ПОСЛЕ ПОСЛЕДНЕГО

Дождь шёл уже так долго, что казалось — он не начался, а всегда был. Вода стекала по улицам, по витринам, по крышам машин, превращая город в систему наклонных поверхностей, по которым всё медленно сползало вниз: грязь, мусор, бумага, свет фонарей. Асфальт блестел чёрным стеклом, в котором отражались размытые прямоугольники окон и красные точки стоп-сигналов.

Он вышел из подъезда, не раскрывая зонт. До остановки было недалеко, а зонт нужно было потом сушить, складывать, куда-то ставить. Лишние действия. Капюшон куртки достаточно защищал лицо, остальное не имело значения.

Утро ещё не наступило по-настоящему. Небо было равномерно серым, без оттенков, без границы между облаками и светом. Улица казалась выцветшей, как старая газета, оставленная под дождём.

Он шёл вдоль домов, держась ближе к освещённой стороне. Там, где фонари не работали, тротуар становился тёмным и скользким, а вода собиралась в глубокие лужи. Он обходил их автоматически, не глядя вниз — ноги сами выбирали путь.

У перекрёстка он остановился, хотя машин не было. Посмотрел сначала налево, потом направо, затем ещё раз налево. Только после этого перешёл дорогу. Светофор мигал жёлтым, отражаясь в воде длинной дрожащей полосой.

Автобус подъехал почти сразу. Двери открылись с влажным шипением. Внутри было тепло и пахло мокрой одеждой, резиной пола и дешёвым кофе.

Он сел ближе к задней части, у окна. Стекло было покрыто тонкой плёнкой конденсата. Он провёл по нему ладонью, оставив прозрачную полосу, и стал смотреть наружу.

Город медленно двигался мимо — закрытые магазины с металлическими жалюзи, вывески, потухшие неоновые буквы, мусорные контейнеры, переполненные пакетами. На углах стояли люди в тёмных куртках, курили, не разговаривая. У некоторых зонты были вывернуты ветром.

Автобус остановился у школы. Несколько подростков вошли, шумные, пахнущие мокрой тканью и дезодорантом. Они говорили слишком громко для раннего утра, смеялись без причины, толкались. Один из них задел его плечом, не извинившись.

Он не повернул голову.

Подростки заняли места впереди, продолжая разговор. Слова сливались в общий фон, из которого выделялись только резкие интонации. Через несколько остановок они вышли, оставив после себя запах жвачки и влажного асфальта.

Когда автобус подъехал к промышленному району, людей почти не осталось. Водитель включил радио громче. Новости говорили о чём-то далёком — о шторме на побережье, о выборах, о закрытии какого-то завода. Голос был ровный, без эмоций.

Он вышел у последней остановки.

Складской комплекс находился за сетчатым забором, освещённый редкими прожекторами. Ворота были открыты, грузовики медленно въезжали внутрь, оставляя за собой облака водяной пыли. Двигатели гудели низко и непрерывно.

Охранник в будке поднял глаза, узнал его и кивнул. Журнал регистрации лежал на столе закрытым.

Внутри воздух был густым и тёплым. Пахло картоном, маслом, пылью и чем-то сладковатым, испорченным. Шум техники создавал постоянную вибрацию, которую сначала слышишь, а потом начинаешь чувствовать телом.

В раздевалке он снял куртку, повесил её на крючок. Сапоги поставил под лавку аккуратно, носками к стене. Перчатки положил сверху. Он не проверял — просто знал, что они стоят ровно.

В зеркале отражался человек, которого невозможно было бы описать позже. Средний рост, короткие волосы, лицо без особенностей. Он посмотрел на себя секунду, затем отвернулся.

В цехе уже работала линия. Коробки двигались по конвейеру непрерывным потоком, сталкиваясь, шурша, скрипя. Погрузчики проезжали между рядами паллет, их сигнальные лампы вращались, размываясь в мутном воздухе.

Он занял своё место.

Подхватить коробку. Проверить код. Перенаправить дальше. Повторять.

Работа была простой. И хорошей.

Она требовала силы, но не требовала решений. Никто не ожидал разговоров. Никто не спрашивал о прошлом. Люди приходили, работали, уходили. Иногда исчезали — и через неделю на их месте стоял кто-то другой.

Коробка соскользнула с ленты быстрее, чем должна была. Он поймал её автоматически. Внутри что-то тяжело ударилось о стенку. Мышцы плеч на мгновение напряглись, словно тело готовилось к удару.

Ничего не произошло.

Он поставил коробку на место.

Рядом молодой рабочий ругался сквозь зубы, пытаясь поднять слишком тяжёлую упаковку.

— Да что в них кладут вообще…

Он ничего не ответил.

Линия работала дальше.

Когда она внезапно остановилась, тишина показалась почти болезненной. Люди переглянулись. Кто-то закурил прямо на месте. В дальнем конце зала раздался звук падения и короткий вскрик.

Он не повернулся.

Через минуту линия снова пошла.

Он заметил, что пальцы сжаты слишком сильно. Разжал их медленно, по одному.

До конца смены — три часа.

Перерыв он провёл под навесом у служебного входа. Дождь стал холоднее, ветер заносил брызги внутрь. Несколько человек курили, стоя отдельно друг от друга.

Молодой парень с линии подошёл ближе.

— У кого есть зажигалка?

Никто не ответил.

Он протянул свою.

— Спасибо… Я Дэнни.

Кивок.

— Только переехал. Тут нормально вообще?

Кивок.

Парень затянулся, закашлялся, усмехнулся.

— Привыкну.

Некоторое время они молчали. Вода стекала с крыши ровной струёй.

— Тут хотя бы тихо, — сказал парень.

Он посмотрел на него.

Тишины здесь не было никогда.

Парень заметил взгляд и пожал плечами.

— Ну… по сравнению с центром.

Он вернул зажигалку. Их пальцы коснулись на секунду. Он убрал руку чуть быстрее, чем нужно.

Домой он шёл пешком. Улицы были пустыми, витрины тёмными. Вода стекала по стеклу автобусных остановок, превращая рекламные плакаты в расплывчатые пятна цвета.

Он выбрал длинный маршрут — освещённые улицы, открытые пространства. Никаких узких проходов. Перед каждым поворотом он слегка замедлял шаг, прислушивался, затем продолжал идти.

У подъезда сидел подросток из соседней квартиры. Капюшон натянут низко, из наушников пробивался тяжёлый ритм. Рядом лежал мокрый рюкзак.

— Эй.

Он остановился.

— Поздно возвращаетесь. Ночная смена?

Кивок.

— Круто. Днём слишком много людей.

Пауза.

— Тут иногда бывает… не очень спокойно. Если что — я обычно здесь.

Он кивнул снова.

Подросток выглядел так, будто сделал важное заявление.

В квартире было пусто. Чисто до стерильности. Минимум мебели, никаких фотографий, никаких лишних вещей.

Он снял мокрую одежду, развесил её ровно, вымыл руки дольше, чем требовалось. Вода текла, пока кожа не побледнела.

Он сел на край кровати.

Тишина здесь была почти полной.

Он посмотрел на свои ладони. Перевернул их. Сжал пальцы, разжал.

Снаружи хлопнула дверь подъезда. Быстрые шаги по лестнице. Голоса — подросток и ещё кто-то, резкие, напряжённые.

Он не двигался.

Шаги поднялись выше, затем стихли.

Он лёг, не выключая свет.

Он не закрывал глаза.

Дождь продолжал идти.