После судьбы

Duo satis est

— Потом, когда дяде Бобу тоже пришлось помереть, мы с мамой остались вдвоём, и жизнь ненадолго наладилась, — продолжает обрюзглый мужчина с сальными волосами, когда его отпускают слёзы. — Мы уехали в Мексику и первое время скитались. Просто катались из города в город пока не нашли место, где нам понравилось. Ну знаете: пальмы, море, сочные фрукты... И ещё закаты.

В полутемной комнате напротив мужчины скрючился будто горгулья старик в инвалидной коляске. Ему страшно до чёртиков, и он внимательно слушает незваного гостя. Тому уж за сорок, но жизнь была с ним не очень добра. Потёртая одежда, под черными глазами мешки, взгляд пронзительный, но очень усталый. Голос гнусавый и неприятно скребущий как у тускнеющего одинокого алкоголика, говорящего вслух нечасто. Но сейчас слова льются без остановки.

— Мама устроилась официанткой и решила, что мне нужно досрочно в колледж, а после — в университет. Я же был вроде как вундеркиндом… в компьютерных делах, — мужчина улыбается, и в блеске ввалившихся глаз проступает мальчишка. — Она как всегда уперлась. Сама-то бросила Джуниор Колледж, когда… Ну вы знаете, всё это началось.

Старик еле заметно, но вполне привычно кивает, не обязательно соглашаясь, скорее подтверждая, что информация дошла до его ушей. Психиатр давно на пенсии, но вполне ещё жив. Жаль, санитаров на всякий пожарный здесь нет — неизвестно, что выкинет гость. Хотя сейчас он размяк и совсем не походит на того, кто еще полчаса назад ворвался в одноэтажную обитель старика и чуть не выломал дверь к нему в комнату, несмотря на протесты сиделки и угрозы вызвать полицию.

— Как бы там ни было, вступительные я завалил. Я же как минимум не говорил по-испански, — говорит мужчина с невинной улыбкой. — No problemo и Hasta la vista не в счёт.

— Что? — старик вздёргивает кустистые брови.

— Да ничего, неважно, — мужчина смущается и снова серьёзнеет. — Мне сказали подтянуть язык и прийти через год, но я уже не успел. Мама вновь начала готовиться, понимаете? А вы же помните какая она была, доктор Силберман? Наблюдали её в Пескадеро, — гость вопросительно смотрит на старика. Старик тяжело вздыхает, словно нехотя соглашается.

— Вот, — говорит мужчина. — Какой вы её запомнили?

Психиатр смотрит невидящим взглядом куда-то перед собой и тяжело дышит, а потом вдруг осмеливается спросить:

– Молодой человек. Зачем вы?..

– Она умерла. Умерла в больнице! – нервно перебивает гость. И словно в пику старику добавляет, — В психиатрической клинике.

Оба молчат в полутьме. На лысине старика блик от луча меж задернутых штор. Блик дрожит.

— Яростной, — вдруг говорит психиатр. Краем глаза ловит реакцию гостя. Правильный ответ или нет?

— Яростной, — повторяет мужчина и его это будто бы успокаивает, он расслабляется в кресле к облегчению старика. — Похоже на маму. — гость шумно вздыхает и оглядывает комнату.

В общем довольно уютно, хотя обитателю дома должно быть уже всё равно. Старик похоже только и делает, что сидит в инвалидной коляске. Нянька кормит его и выносит судно. На ночь укладывает в кровать. Днём усаживает перед телеком или, может, читает, если есть настроение. Расчитывает на завещание наверняка, если у Силбермана нет, например, детей. Даже если и есть, здесь они не живут. Может они его и поселили сюда, чтобы не наблюдать каждый день увядание.

— Но всё однажды должно кончаться. Вот и райская жизнь закончилась, когда мама решила, что меня попытаются снова грохнуть.

— Попытались? — спрашивает старик, но выходит ехидно и нервно. Хотя гость будто не замечает.

— Нет. Да мы же не знали тогда после всего, через что прошли. Да и маму не остановишь. Как заладила: "Мальчик мой, я должна уберечь тебя. Дядя Боб нам теперь не поможет. Ты — надежда всего человечества!" — мужчина будто бы передразнивает, но у него выступают слёзы, и он отводит глаза и обтирает ладонью открытый рот, потом всё равно продолжает дрожащим голосом. — Каждый день она начала повторять рассказы отца про слепящий свет, про гусеницы машин, что будут дробить черепа живых и умерших. О том, что люди поселятся в норах как грязные крысы и только ценой бесконечных потерь будут сдерживать толпы железных шагающих монстров, созданных на заводах искусственным интеллектом, что когда-то служил человечеству, а потом предал нас… В будущем, — мужчина качает головой и добавляет. — Я верил ей, я ведь тоже кое-что видел… И вы тоже! Помните?

Доктор Сильберман поворачивает голову и кажется впервые за встречу прямо смотрит на гостя, будто только сейчас узнаёт его. Тот продолжает:

— Она стала искать оружие, я взломал для неё несколько банкоматов. Мы угнали машину и поехали снова по Мексике. Только в этот раз всё было иначе. Останавливались в мотелях — чем хуже, тем лучше. Ели чёрт знает что. Дежурили по ночам. Потом ехали дальше, — мужчина задумывается. — Никакой логики, мама будто ловила сигнал — пора — и мы прыгали в тачку с вещами… — он показывает рукой, как машина уносится прочь и вдруг усмехается. — Похоже на приключение, да? Только весело не было.

Его взгляд становится ледяным, а губы — жёсткой полоской. Старик в ужасе сжимается в кресле. "Острый холодный гнев…" — отмечает сквозь внутренний страх психиатр. Будь они в полицейском участке, к гостю бы сразу шагнул офицер, что стоит позади наготове. К несчастью они не в комнате для допросов…

Но мужчина хлопает по колену ладонью и продолжает:

— Вот представьте: каждый день начеку в душной комнате в темноте… Постоянно закрытые жалюзи… — оглядывается. — Да уж, вы-то в курсе, о чём я… И вот в этой комнате я смотрю как по солнечной улице бегают дети пока мама делает свою тысячу приседаний, отжимается без конца, разбирает и чистит оружие, — гость машет руками, начинает загибать пальцы, но тут же о них забывает. — В комнате пахнет потом и оружейным маслом. Не с кем поговорить. Раньше хоть был дядя Боб, но его больше нет. А мама знай себе повторяет как мантру "На тебя вся надежда, мой мальчик. Я должна тебя уберечь!" — мужчина смотрит на психиатра, но будто бы видит сейчас не его. — Потом вылазка в банкомат, за продуктами, снова в мотель. Выходить больше нельзя. В одну из ночей подъём — едем дальше. А ты не можешь проснуться, не можешь собраться, ты на улице не был три дня, у тебя от жуткой еды изжога, а твоя собственная мать теперь только торопит…

Доктор Силберман внимает подростку, который виден сейчас в этом грузном мужчине. Тот не может остановиться:

— И самое в этом обидное — ни одна сука ни разу не попыталась убить нас по-настоящему. Кроме может охраны в мотелях, потому что мы не всегда оставляли оплату, — мужчина шмыгает носом и усмехается. — Как вы понимаете, так не могло продолжаться всю жизнь. Мы попались. И это при том, что никому до нас не было дела. Никому! А мы ведь спасли их! Спасли от конца света каждого, а ещё их детей и внуков! Судный день же не наступил! Но всем наплевать, всем вообще… — мужчина очерчивает рукой дугу в воздухе, словно обводя жестом невидимую аудиторию.

Старик следит за рукой гостя, будто ожидая увидеть зрителей, но в тёмной комнате никого кроме них двоих.

— В общем полиция нас не ловила. Но маму напряг на заправке какой-то мужик — нервы у нас к тому времени были уже на пределе, она в каждом видела киборга. В общем, она залепила ему по лицу, когда тот оказался поблизости, а потом повалила на землю. Я как в замедленной съёмке до сих пор это вижу. Она вскакивает с него и орёт мне "Бегиии!" — гость качает головой. — Мы уехали не заплатив, вырвали шланг из бензоколонки — он так и остался торчать в бензобаке — как в дурацком кино. А мужик оказался ни много ни мало местным шефом полиции. Вёз семью на пикник в выходной. Нас взяли облавой, перекрыли шоссе, и я минут сорок пять уговаривал маму сдаться и не стрелять в толпу копов… Они ведь убили бы…

Мужчина вновь берёт паузу, в глазах его стоят слёзы. Он несколько раз повторяет "Господи, как тяжело" и "Вы не представляете, чего это стоило".

— Она думала, что они, ну… не люди. А такие — как дядя Боб, или хуже того, как тот полицейский, которого вы тоже видели в Пескадеро, – последние слова он говорит с некоторым напором.

— Извини, сынок… Я уже человек старый, — осторожно говорит психиатр и украдкой глядит на гостя. — Я не ручаюсь за то, что видел…

Гость замолкает и сверлит старика взглядом. Потом говорит:

— Главное, что вы видели. Вы не верили маме, но своим-то глазам вы верите…

— Была ночь, и почти тридцать лет прошло!

— Но только вы поняли сразу, о чём я… И там было светлее, чем здесь, а вы бы и здесь не ошиблись, просочись он сквозь стальную решётку. Вспомните! Он остановился и медленно сделал шаг, будто бы перетёк сквозь железные прутья. И ни на секунду не свёл с меня глаз. Не моргнул даже. Помните?

Гость ждёт ответа. Но психиатр должен перехватить инициативу.

— Поэтому вы пришли ко мне? Потому что я… видел?

Мужчина не отвечает. И вдруг взрывается.

— Вы стараетесь мне не поверить? Вы думаете, вам показалось тогда? Выкинули этот маленький эпизод из жизни, и всё. Остались успешным психиатром с прекрасной карьерой, который всегда и во всём был прав, — гость приближается и уже кричит старику почти в ухо. — А Сара Коннор — психичка, которая чуть не убила вас в приступе бешенства. Только она не психичка, а моя мать!

Старик холодеет от липкого ужаса, съёживается в кресле. Дряхлое сердце колотится так, что почти выскакивает через глотку. Но психиатр внутри ещё держится, так что старик, сглотнув, спрашивает, даже ровным почти что голосом:

— Вы убьёте меня, мистер Коннор?

— Я может и должен бы — вы ведь держали мою мать взаперти. Пичкали её наркотиками, хотя она не говорила вам ничего кроме правды… Но, если честно, с ума вы что ли сошли, доктор Силберман? — гость перестаёт сдерживать удивление и с лёгкой улыбкой, будто говорит с неразумным мальчишкой, продолжает. — За кого вы меня принимаете? Я пришел с вами поговорить… И потом, если что, нам нужны будут люди. Все люди будут нужны. Вы же сами всё видели… И остались в живых. Не считая меня, вы последний.

Гость возвращается в кресло и продолжает как ни в чём не бывало:

— В общем, нас тогда загребли, и этот шеф полиции начал искать, что бы на маму такого повесить. Но запросы в окрестные управления шли слишком долго, синяки у него зажили, и через три месяца мы ему надоели, так что он выслал нас в США с запретом на возвращение в Мексику. Вы представляете? — уже будто старому другу рассказывает гость. — На самом деле запретили лишь маме, я-то был несовершеннолетним. Зато здесь в Калифорнии ей припомнили все прегрешения, и я угодил в интернат. В прежние времена я бы тут же сбежал, но теперь я больше уже не хотел… – он делает паузу. – Я ничего не хотел. Если бы в тот момент кто-то пришёл, чтобы меня наконец убить, я бы не сопротивлялся даже.

Гость замолкает. Слышно как на улице шумят дети. Он разводит руками и продолжает:

— А потом маму выпустили. По делам Кибердайн ничего не смогли доказать, записи с камер наблюдения куда-то исчезли. А по остальным обвинениям истекли сроки давности. Маме дали несколько сотен часов общественных работ, после которых она забрала меня. И я взял с нее слово, что мы больше не будем жить как в Мексике прежде — от мотеля к мотелю. Мы поселились в Лос-Анджелесе в пригороде, а потом поехали с ней в пустыню к торговцам оружием. С одним из них мама когда-то… не знаю, встречалась что ли. Мы прибились к ним, там была кое-какая работа. Но меня это больше не интересовало. Мне так надоело слушать, что я надежда всего человечества, и ничуть не меньше мне надоело играться с законом…

— Думаю, я могу понять, — перебивает психиатр. От неожиданности гость замолкает.

— Спасибо… — продолжает он, отдышавшись.

“Одышка ему не впервой,” — думает Сильберман.

— В общем мы вроде как договорились с ней, что дальше всё будет иначе… Я начал присматривать за детьми — у них там был целый трейлерный парк, где они жили семьями. Они нас кормили какое-то время, — гость будто бы успокаивается, речь замедляется постепенно. — Я тогда много о жизни думал, и в общем… я конечно никогда не хотел, чтобы в прошлом у всех было такое будущее, как… могло бы случиться, если бы Судный день… Но… И я надеюсь, что оно не наступит… Всё ещё…

— Хотите сказать, что есть шанс? — спрашивает вдруг Питер Сильберман.

— Думаю… не уверен…

— Ваша мать называла дату.

— О да, вы помните… 29 августа 1997 года.

— Наверное. Почти тридцать лет назад, верно?

— Да, но ведь может быть новая дата! — гость вдруг оживляется. — Знаете, мы сделали так, чтобы ТОГО будущего не существовало. Оно и правда не наступило. То есть в чём-то вы может и правы, когда думаете, что ничего этого нет. Но тогда это будущее было самым что ни на есть настоящим — не абстрактное, не гипотетическое, мы будто ходили вокруг стадиона и рано или поздно должны были оказаться в этой войне, оно правда существовало! Но мы будто покинули стадион, и оно оказалось для нас ну как бы… в параллельной реальности. Предотвратили мы Судный день. Тот Судный день. И ради этого многие люди и дядя Боб пожертвовали своей жизнью. Но вдруг… если что-то случится опять, то… я не знаю.

— Что вы имеете в виду?

Гость думает, а потом говорит:

— Я… могу быть еще нужен людям.

Седые брови психиатра ползут вверх, но он сдерживает себя снова. Оба еще долго молчат. Сквозь шторы полутемную комнату прорезает луч света. Доносятся детские голоса. Жизнь снаружи идёт как ни в чем не бывало — неумолимо, безжалостно — будто ничто не может ее остановить.