление.

Немцы откатились обратно в ложбину. Там снова залегли, собирая людей. Их стало заметно меньше.

Серёга быстро оценил потери.

У них — трое убитых точно. Пятеро раненых, двое тяжёлых.

У немцев — больше. Он видел не меньше шести лежащих и ещё несколько раненых, которых тащили.

Это было важно, но не решающе.

СС всё ещё держались.

— Они не сломались, — сказал Степан, подползая. — Но злые.

— И уставшие, — ответил Серёга. — Это лучше.

Дождь снова усилился. Видимость падала. Дым от выстрелов висел низко.

Немцы начали смещаться. Не всей группой — маленькими группами. Ищут выход.

— Хотят уйти влево, — сказал кто-то.

Серёга посмотрел туда. Левый склон был круче, но гуще. Там легче потеряться.

— Пусть, — сказал он. — Мы не держим их намертво. Мы ведём.

Он понимал главное: уничтожить их всех сейчас — риск. Задача — не дать уйти спокойно, не дать восстановиться, тянуть за собой.

— Готовьтесь к движению, — сказал он. — Они будут отходить.

Партизаны начали менять позиции. Тихо. Медленно. Без суеты.

В ложбине немцы собирались. Офицер что-то кричал. Его голос был хриплый.

— Zusammen!
— Nicht liegen bleiben!

Они поднялись и начали уходить, прикрываясь короткими очередями.

Серёга смотрел им вслед.

— Пойдём за ними, — сказал он. — Но не сейчас. Дадим уйти метров триста. Потом снова прижмём.

Он знал — ночь близко. А ночью лес будет уже их.

Шульц шёл третьим от конца.

Левую руку он держал прижатой к боку. Пуля прошла навылет, зацепив мясо под рёбрами. Кровь уже не текла ручьём, но повязка была мокрой и тёплой. Каждый вдох отзывался тупой болью.

Он не стонал.

Сержант перед ним пару раз оборачивался, проверял. Шульц кивал. Этого хватало.

Отходили медленно. Не бегом. Командир гнал их рывками — от укрытия к укрытию. Пятьдесят метров, пауза. Снова пятьдесят. Лес темнел, дождь усиливался.

Сзади не стреляли.

Это было хуже, чем стрельба.

— Sie folgen uns, — сказал кто-то вполголоса.

— Ich weiß, — ответил командир. — Ruhe.

Шульц тоже знал.

Он чувствовал это спиной. Не звук, не движение — давление. Как будто лес смотрел им в затылок.

Они сделали короткую остановку у поваленной сосны. Пулемётчик сменил ленту. Остальные присели, тяжело дыша. Один из раненых тихо заскулил — ему заткнули рот рукавом.

— Halt den Mund, — прошипели ему.

Шульц сел на корточки. Перед глазами поплыли чёрные точки. Он моргнул, заставил себя смотреть на землю. На грязь. На сапоги.

Он вспомнил, как выходили утром. Сухо. Холодно. Чётко.

Теперь всё было мокрым и чужим.

Командир поднял руку. Движение.

Они снова пошли. Теперь влево, к более густому лесу. Там склон был круче, но укрытий больше.

Партизаны не показывались. Но иногда сзади щёлкали одиночные выстрелы. Не прицельно. Как напоминание.

Одна пуля ударила в дерево рядом с Шульцем. Щепки попали в лицо. Он не вздрогнул.

— Weiter, — сказал он сам себе.

Через некоторое время снова остановка. На этот раз дольше.

Командир что-то тихо обсуждал с унтером. Шульц не слышал слов, но понял суть: решали, бросать ли тяжёлых.

Он отвёл взгляд.

Одного уже бросили раньше. Тот кричал. Потом перестал.

Сзади, в темноте, мелькнуло движение. Неясное. Кто-то из немцев резко обернулся, дал короткую очередь. Ответа не было.

Партизаны работали иначе. Они не лезли. Они ждали.

Серёга шёл параллельно, выше по склону. Он видел немцев сквозь ветки. Видел, как они замедляются. Как часто останавливаются.

— Устали, — сказал он тихо.

— И раненых много, — ответил Степан.

— Значит, дожмём ночью.

Он дал знак группе справа. Те начали обходить, не приближаясь. Просто смещались, поджимали направление.

Немцы снова двинулись. Теперь быстрее. Почти бегом.

Шульц споткнулся, но его подхватили.

— Nicht fallen, — сказал унтер. — Noch ein bisschen.

Шульц кивнул.

В груди жгло. В голове шумело. Но он шёл.

Они вышли к узкой тропе. Старой, едва заметной. Командир обрадовался.

— Hier lang, — сказал он. — Schnell.

Это было ошибкой.

Партизаны увидели тропу почти сразу. Серёга понял, что немцы ускорятся. И понял, где их можно прижать.

— Здесь, — сказал он. — Сейчас.

Они дали немцам пройти по тропе метров сто. Потом ударили.

Не залпом. Одиночными. С флангов. Сзади.

Один немец упал сразу. Второй закричал. Третий попытался развернуть пулемёт — не успел.

— Hinterhalt!

СС залегли. Стреляли вверх, в темноту. Ответ был редкий, но точный.

Шульц упал на колени, потом лёг. Он стрелял коротко, экономя силы. Видел вспышки. Видел, как один из своих дёрнулся и затих.

Командир кричал. Голос сорвался.

— Nicht stehen! Weg!

Они снова начали отход. Уже не организованно. Группами. Кто как мог.

Партизаны не преследовали вплотную. Они стреляли и снова исчезали.

Это ломало.

Шульц понял это вдруг ясно: их не хотят добить сразу. Их ведут. Изматывают.

Он сжал зубы.

Когда стрельба стихла, они снова шли. Их стало ещё меньше.

Кто-то тихо молился. Кто-то матерился. Шульц молчал.

Он шёл и считал шаги. До ста. Потом снова.

Где-то впереди лес был ещё темнее.

И он знал: дальше будет хуже.

Ночь легла сразу, без перехода. Лес стал чёрным, дождь — холоднее, шаги глуше. Немцы шли уже не цепью, а сгустком, постоянно сбиваясь, упираясь друг в друга, останавливаясь без команды. Дисциплина ещё держалась, но на честном слове. Командир несколько раз пытался перестроить группу, шептал, ругался, хватал людей за рукава, но каждый новый рывок ломал строй снова. Шульц шёл почти автоматически, не думая, просто переставляя ноги, иногда упираясь ладонью в дерево, чтобы не упасть. Боль стала ровной, глухой, как фон, опаснее было другое — слабость. Он чувствовал, как медленно пустеет, как тело тянет лечь и не вставать. Он знал этот момент и боялся его больше, чем партизан. Сзади иногда щёлкали одиночные выстрелы, не прицельные, но близкие, пули шли по веткам, по земле, заставляя пригибаться, падать, снова вставать. Никто не отвечал без команды, патроны берегли, но нервы сдавали. Один солдат вдруг вскрикнул, коротко, резко, и сразу замолчал — не убит, просто не выдержал. Ему зажали рот, поволокли дальше. Партизаны не показывались. Это было самым тяжёлым. Они были везде и нигде, сверху, сбоку, сзади, но никогда — прямо перед глазами. Серёга шёл выше, почти параллельно, иногда останавливался, слушал, считал шаги немцев, по дыханию, по треску веток. Он не спешил. Время работало на него. Люди у него тоже устали, промокли, руки мёрзли, пальцы не слушались, но они шли по своей земле и знали, что могут остановиться, а немцы — нет. Иногда Серёга давал знак, и кто-то делал два-три выстрела, потом уходил, и снова тишина. Это резало хуже очередей. Немцы начали бросать тяжёлых. Сначала незаметно — один остался лежать, будто сам отстал. Потом ещё один. Шульц видел, как командир отвернулся, как унтер сделал вид, что не заметил. Он понял: если упадёт — его тоже не поднимут. Эта мысль держала лучше любого приказа. Они вышли к заболоченному месту, вода чавкала под сапогами, движение замедлилось ещё сильнее. Кто-то поскользнулся, упал в грязь, его вытащили, но он уже дрожал, не от холода — от изнеможения. Партизаны усилили давление. Теперь стреляли чаще, но всё так же коротко, выверенно. Одна пуля попала в рацию, разбила корпус, искры мелькнули и погасли. Связи больше не было. Командир выругался вполголоса. Шульц услышал и понял: дальше каждый будет за себя, даже если идут вместе. Они попробовали ускориться, но получилось только хуже — дыхание сбилось, шаги стали шумнее. Серёга дал команду сблизиться. Его люди начали подходить ближе, уже не на десятки метров, а на бросок гранаты. Он не собирался штурмовать, только давить, не давая остановиться, не давая перевязать раненых, не давая собраться. Немцы несколько раз пытались лечь и занять круговую, но каждый раз через минуту-две следовал выстрел, потом ещё один, и они снова поднимались. Лес был против них. Каждое дерево — укрытие для преследователя, каждая тень — угроза. Шульц начал путаться, ему казалось, что они ходят по кругу, что уже были здесь, что этот поваленный ствол он видел час назад. Он встряхнул головой, прикусил губу до крови, чтобы не потерять ясность. В какой-то момент впереди раздался крик, короткая очередь, потом тишина. Группа остановилась. Командир хотел пойти вперёд, но его удержали. Партизаны молчали. Это означало одно: они забрали кого-то и ушли. Немцы двинулись дальше, уже почти вслепую. Шульц шёл последним. Он знал это и не оборачивался. Сзади что-то шевельнулось, ветка хрустнула. Он резко развернулся, вскинул автомат, но увидел только темноту. Выстрела не было. Серёга видел его силуэт и опустил руку стрелку. Не сейчас. Пусть идёт. Пусть тянет остальных. Пусть верит, что ещё можно выйти. Ночь тянулась бесконечно. К утру от группы СС осталось меньше половины. Они шли молча, почти не реагируя на выстрелы, как загнанные. Шульц всё ещё был жив, и это злило его самого. Он уже не знал, хочет ли дойти или просто закончить. Но он шёл. Потому что останавливаться было страшнее.

Рассвет начинался медленно и грязно. Небо не светлело — оно просто становилось менее чёрным. Лес оставался тем же: мокрым, тяжёлым, вязким. Немцы шли уже почти без строя. Не колонной и не цепью — кучкой, вытянутой в линию только потому, что тропа не позволяла иначе. Командир шёл впереди, но его уже никто не воспринимал как центр. Каждый смотрел под ноги и слушал только свой хриплый вдох. Шульц шёл ближе к середине, машинально, иногда касаясь рукой чужой спины, чтобы не потерять темп. Повязка на боку давно промокла и остыла, боль стала далёкой, как будто не его. Опаснее было онемение — в пальцах, в лице, в голове. Он несколько раз ловил себя на том, что перестаёт слышать лес, как будто звук выключали на секунду, потом возвращали рывком.

Партизаны были рядом. Это чувствовалось без выстрелов. Иногда ветка качалась не от ветра. Иногда шаги совпадали слишком точно. Серёга вёл своих плотно, почти без остановок. Он видел, что немцы на пределе, и понимал: если дать им хотя бы десять минут покоя, они соберутся. Поэтому покоя не было. Каждые несколько минут — короткий выстрел, иногда два, иногда щелчок затвора, демонстративный, иногда просто движение в кустах. Это держало напряжение постоянно, как натянутую проволоку. Люди у Серёги тоже устали, но они могли лечь, прижаться к земле, дать телу секунду отдыха. Немцы — нет.

Первыми начали падать те, кто шёл с краёв. Не сразу убиты — раненые, спотыкающиеся, теряющие темп. Их больше не поднимали. Один остался сидеть у дерева, автомат упал в грязь, он смотрел на остальных стеклянными глазами. Никто не остановился. Через минуту сзади хлопнул одиночный выстрел. Потом ещё один, контрольный. Серёга даже не спросил, кто стрелял. Это было понятно.

Немцы попытались ускориться. Это вышло плохо. Дыхание сбилось, шаги стали шумными. Пулемётчик упал, его подняли, но он больше не мог нести оружие. Пулемёт бросили в кусты, ленту вырвали, забрали. Это было молчаливое признание конца. Шульц видел это и не удивился. Он уже давно понял, что они не выйдут. Вопрос был только — когда и как. Он думал, что умрёт ночью. Теперь почему-то казалось, что доживёт до полудня.

Контакт начался внезапно. Не из засады — из движения. Немцы вышли на более редкий участок леса, где между деревьями было больше воздуха. В этот момент партизаны ударили сразу с двух сторон. Не плотным огнём — прицельно. Первый упал впереди, почти под ногами командира. Второй — справа, схватился за горло, кровь пошла быстро, тёмно. Немцы залегли автоматически, без приказа. Это было отработано, но бесполезно. Земля здесь простреливалась. Серёга поднял руку, и огонь стал плотнее. Пулемёты партизан работали короткими очередями, не давая поднять голову.

— Zurück! — крикнул кто-то. — Zurück!

Назад было нельзя. Там уже шли. Спереди — огонь. Сбоку — движение. Немцы оказались в мешке, но поняли это не сразу. Они пытались отвечать, стреляли на звук, на вспышки, тратили патроны. Один выскочил, пытаясь прорваться, и упал почти сразу, сражённый выстрелом в грудь. Второй добежал до дерева, но граната разорвалась рядом, его отбросило, он остался лежать, не двигаясь.

Шульц стрелял. Коротко, почти механически. Он видел только фрагменты: ствол, вспышку, кусок земли. Он не думал о спасении, только о том, чтобы не остаться последним лежащим. В какой-то момент он понял, что слева никого нет. Повернулся — там были только тела. Трое. Один ещё дёргался, хрипел. Партизан выстрелил ему в голову без паузы.

Командир СС попытался подняться, что-то крикнуть, но пуля попала ему в лицо. Он упал навзничь, руки раскинулись, будто он хотел обнять землю. Это было быстро и некрасиво. После этого сопротивление стало ломаться. Кто-то бросил оружие, кто-то просто лёг и не стрелял. Их добивали не сразу. Партизаны подходили ближе, работали уверенно, без суеты. Это была не ярость, а усталое завершение.

Шульц оказался на краю схватки почти случайно. Его толкнули, он упал, перекатился, оказался за небольшим бугром. В этот момент рядом взорвалась граната. Его накрыло землёй, ветками, грязью. Он не потерял сознание, но на несколько секунд оглох. Когда звук вернулся, бой уже заканчивался. Он лежал, прижавшись к земле, не двигаясь, боясь выдать себя дыханием. Над ним пробежали ноги. Потом ещё. Потом всё стихло.

Он лежал долго. Считал удары сердца. Один. Второй. Третий. Он ждал выстрела. Его не было.

Когда он рискнул приподнять голову, вокруг были только мёртвые. Немцы. Много. Партизаны уже ушли дальше, проверяя лес, добивая тех, кто мог быть жив. Шульц снова опустился в грязь. Он понял, что выжил не потому, что был сильнее или умнее. Просто его не заметили. Просто он оказался не там.

Он полз. Медленно. Без направления. В сторону, где лес был гуще. Он не знал, куда идёт. Он просто уходил от этого места.

К полудню он уже не слышал выстрелов.

Партизаны дочищали медленно и тщательно. Никто не бегал, не кричал, не радовался. После боя люди двигались иначе — тише, тяжелее, будто каждое движение требовало решения. Серёга шёл первым, автомат опущен, палец вне спускового крючка, взгляд скользил по телам, по земле, по кустам. Он не считал убитых — это придёт потом. Сейчас важнее было другое: чтобы никто не поднялся, чтобы не осталось раненого с пистолетом, чтобы не пришлось возвращаться сюда ночью. Двоих добили сразу — один ещё дышал, второй пытался тянуться к автомату. Выстрелы были короткие, почти деловые. Кто-то переворачивал тела носком сапога, кто-то проверял документы, но без интереса. Всё было одинаково грязным и мокрым. Немцы лежали как упали: кто лицом в землю, кто на спине, уставившись в серое небо. Кровь уже смешалась с водой, запах был тяжёлый, но привычный.

Серёга остановился у офицера. Лицо разбито, глаза открыты. Он посмотрел на него несколько секунд, потом отвернулся. Никаких слов. Он знал, что работа сделана, но знал и другое: если хотя бы один уйдёт, через неделю здесь будет прочёска. Поэтому он дал команду расходиться цепью и проверить всё вокруг — овраги, завалы, бурелом. Партизаны ушли веером, оставляя между собой дистанцию, внимательно смотря под ноги, под корни, в тёмные пятна между кустами. Несколько раз стреляли — находили тех, кто отполз. Один был ещё жив, смотрел широко раскрытыми глазами, не понимал, где он. Его застрелили молча.

Шульца не видели. Его просто не было в поле зрения. Он лежал в стороне, за бугром, где трава и грязь вперемешку закрывали силуэт. Когда партизаны прошли рядом, он не шевельнулся. Он не дышал несколько секунд, потом позволял себе короткий вдох. Его лицо было в земле, рот забит грязью, он не вытирал её. Он слышал шаги, слышал голоса, слышал, как проверяют тела. В какой-то момент рядом кто-то остановился, Шульц почувствовал вибрацию шагов совсем близко, почти над собой. Потом шаги ушли. Он понял, что его приняли за мёртвого или просто не заметили. Это было не облегчение, а пустота. Он не чувствовал радости. Только медленно поднимающийся страх: если он пошевелится слишком рано — его найдут.

Когда звуки стали уходить, он пополз. Не сразу. Сначала лежал ещё долго, пока сердце не перестало биться в горле. Потом начал двигаться, миллиметр за миллиметром, цепляясь пальцами за мокрую землю. Каждое движение отдавалось болью в боку, но он не останавливался. Он не выбирал направление — просто уходил от места, где остались тела. Иногда он замирал, прислушивался. Иногда ему казалось, что слышит шаги, но это был дождь или собственная кровь в ушах.

Партизаны тем временем завершали проверку. Один из бойцов вернулся к Серёге и покачал головой. «Чисто». Другой доложил то же самое. Серёга стоял, слушал лес. Он не был полностью уверен — никогда нельзя быть уверенным, — но признаки говорили о том, что группа уничтожена. Он приказал собрать оружие, документы, забрать то, что можно унести, и уходить. Долго задерживаться было опасно. Люди работали быстро. Автоматы складывали, патроны вытаскивали, рации разбирали. Тела не трогали больше, чем нужно. Через полчаса место стало пустым, если не считать мёртвых. Серёга последний раз оглянулся и ушёл, не оглядываясь больше.

Шульц полз ещё долго. Когда он понял, что силы на исходе, он просто сполз в небольшой овраг, где вода собиралась между корней. Там он свернулся и лежал, не думая. Он не знал, сколько времени прошло. Час. Два. Может, больше. Он несколько раз терял сознание, приходил в себя от холода. Когда он рискнул поднять голову, лес был пуст. Ни голосов, ни шагов. Только дождь и редкий треск веток.

Он попытался встать — не получилось. Тогда он сел, привалившись к корню, и начал дышать медленно, считая. Повязка на боку почти развалилась. Он перевязал рану кое-как, используя кусок рубахи. Руки дрожали. Он понимал, что если сейчас не уйдёт дальше, его найдут другие — не эти, так следующие. Он поднялся со второй попытки и пошёл, шатаясь, выбирая самые густые места. Он не шёл по тропам. Он шёл туда, где было труднее.

Несколько раз он падал. Один раз ударился головой о ствол и долго сидел, прижимая лоб, пока мир не перестал плыть. Он потерял автомат где-то по дороге, даже не заметил когда. Пистолет остался, но он почти забыл о нём. Мысли стали обрывочными. Он вспоминал лица — не тех, кто лежал там, а других, из прошлой жизни. Казарму. Сухую форму. Чистые руки. Это казалось чужим и далёким.

К вечеру дождь ослаб. Лес стал светлее. Шульц вышел к краю небольшой вырубки и остановился. Дальше идти он не мог. Он опустился на землю и закрыл глаза, готовый к тому, что его найдут. Но никто не пришёл. Ночь снова опустилась, холодная и тихая. Он пережил её урывками, просыпаясь от дрожи.

Утром он был жив. Это удивило его самого.

Шульц поднялся не сразу. Сначала он сидел, упершись спиной в корень, и смотрел, как дождь снова начинает идти — не сразу стеной, а редкими тяжёлыми каплями, которые били по листьям с отдельным, отчётливым звуком. Лес будто выдыхал влагу обратно. Воздух стал холоднее, запахи резче: гниль, мокрая кора, железо крови. Он проверил руку — слушалась. Ногу — дрожала, но держала. Бок жёг тупо, глубоко, как будто внутрь положили горячий камень. Он затянул остатки тряпки сильнее, на выдохе, и несколько секунд сидел, пережидая вспышку боли.

Потом встал.

Каждый шаг приходилось обдумывать. Не куда идти — как поставить ногу. Земля была разной: где-то плотная, где-то превращённая в кашу. Корни скользкие, листья налипают на подошвы, тянут назад. Он старался наступать на мох и на выступающие корни, но именно они чаще всего подводили. Несколько раз он едва не упал, хватался за ветки, сдирая кожу с ладоней. Боль от этого была даже полезной — резкой, настоящей, возвращающей в тело.

Дождь усиливался. Вода стекала по лицу, попадала в глаза. Он не вытирался. Пусть смывает грязь, кровь, запах. Он знал, что партизаны ориентируются не только по следам, но и по нюху, по сломанным веткам, по неправильному движению леса. Поэтому он шёл не прямо. Делал зигзаги. Иногда возвращался на несколько шагов назад и уходил в сторону. Это требовало сил, которых почти не было, но он делал это упрямо, механически.

Он перестал прислушиваться к каждому звуку. Это было опасно — слух притуплялся. Вместо этого он смотрел. На движение воды по коре. На то, как капля падает с одного листа на другой. Если где-то звук был «неправильным», не в ритме дождя, он останавливался. Несколько раз ему казалось, что кто-то идёт параллельно. Тогда он замирал, прижимался к стволу, сливался с тенью. Ничего не происходило. Возможно, это был страх. Возможно — нет.

Он нашёл неглубокий ручей, набухший от дождя. Вода была мутной, холодной. Он вошёл в него, сначала по щиколотку, потом глубже, до колен, и пошёл вверх по течению. Камни под ногами скользили, несколько раз он едва не сел в воду целиком. Но он шёл, потому что знал — так сложнее взять след. Вода забивала запах, смывала кровь. Когда стало слишком холодно, он вышел, вытер ноги о траву, сменил направление.

Силы уходили быстро. Он начал часто останавливаться, не по желанию, а потому что ноги сами переставали двигаться. Тогда он считал. До двадцати. До тридцати. Потом ещё шаги. В голове появлялись провалы. Он ловил себя на том, что смотрит на одно место слишком долго, не понимая, зачем. Тогда он встряхивал головой, кусал губу, чувствовал вкус крови.

Один раз он услышал далёкий выстрел. Не по нему. Где-то в стороне. Возможно, партизаны добивали кого-то ещё. Возможно, стреляли по зверю. Он не стал ускоряться — это было бы заметно. Он просто изменил направление, углубляясь туда, где лес становился гуще, темнее, где подлесок цеплялся за одежду.

Дождь теперь шёл сплошной стеной. Вода стекала по каске, по воротнику, за шиворот. Одежда стала тяжёлой, липкой. Каждый шаг требовал усилия, как будто он шёл не по земле, а по вязкой массе. Он чувствовал, как холод пробирается внутрь, как дрожь становится постоянной. Это было опасно. Он знал признаки — сначала тряска, потом пустота, потом сон. Спать нельзя.

Он нашёл поваленное дерево и сел под ним, прикрытый сверху стволом и ветками. Не для отдыха — чтобы проверить себя. Он осмотрел рану. Кровь снова сочилась, медленно. Он прижал ладонь, подождал, пока боль станет терпимой. Потом достал пистолет, посмотрел на него и убрал обратно. Мысли о нём были лишними. Если придётся — он узнает.

Когда он пошёл дальше, лес начал меняться. Почва стала мягче, появились участки с густым папоротником. Там было трудно идти — листья били по ногам, скрывали ямы. Он провалился один раз по колено, вытащил ногу с усилием, сапог остался в грязи. Он выругался тихо, нашёл сапог, натянул обратно, не зашнуровывая — пальцы не слушались.

Он перестал думать о направлении вообще. Север, юг — это больше не имело значения. Важно было одно: не выходить к людям. Не к дорогам. Не к просекам. Люди — это патрули. Это собаки. Это вопросы. Лес был честнее. Он мог убить, но без хитрости.

Несколько раз он видел следы — старые, размытые, возможно, звериные. Он старался идти параллельно им, не по ним. Иногда останавливался и ломал ветку, потом обходил это место по дуге, чтобы сбить возможное преследование. Всё это он делал почти автоматически, на остатках обучения, без эмоций.

Под вечер он начал терять ощущение времени. Свет стал серым, ровным. Дождь не прекращался. Он поймал себя на том, что разговаривает вслух — короткими фразами, на немецком, почти шёпотом. Он замолчал, испугавшись собственного голоса.

Когда он наконец упал — это произошло без предупреждения. Просто ноги перестали держать. Он упал на бок, в мокрую траву, и некоторое время лежал, не пытаясь подняться. Дождь бил по лицу. Он дышал часто, поверхностно. В какой-то момент ему показалось, что он слышит шаги. Он повернул голову — ничего. Только лес, мокрый, равнодушный.

Он перекатился на живот и пополз. Медленно. Цепляясь локтями. Каждый метр давался с усилием. Он нашёл небольшую впадину между корнями и втиснулся туда. Там было тесно, неудобно, но сверху ветки и листья создавали подобие укрытия. Он свернулся, подтянув колени, стараясь сохранить тепло.

Дождь продолжал идти.

Шульц закрыл глаза, но не спал. Он слушал, как вода капает с листьев, как где-то трескается ветка под весом влаги, как лес живёт своей жизнью, не замечая его. Он был один. Совсем один. И пока дождь шёл, пока лес принимал его, он оставался жив.

Он не знал, что будет утром. Он знал только одно: сейчас нужно пережить эту ночь.

Он очнулся от холода. Не резко — просто понял, что больше не может лежать неподвижно. Земля под ним была мокрой и плотной, как глина, вода сочилась сквозь ткань и уходила под тело, но холод всё равно оставался. Дождь шёл ровно, без порывов, капли били по листьям и стекали вниз, иногда попадая ему на лицо. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Перед ним был кусок коры, тёмный, почти чёрный от влаги. Потом память вернулась рывком.

Лес. Бой. Тела. Тишина.

Он перевернулся на бок с усилием, стиснув зубы. Боль в боку была глухой, тянущей, но терпимой, если не двигаться резко. Он прижал ладонь к повязке — ткань была холодной и липкой. Кровь снова проступила, но не сильно. Он позволил себе пару глубоких вдохов, потом поднялся на колени. Голова закружилась, мир на секунду поплыл, но он удержался, опираясь на дерево.

Первое, что он сделал, — огляделся. Не быстро. Медленно, по секторам, как учили. Везде лес. Никаких следов движения. Ни дыма, ни голосов. Только дождь и собственное дыхание. Он прислушался, напрягая слух, но звуки сливались в однообразный шум. Это было плохо: когда всё звучит одинаково, трудно выделить чужое.

Он встал. Ноги дрожали, особенно левая. Он сделал шаг, потом ещё один, проверяя, держит ли тело. Держало, но нехотя. Он понимал: если остановится надолго, снова осядет. Нужно идти.

Направления он не выбирал. Он просто уходил от места, где остались остальные. Старался идти так, чтобы не оставлять чёткой линии: обходил валежник, менял ритм шагов, иногда специально возвращался на пару метров и уходил в сторону. Это требовало внимания, а внимание давалось всё труднее. Мысли расползались, как мокрая бумага.

Дождь усилился. Теперь он шёл плотнее, вода стекала по каске, по шее, под воротник. Одежда стала тяжёлой. Каждый шаг сопровождался чавкающим звуком. Он старался наступать на корни и камни, но они были скользкими. Один раз он поскользнулся и упал на колено. Удар был тупой, резкий. Он выругался сквозь зубы, поднялся, постоял, пережидая боль.

Он начал замечать мелочи. Как вода собирается в углублениях коры. Как муравьи прячутся под выступами земли. Как листья липнут к сапогам и не отстают, даже когда он идёт дальше. Эти детали цепляли внимание и не давали ему уйти в пустоту. Он держался за них.

Через какое-то время он понял, что замёрз. Не просто холодно — внутри, глубоко. Дрожь стала постоянной. Он знал, что это опасно. Нужно было двигаться быстрее, но тело не позволяло. Он нашёл участок, где деревья росли плотнее, и пошёл туда, рассчитывая, что под кронами будет меньше воды. Ошибся. Там было темнее, но влажнее. Почва превратилась в кашу.

Он остановился у поваленного дерева, присел, прижавшись спиной к стволу. Не для отдыха — чтобы перевести дыхание. Он считал вдохи. На десятом сбился. На пятнадцатом почувствовал, что снова начинает кружиться голова. Он наклонился вперёд, оперевшись локтями о колени, и сидел так, пока мир не стал устойчивым.

Мысли начали возвращаться обрывками. Он вспомнил лица. Не сразу — сначала только фрагменты: рукав, ремень, чьё-то плечо. Потом имена. Он оборвал это. Нельзя. Это тянет назад. Он посмотрел на руки. Они были грязные, кожа размокла, под ногтями тёмная земля. Он вытер ладони о штаны, без особого эффекта.

Он снова пошёл. Теперь он старался держаться ближе к низинам, где шум воды мог скрыть его шаги. Несколько раз он останавливался, прислушивался, замирал на минуту-две. Каждый раз сердце начинало биться быстрее, как будто ожидало выстрела. Ничего не происходило. Но страх не уходил. Он просто менял форму, становился фоном.

Один раз он услышал треск. Чёткий, не похожий на дождь. Он упал почти автоматически, прижавшись к земле. Лежал, не дыша, несколько секунд. Потом понял: это было дерево, ломающаяся ветка под тяжестью воды. Он поднялся медленно, чувствуя, как напряжение не спадает, а только растягивается.

К середине дня он перестал понимать, сколько времени прошло. Свет не менялся — серый, ровный. Он ел на ходу, то, что осталось в кармане, не чувствуя вкуса. Вода попадала в рот сама, вместе с дождём. Он не пил осознанно. Это было даже хорошо — не нужно было искать ручей.

Рана снова дала о себе знать. Он почувствовал, как под повязкой становится теплее. Он остановился, прижал ладонь, постоял, пережидая. Потом достал тряпку, подтянул узел, стараясь не смотреть. Смотреть было опасно — можно увидеть слишком много и решить, что дальше идти бессмысленно.

К вечеру лес стал плотнее. Подлесок цеплялся за одежду, тянул назад. Он начал злиться. Злость помогала — она давала энергию. Он шёл, отталкивая ветки, иногда ломая их намеренно, чтобы потом уйти в сторону и запутать возможный след. Это требовало усилий, но он делал это упрямо.

Он нашёл место под большим еловым навесом, где дождь был слабее. Там он остановился надолго. Сел, прислонившись к стволу, подтянул колени. Он знал, что спать нельзя, но тело требовало паузы. Он позволил себе закрыть глаза на минуту. Потом ещё на одну. Он держал руку на земле, чтобы чувствовать холод и не провалиться полностью.

Когда стало темнеть, он понял, что дальше идти не сможет. Он устроился как мог — между корнями, прикрытый ветками. Не уютно, но скрытно. Он проверил пистолет, положил рядом. Не для боя — чтобы чувствовать, что он ещё что-то контролирует.

Ночь пришла тихо. Дождь не прекратился. Он лежал, слушая, как капли бьют по иголкам, как где-то падает ветка, как лес дышит. Он вздрагивал от каждого резкого звука. Сон приходил рывками. Каждый раз, когда он проваливался, его тут же выдёргивало обратно — страхом, холодом, болью.

Так закончился первый день.

Он был жив. Это было всё, что имело значение.

Он проснулся от того, что перестал чувствовать пальцы ног. Не боль — пустоту, как будто их не было. Он пошевелился, медленно, проверяя, слушается ли тело. Сначала не слушалось. Потом пришла боль, и вместе с ней — ощущение реальности. Дождь шёл всю ночь и не собирался останавливаться. Земля под ним стала ещё холоднее, корни — скользкими. Он лежал, глядя в серую сетку веток над головой, и несколько секунд думал, что если не встанет сейчас, то не встанет вообще.

Он поднялся рывком, почти грубо, как будто поднимал не себя, а чужое тело. Голова тут же закружилась, перед глазами побежали тёмные точки. Он упёрся ладонью в ствол, стоял так, считая вдохи. Один. Два. Три. На восьмом стало легче. Он посмотрел на руку — она дрожала. Он сжал пальцы в кулак, разжал. Работает.

Рана за ночь напомнила о себе. Повязка была тяжёлой, пропитанной влагой. Он не стал сразу её трогать. Сначала нужно было согреться движением. Он сделал несколько шагов, потом ещё. Шёл медленно, осторожно, выбирая каждый метр. Ноги были ватными, как после долгой болезни. Он чувствовал каждую кость, каждый сустав.

Лес утром выглядел иначе, но разницы почти не было. Свет стал чуть светлее, но дождь стирал контуры. Всё казалось одинаково серым. Он пытался ориентироваться по склону, по направлению воды, но быстро понял, что это бесполезно. Он снова просто шёл — туда, где было труднее идти, где меньше шансов наткнуться на людей.

Страх изменился. В первый день он был острым, вспыхивал на каждый звук. Теперь он стал тяжёлым, постоянным, как давление в груди. Он не отпускал ни на минуту. Даже когда было тихо, он ждал, что сейчас что-то произойдёт. Это выматывало сильнее, чем движение.

Он остановился, чтобы проверить рану. Сел на корточки, осторожно развязал тряпку. Запах был неприятный, тяжёлый. Он стиснул зубы, не стал смотреть долго. Промокнул, насколько мог, снова затянул. Это было грубо и неправильно, но лучше, чем ничего. Он знал признаки инфекции и старался о них не думать.

Он пошёл дальше, держась ближе к густому подлеску. Несколько раз ему приходилось буквально протискиваться между ветками. Кора царапала лицо, рвала ткань. Он чувствовал, как одежда расползается, но это уже не имело значения. Главное — не выходить на открытое.

Иногда он слышал что-то похожее на шаги. Не рядом — далеко. Он останавливался, замирал, прислушивался. Сердце начинало биться быстрее. Потом понимал, что это дождь, или зверь, или собственные движения, отражённые эхом. Он не знал, сколько раз это было по-настоящему, а сколько — нет. Граница стиралась.

К полудню силы начали уходить резко. Не постепенно, а скачками. Он шёл — и вдруг понимал, что больше не может сделать следующий шаг. Тогда он останавливался, прислонялся к дереву, стоял, пока не возвращалась способность двигаться. Он перестал садиться — боялся, что не встанет.

Голод появился неожиданно. Сильный, тянущий. Он нашёл в кармане остатки сухого пайка, съел медленно, заставляя себя жевать. Вкус почти не чувствовался. Он ел не ради удовольствия, а как выполняют задачу. После этого стало чуть легче, но ненадолго.

Дождь снова усилился. Теперь он лил сплошной стеной, шум заглушал всё. Это было и плохо, и хорошо. Плохо — потому что холод усиливался. Хорошо — потому что шум скрывал его движения. Он начал идти вдоль небольшого склона, иногда спускаясь, иногда поднимаясь. Колени болели, особенно при спуске. Он несколько раз чуть не упал, удерживался в последний момент.

Он поймал себя на том, что разговаривает вслух. Не предложениями — отдельными словами. Он замолчал, испугавшись. Говорить — значит терять контроль. Он начал считать шаги. До ста. Потом снова. Иногда сбивался и злился на себя.

Во второй половине дня он окончательно перестал чувствовать время. День не заканчивался, он просто тянулся. Свет не менялся. Дождь не прекращался. Он начал сомневаться, что вообще бывает иначе. Мысль была глупой, но навязчивой. Он отогнал её усилием воли.

Он нашёл место, где земля была чуть суше — небольшой приподнятый участок под старыми соснами. Там он остановился надолго. Сел, привалившись к стволу, закрыл глаза на секунду. Эта секунда растянулась. Он резко открыл глаза, испугавшись, что заснул. Сердце колотилось. Он дышал часто, поверхностно.

Тело начало подводить. Дрожь стала сильнее, движения — неловкими. Он уронил пистолет, когда пытался переложить его. Поднял не сразу — пальцы не слушались. Это напугало его сильнее, чем выстрелы. Потерять мелкую моторику — значит быть на грани.

Он снова пошёл, потому что другого выхода не было. Каждый шаг давался с усилием. Он чувствовал, как внутренняя энергия заканчивается. Он начал спотыкаться чаще. Один раз упал и не смог сразу подняться. Лежал, уткнувшись лицом в мокрую землю, дышал, чувствуя запах гнили. Мысль была простой и опасной: «Можно остаться здесь». Он сжал зубы и поднялся, почти на злости.

К вечеру лес стал ещё гуще. Свет потускнел. Он понял, что если не найдёт укрытие, ночь его сломает. Он оглядывался, искал что-то похожее на впадину, на корни, на завал. Нашёл низкое место между двумя старыми деревьями, где ветви образовывали навес. Он забрался туда, подтянул колени, укрылся, как мог.

Он больше не проверял оружие. Это требовало лишних движений. Он просто держал его рядом. Он слушал дождь. Он слушал собственное дыхание. Иногда ему казалось, что дыхание слишком громкое, и он задерживал его, пока не начинало темнеть в глазах.

Ночь снова пришла незаметно. Холод усилился. Он дрожал, не в силах остановить это. Он понимал, что это плохо, но сделать ничего не мог. Сон приходил рывками, тяжёлый, без образов. Каждый раз он просыпался в страхе, не понимая, где он и что происходит.

Где-то глубоко внутри появилась усталость другого рода. Не физическая. Усталость от постоянного напряжения. От ожидания. От того, что каждый следующий шаг может быть последним. Он не думал о будущем. Он думал только о том, чтобы пережить следующий час.

Когда ночь начала редеть и лес стал чуть светлее, он понял, что второй день заканчивается. Он был жив. Это удивляло его. Он чувствовал, что дальше будет хуже. Сил почти не осталось. Мысли стали вязкими. Он знал: если впереди будет что-то странное, необычное, он может не сразу понять, реально ли это.

Он шёл недолго. Через полчаса, может меньше, ноги перестали держать. Это случилось без предупреждения: шаг — и колено просто не выпрямилось. Он упал на бок, тяжело, без попытки смягчить падение. Вдох вышел из него с хрипом. Некоторое время он лежал, не двигаясь, ожидая, что тело само соберётся. Оно не собиралось.

Он попытался подняться на локтях. Получилось. Попробовал поставить колено — нога задрожала и снова ушла в сторону. Он выругался тихо, сквозь зубы. Голос прозвучал чужим. Он понял, что дальше идти не сможет. По крайней мере, сейчас.

Он начал ползти.

Сначала это было унизительно. Потом стало просто способом двигаться. Он подтягивался руками, отталкивался носками, скользил по мокрой земле. Плащ мешал, цеплялся за корни, он дёргал его раздражённо, но снимать не стал — без него будет ещё холоднее. Локти быстро промокли, ладони покрылись грязью. Он не обращал внимания.

Дождь не прекращался. Он был уже не отдельными каплями, а постоянным фоном, как шум в ушах. Иногда он усиливался, иногда ослабевал, но не исчезал. Вода стекала по лицу, попадала в глаза. Он моргал часто, чтобы видеть хоть что-то.

Он полз, не выбирая направления. Просто вперёд. Иногда останавливался, чтобы отдышаться. Тогда он лежал, прижавшись щекой к земле, и чувствовал, как холод проходит сквозь одежду. Он считал вдохи, как раньше считал шаги. Это помогало не отключиться.

Лес стал другим. Не резко — постепенно. Деревья росли дальше друг от друга. Подлеска стало меньше. Земля была ровнее, без резких перепадов. Это насторожило его, но сил анализировать не было. Он просто отметил это где-то на краю сознания.

Он поднял голову и увидел дерево.

Оно стояло немного в стороне от его линии движения. Высокое, прямое. Ствол ровный, без характерных изгибов, которые он привык видеть за эти дни. Кора тёмная, мокрая, но однородная, как будто её долго шлифовали водой. Ветви начинались выше, чем у остальных деревьев вокруг. Они расходились аккуратно, почти симметрично.

Он смотрел на него долго. Не потому, что оно было красивым. Потому что оно выбивалось. Лес до этого был беспорядочным. Это дерево — нет.

Он подумал, что устал. Что глаз цепляется за любое отличие. Он отвёл взгляд, чтобы проверить — исчезнет ли ощущение странности. Оно не исчезло. Когда он снова посмотрел, дерево стояло так же, не меняясь, как ориентир.

Он продолжил ползти, медленно приближаясь. С каждым метром детали становились отчётливее. На стволе почти не было мха, хотя вокруг мох покрывал всё. Вода стекала по коре ровными дорожками. У основания не было густых корней, только несколько толстых, уходящих в землю под одинаковыми углами.

Он остановился в нескольких метрах. Сердце билось часто, но не от страха — от усилия. Он перевёл дыхание и снова посмотрел вверх. Крона терялась в сером небе. Листьев почти не было, только голые ветви, несмотря на сезон. Это было неправильно. Он знал это, даже не задумываясь.

Он оглянулся, чтобы сравнить с другими деревьями. И тогда увидел второе.

Оно стояло дальше, за первым, почти на одной линии. Такое же. Тот же размер. Та же форма ствола. Та же высота начала ветвей. Даже расстояние между основными сучьями казалось одинаковым. Он моргнул, потом ещё раз. Посмотрел на первое дерево, потом на второе. Разницы не было.

Он почувствовал, как по спине проходит холод, не связанный с дождём. Мысль была простой и тревожной: в лесу так не бывает. Даже если деревья одного вида, они разные. Эти — нет.

Он попытался найти объяснение. Посадка? Но слишком глубоко в лесу. Случайность? Две одинаковые формы рядом — слишком много совпадений. Он почувствовал, как в голове начинает подниматься тяжёлая волна усталости. Он приказал себе не додумывать.

Он подполз ближе к первому дереву. Протянул руку, коснулся коры. Она была холодной и гладкой. Не скользкой — именно гладкой, как камень, долго лежавший в воде. Он провёл пальцами вниз. Ощущение не менялось.

Он отдёрнул руку, как будто обжёгся, хотя боли не было. Просто неприятие. Он посмотрел на ладонь — грязь, ссадины, всё как обычно. Ничего необычного.

Он перевёл взгляд на второе дерево. Оно стояло молча. Дождь стекал по нему так же, как по первому. Он попытался оценить расстояние между ними. Метра четыре, не больше. Пространство между ними было пустым, без кустов, без валежника. Земля там выглядела утоптанной, но это могло быть обманом зрения.

Он понял, что давно не слышит ничего, кроме дождя. Ни птиц, ни ветра. Это могло быть нормально, но в сочетании с остальным давило. Он сглотнул, почувствовав сухость в горле.

Он не встал. Даже не попытался. Он пополз в сторону, чтобы обойти это место. Движение далось тяжело. Он чувствовал, как силы уходят окончательно. Каждый метр — как отдельная задача. Он посмотрел через плечо — деревья оставались на месте, не менялись.

Когда он снова посмотрел вперёд, понял, что направление сбилось. Он снова был между ними.

Это не испугало его сразу. Сначала пришло раздражение. Он повернул голову, попытался сориентироваться. Лес вокруг был одинаковым. Он не мог понять, как так получилось. Он точно полз в сторону.

Он остановился, лежа на спине, и посмотрел вверх. Между кронами деревьев был узкий просвет неба. Серый, низкий. Дождь падал прямо ему на лицо. Он не стал его вытирать.

Мысль о том, что он просто теряет ориентиры от усталости, была единственной, за которую можно было держаться. Он повторил её несколько раз, как формулу. Это помогло немного.

Он перевернулся на бок и закрыл глаза на секунду. Не спал. Просто закрыл. Когда открыл, деревья были там же.

Он понял, что дальше — только через усилие. Он собрал остатки сил, подтянул колени, попытался встать. Не получилось. Тогда он сел, прислонившись спиной к первому дереву. Холод сразу прошёл через одежду. Он вздрогнул.

Он сидел между ними, согнувшись, тяжело дыша. Дождь стекал по его каске, капал на землю. Он не смотрел ни на одно дерево. Просто сидел, потому что двигаться больше не мог.

Он знал, что это место он запомнит. Не потому, что оно важное. А потому, что оно слишком чёткое. Слишком правильное для леса. И потому что он здесь оказался без сил, без выбора.

Он опустил голову.

Птица сидит на ветке, чуть выше человеческого роста, если считать от земли. Ветка сырая, кора набухла от воды, под когтями мягко пружинит. Капли стекают по перьям, собираются на кончиках, срываются вниз. Птица не встряхивается — дождь идёт давно, и движения не имеют смысла. Всё и так мокро.

Лес под ней открыт не полностью, но здесь меньше кустов. Два дерева стоят почти напротив друг друга. Расстояние между ними — около шести метров. Это заметно даже сверху: промежуток ровный, без валежника, без густой травы. Земля тёмная, утоптанная дождём, местами блестит.

Одно дерево слева, другое справа. Они одинаковые. Для птицы это не слово, а факт формы: одинаковая толщина ствола, одинаковая высота первых ветвей, одинаковый цвет коры. Вода по ним течёт одинаково. Капли падают с веток с равным интервалом. Если смотреть долго, можно уловить ритм.

Между деревьями лежит человек.

Он лежит давно. Это видно по тому, как вода собралась в складках одежды, как грязь под ним стала плотнее, чем вокруг. Его грудь поднимается и опускается редко, с паузами. Иногда кажется, что движения нет, но потом грудь всё-таки приподнимается, и воздух выходит длинно.

Птица видит его не как фигуру, а как набор линий и пятен. Тёмная каска. Плечо. Рука, вытянутая в сторону. Пальцы слегка согнуты, между ними застряла мокрая хвоя. Вода капает с рукава, падает на землю, разбивается на мелкие брызги.

Человек не смотрит вверх. Его лицо повернуто к земле. Щека прижата к мокрой почве. Иногда он медленно поворачивает голову, но глаза остаются полузакрытыми. Движения неуверенные, как у животного, которое долго лежало без сил.

Он ползёт.

Не вперёд и не назад — просто между деревьями. Его траектория не прямая. Он смещается то к одному стволу, то к другому, как будто выбирая, за что зацепиться взглядом. Но он не смотрит на них прямо. Его голова опущена.

Птица замечает, что человек старается держаться середины. Это не осознанно, а телом: он отталкивается от земли так, что остаётся в пространстве между стволами. Когда его уносит ближе к одному дереву, он останавливается, отдыхает, потом снова смещается.

Дождь делает всё скользким. Грязь налипает на одежду, утяжеляет её. Вода течёт по складкам, собирается на ремнях, капает. Иногда капля падает на лицо человека, и он морщится, не открывая глаз.

Птица сидит неподвижно. Вода стекает по перьям на хвост, капает вниз. Одна капля падает на человека, другая — в пустоту между деревьями. Разницы нет.

Время проходит медленно. Для птицы это череда одинаковых мгновений. Движение человека — редкое событие. Он долго лежит без движения, потом делает одно усилие, потом снова замирает. Иногда кажется, что он больше не будет двигаться. Потом он всё-таки двигается.

Одна из капель, падая с ветки, задевает крыло птицы. Она слегка шевелится, поправляет положение, но не улетает. Внизу человек делает ещё одно усилие. Подтягивает тело на несколько сантиметров. Потом ещё.

Он ползёт дальше, глубже между деревьями.

В этот момент что-то меняется в ощущении ветки. Возможно, порыв ветра. Возможно, просто накопившаяся вода. Птица чувствует необходимость двигаться. Это не страх и не интерес — просто момент.

Она расправляет крылья. Вода слетает с перьев тяжёлыми каплями. Ветка резко выпрямляется. Птица отталкивается.

Снизу ничего не происходит. Два дерева стоят. Дождь идёт. Пространство между ними остаётся таким же.

Птица взлетает вверх, растворяясь в сером фоне дождя и веток.

Его нашли по следу. Земля была примята полосой, с паузами, срывами, как если бы человек долго тянул себя вперёд. В конце след обрывался. Там он и остался.

Вещи на нём были чуждые. Материя держалась, хотя тела под ней уже не было. Рядом лежал длинный тёмный предмет и другие тяжёлые вещи, которым не находилось применения. Их не тронули.

Они ушли молча. Последний шёл медленнее остальных. На груди у него висел маленький серебряный крест, тёплый от тела, старый, перешедший от отцов отцам. Он сжал его в ладони и не обернулся.