Последнее лето в старой квартире инцела-хикикомори с ОКР

___Часть 67.

.::.

________________Восьмой класс кончен. Лето.

.:::.

>>> Часть 67 текст 1. Ненависть к школе и коллективам из-за нарциссизма,,, летнее ОКР и похоронофобия,,, день рождения и конец Слепухина.

.::::.

Может казаться, что я ненавидел школу из-за сложностей, которые она создавала мне ввиду моего О-Кэ-эР или моей ненависти вставать рано с утра — или того, как школа с первых классов была сразу омрачена порками во время домашних заданий. Но это всё хуйня. Школу я ненавидел из-за того, что я там был никем. Единственные времена, в которые я её не ненавидел и даже любил, были второй класс и первая половина третьего — когда у меня там было ощущение себя человеком-исключением. Когда я сидел на первой парте с главной отличницей и моей возлюбленной, когда учёба была лёгкая и мне ещё ставили хорошие оценки. Заучишь стих Пушкина, расскажешь у доски, получишь пять с плюсом — и садишься к Ермаковой, а все тебе чуть ли не хлопают. Заебись чувство. Но потом всё стало усложняться, и я со своим непониманием, зачем образование нужно в принципе, стал сдавать позиции. Потом неприязнь Кати Ильиной ко мне. Потом унижение дракой с Земсковым. Потом два года мучения с гимнастикой с надеждой стать замеченным за счёт физической состоятельности. Результат — полный крах. И в итоге переход в тридцать третью, где — после небольших позитивных отрывков, когда я попал под патронаж продвинутого Фёдорова, а также ещё первых месяцев седьмого класса, когда я снова был там новеньким и ко мне поворачивалась та Юля, — я абсолютно растворился в её двух тысячах учениках, превратился в призрака.

А так, у меня ведь и к системе-то нет ненависти. Армию, идею силы я даже люблю. Только в армии я хочу быть Наполеоном, не меньше. Это может звучать как классическая психушка, но это скорее противоположное ей: я же, наоборот, не чувствую себя Наполеоном — и в том и проблема. Я Наполеон только дома, с родителями. Всё началось в детском саду. После почти райских, если не считать мамины вермишелевые супы, первых трёх лет жизни, когда я был пупом земли, в детском саду я оказался одним из множества — и началось это унижение. Постоянное, фоновое. Косарев, Земсков, пристань — это всё активное унижение. А фоновое — это вот это, наоборот, игнорирование меня другими.

В интернете с его бесконечными людьми, в которых я растворился вообще до нуля, у меня настолько сильный нарциссический аффект, что мне буквально больно в груди, когда я лишь захожу на какой-нибудь большой форум или интернет-сообщество. Я захожу в огромный чат — и я сразу начинаю задираться к этим мразям. У меня к ним нет никакой претензии. Просто аффект. Так было всегда — даже в этой детской истории позже будет. Такая же соматическая нарциссическая боль в груди у меня и в местах скопления молодёжи, когда я там бывал и бываю (на улице, в транспорте).

А в то время как второй класс и начало третьего были лучшим временем школы, из времени, проведённого в системных учреждениях, наибольшую ностальгию у меня, однако, вызывают воспоминания о поликлинике, особенно ранние годы (ввиду непонимания системной сути поликлиники), несмотря на всю пролитую там кровь, экскременты и слёзы. Там чувство пупа земли было наибольшее.

Возвращаясь к июню две тысячи шестого, мы, кстати, ходили с мамой в поликлинику пару раз. В следующий раз я там окажусь только единожды — летом следующего года, после чего меня прикрепят уже к взрослой, и на этом энгельсская поликлиника на улице Персидского, мой «второй дом», тоже навсегда для меня кончится.

Я могу опаздывать на один год, но в начале лета мы с мамой, вроде бы, ходили в зубную поликлинику по какой-то фигне. У меня есть сообщение кому-то годом позже, в котором я рассказывал, что я туда ходил уже во времена моей бациллофобии, и мне постсоветская бабка залезла в рот жирными после курицы руками, и я потом мучился. Но точно в эти первые дни лета мы с мамой шли в районе этой зубной поликлиники, и на пересечении Петровской и Волоха был билборд с рекламой фильма «Код да Винчи». Я совсем не представлял, о чём он, и мне было вообще не интересно. Через год, когда я его посмотрю, это станет одним из моих любимых фильмов.

В начале лета помнится сразу сильная жара и типичная энгельсская пыль, которая, взлетая в порывы ветра и загрязняя мне все волосы, залетая под футболку и бацилля тело, по возвращении домой делала обязательным полное купание. Я уже не мог так, как зимой: снял с себя кофту — и под ней всё чистое. Теперь было опять всё как прошлым летом, когда я там намывался после каждого выхода из дома.

Я до ада ненавидел этот Энгельс и Россию. Мне воображалось, что в Америке я бы жил как обычный человек, не брезговал бы тамошними бациллами. Благодаря стерильным компьютерным играм казалось, что в Америке бацилл и нет. А тут везде были какие-то говённые люки, трубы в лохмотьях стекловаты, ёбаные мусорки, разящие перегноем, куда люди могли выкинуть дохлых ужей, как я тогда, остатки мяса, остатки каких-нибудь православных тряпок из гробов с покойниками. По улицам без конца сновали похоронные автобусы ПАЗ с чёрной полосой. Трупный яд мог накапать с гроба на пол салона, через пол он просочится и вытечет на дорогу, а ёбаная пыль с дороги взлетит и прилетит мне прямо на тело, на губы. Дома я постоянно орал и ругался с мамой, заставлял поливать мне на руки из ёбаных бутылок, когда у нас отключали, а её ещё бесило, что я так долго мою, и она прекращала лить, а я тогда орал, чтобы лила дальше, но из-за этой мелкой перепалки я успевал уже утратить чувство чистоты, и мне надо было мыть заново — в итоге воды уходило ещё больше, и лучше бы она поэтому лила сразу столько, сколько мне потребуется. Я её ненавидел за то, что родила меня в ёбаной России с этой блядской православной похоронщиной.

День рождения у Слепухина был в какое-то из первых чисел июня. Он мне позвонил, и я к нему пошёл. Я уже был без гипса (вроде бы снял сам), но для велосипеда было ещё рано. Этот поход к Слепухину на день рождения был очень хорошим днём, и я вспоминал его в детальных подробностях ещё много лет.

Не сказать, чтобы у них был какой-то крутой коттедж — может быть, даже деревянный дом, обложенный кирпичом. Но там было всё сделано. Висел большой телевизор — точно такой, как я когда-то хотел, плазменный.

К Слепухину пришли ещё пара пацанов — оба нормальные, не злобные.
В маленькой пацанской комнате у него был простой жидкокристаллический монитор на угловом компьютерном столе. Его какая-то даже миловидная, ещё молодая мама занесла нам тарелки с едой, лимонад, и мы сидели за компьютером. Не помню, чтобы мы включали какие-либо игры: вроде бы мы сразу включили фильм — сначала один, а потом другой. Второй, единственный запомнившийся, был «Двойной Форсаж» — в котором есть сцена с автомобильным трюком с ездой на двух колёсах. Но посиделка была недолгая — часа четыре максимум, и я пошёл. И вот, в общем-то, и все воспоминания.

Слепухин чертами и запомнившимися мне выражениями лица был похож на парня из клипа «Колл он ми» Эрика Придза — известный танцевальный хит из две тысячи четвёртого. Большинство эпизодов с ним я писал под этот трек. В нём, кстати, ещё главная танцовщица, особенно на близком кадре, напоминает одну нашу одноклассницу — Дарью Левенцову. Никто мне из наших одноклассниц не нравился: как я когда-то изначально говорил, почти все там были какими-то переростками.
Со Слепухиным прощаемся. Я больше никогда его не видел вживую. Ну, я общался с ним — пару коротких диалогов следующим летом, когда мы нашлись в интернете. Он спросил меня: «Что у тебя с крысами?» — будто бы допуская, что у меня с ними что-то могло быть. А ещё он что-то говорил про трэш-метал-группу «Оверкилл» — довольно дурацкую. Так я понял, что он до сих пор увлекался тяжеляком. А позже, в районе восемнадцати лет, когда у него ещё была страница, у него были фотографии в очень провинциально-пареньковском стиле — возле какой-то молодёжной отечественной машины, типа «девятки», и, естественно, оттюнингованной. Вместе с ним была стройная кобылка — с такими же «энгельсскими», склонными к позированию на фоне тачек, манерами. Я очень легко представлял её скачущей на Слепухине и с радостью воплощающей с ним всё то, о чём он грезил тогда на переменах.

.:::.

>>> Часть 67 текст 2. Группа «Антракс»,,, три летние поездки на новом велосипеде.

.::::.

Ещё кто похож на какого-либо из одноклассников — гитарист группы «Антракс». Где-нибудь седьмого июня мы с мамой съездили в Медиамаркет, и там я включил ди-ви-ди этой группы — только это был концерт времён, когда у них был не изначальный вокалист. С этим вокалистом всё звучало совсем не трэш-металлом, и я был в недоумении, но всё же решил, что стоит раскошелиться, и мы купили эм-пэ-три-дискографию на двух дисках. Так же, как и с «Мегадэт», на диске был видеоклип «Гот зэ тайм». Мне он сразу понравился озорным пацанским настроем, и я кучу раз его пересматривал. Вот, этот лысый гитарист Скотт Иэн — он же основатель группы — был взглядом похож на Ярика.
Ярика я несколько раз видел летом две тысячи восьмого или девятого года, когда у меня была серия выходов из дома на велосипеде. Он вечно катался на роликах на площади. Один раз, когда он ехал, держа какую-то девушку на руках, они явно больно для её копчика упали прямо на асфальт вперёд у трибуны.

Ну а я начал прослушивать «Антракс». До сих пор ни одной «идеальной» группы для меня не было: в «Мегадэте» был Дэйв Мастейн с его смешным, тужащимся вокалом; в «Айрон Мэйден» был не по-рокерски короткостриженый Брюс Дикинсон и много не нравящихся мне песен, хоть я и полноценно ни один альбом ещё не послушал; Марк Нопфлер был старый и, в принципе, не металл; Оззи Осборн — вообще ходячий труп. Только «Слэйер» были почти то, что надо, если бы не этот Том Арайя, который, хоть и брутального вида, портил образ мрачности ассоциацией с Латинской Америкой.
Вот и «Антракс»: какой-то полукарлик второй гитарист и вокалист-индеец. Ну да ладно. Альбом с вайс-ситевской песней «Мэдхаус» был хорош. Особенно мне понравилась песня «Медуза» — очень близкая к моей музыкальной ментальности: минорная мелодичность и тяжесть — в духе тех самых песен из саундтрека игры «Симс». Тем не менее «Антракс» были какими-то особенными. Там ещё на диске была биография, и я узнал, что они из Нью-Йорка. Нью-Йорк к этому времени уже давно не был в числе моих любимых городов: он ассоциировался с тем, чем он и является, — холодной бетонной Америкой. Вот и вся музыка «Антракса» воспринималась какой-то холодноватой. Но я всё равно их слушал, наверное, неделю запоем — и они были основным музыкальным фоном дней, когда я возобновил катание на своём новом велосипеде.

Первый раз мы поехали с мамой в лес на Мостоотряд. Ну, в смысле, она шла рядом, как всегда. Мы не заходили глубоко, и я катался по местам в самом начале леса, где были хоть какие-то холмики. Метра три высотой они там максимум. Ни спрыгнуть, ни подпрыгнуть было вообще не с чего, и я высасывал из пальца развлечение на одном резком возвышении тропинки. С разгону можно было хоть чуть-чуть подлететь. Я так и не упал. Но я зациклился на клацанье цепи по раме на каждом прыжке — там из-за этого могла бы отбиться краска, — и дома я замотал ту железку скотчем.

Следующий раз я выезжал уже один и после какого-то перерыва в пару дней. У компьютера у меня никаких ограничений же давно не было, и у меня поэтому уже начинал плавать режим сна. Вот, у меня были дни, когда я ложился очень рано и просыпался в шесть утра или даже раньше. Первый раз я ездил просто на площадь, в парк. Я спрыгивал через те долгие три ступеньки у Стелы. Но это быстро надоело. Я постоянно пробовал сделать баннихоп. Никакого даже намёка на успех. Было часов девять утра, уже жарень, и я всё пытался его сделать у доски почёта на площади. Мимо шёл какой-то парень года на два старше. Подошёл и заговорил со мной. Говорил, он умеет то, что я пытаюсь сделать, у него есть бэ-эм-экс, он из Саратова. По его самоуверенным манерам это казалось правдой. Он предложил показать мне, как делать этот баннихоп. Говорит: «Вот возьми, чтоб я не уехал», — и дал мне свой мобильник. Было очень глупо, конечно, но я взял его телефон и дал ему велосипед. Но он не соврал и действительно сделал баннихоп и попытался объяснить. Ничерта у меня не получилось. Ну и вскоре парень пошёл дальше.

После обеда я выезжал снова. Снова подъезжал к Стеле. Пока я там всё что-то пытался, у бетонного спуска начал собираться народ, приехали менты, и скоро стало ясно, что достают утопленника. Я тоже подъезжал и смотрел издалека, как его подцепляли каким-то багром, в то время как со стороны парка на набережную уже заезжал зелёный уазик «буханка». Пока я там ошивался, туда подходила мама, и она потом пошла по дамбе к дедам или куда-то. А я продолжил ещё немного кататься, только я теперь катался в другом месте, потому что я больше не мог проехать там, где проезжал этот ебучий уазик, с которого могло скапнуть, и вообще, чьи колёса были в трупном яде. Я же в квартире закатывал велосипед прямо в среднюю комнату, а ещё трогал колёса руками, когда накачивал.

Ну а в другое очень раннее утро я снова собрался ехать — и я собрался ехать на Мостоотряд и там проехать в глубину леса: вдруг там будут ещё какие-то холмики. Мама ещё спала, и я, не запасшись никакой водой, одев шлем и перчатки, тихо выкатился из квартиры — и поехал. День обещал быть безоблачным и жарким.

Никаких карт города у меня не было, и я совсем не представлял местности и расстояний. Я сразу проехал насквозь леса, как бы вдоль озера Сазанка, и выехал на какую-то дорогу. Это была улица Лесокомбинатская. Тут она была асфальтированная, по ней изредка проезжали грузовики, и я зачем-то решил поехать по ней налево, как бы вдоль леса — надеясь, видимо, что дальше будет в него какой-нибудь съезд. Никаких людей там пешком не шло, одни грузовики, и, главное, через километр асфальт начал кончаться. Началась какая-то полная херня. Слева так и была стена леса, возможно даже заболоченного, а справа — спуск ко всяким лодочным станциям за заборами, всяким турбазам за заборами и прочим заведениям за заборами. Камазы становились всё огромней, и вскоре на дороге начались ремонтные работы, а вместо земли — абсолютный песок. Но я ориентировочно знал, что рано или поздно это должно было кончиться и был бы, наверное, тот район, где жила тётя Лена с Машей, — и потому шёл дальше. Песка было всё больше, и вскоре справа начались вообще какие-то карьеры с экскаваторами. Ни о какой езде на велосипеде речи уже давно не шло — я толкал его пешком. В лицо палило восьми-девятичасовое солнце, и я уже дохера хотел пить. Я думал я там подохну. В один момент справа внизу стало без заборов, и там был даже какой-то живописный берег. Во всём том месте была не Волга, в смысле, а какие-то речушки от неё между островов и куча турбаз. Я спустился на тот берег передохнуть в тени. В воду прополз уж, когда я подходил. Сзади были огромные горы песка, и это вот, наверное, в таких местах иногда засыпает детей насмерть — я уже догадывался, что приближаться не стоит. Ну и потом вернулся на дорогу и пошёл дальше.

Через ещё почти два километра этого ада впереди зашумели машины, и так я вышел наконец на то, что там называется Волжский проспект, который идёт на юг от города в сторону места приземления Гагарина. Я повернул направо и поехал в центр, домой, быстрей. Пятнадцать километров я в тот день преодолел, из которых пять — это вот пешком ту ёбаную дорогу вокруг леса.

Это было последнее катание на этом новом велосипеде в этом году. Нормально поездил.

***

.:::.

>>> Часть 67 текст 3. Подвальчик на Тельмана и толстяк продавец,,, хэви-метал покупки,,, постригся налысо,,, похороны у подъезда.

.::::.

Была уже середина июня, и мы с мамой снова пару дней подряд мыкались по моим музыкальным увлечениям. Во-первых, мы пошли в тот рок-музыкальный подвальчик у нас на Тельмана. Мы заходили туда уже не раз, и продавцов там было двое, и для самого частого из них у нас с мамой уже была кличка «Моль». Ему было лет двадцать пять, слегка обросший, вечно невыспавшийся и тихий. Но в эти дни там был второй продавец — толстый бородатый мужичок с очень длинными рыжеватыми волосами. Явно бывалый рокер. Я только через год узнаю, что он даже музыкант — вокалист и лидер местной старой хард-рок-панк группы «Кро-маньон». И только в следующем году я узнаю, что он и был владельцем этого магазинчика, распродававшим здесь остатки ассортимента из какого-то своего древнего и известного магазина в Саратове. Никому этот ассортимент уже практически был не нужен. Мужичок был примерно ровесником мамы, и поэтому, пока я там стоял, смотрел, что есть, — а там тогда были старые отечественные журналы про хэви-метал, — она с ним даже о чём-то заговаривала. Ну, как обычно, лишь бы заполнить время и создать благоприятную атмосферу для моего нахождения там. У меня ещё ломался голос уже, и бывала проблема что-то спросить. Журналы продавались по дешёвке, и мы их купили. Я их читал пару дней подряд. Они были времён начала девяностых, не глянцевые и вообще какие-то андеграундные, и там не было никакой вообще рекламы, а только длинные статьи и интервью. Было про Мегадэт и про всякое другое. Там, похоже, я впервые узнал о стиле «дэт-метал» и существовании самой группы «Дэт». Я не представлял вообще, что это, лишь воображал, что это что-то самое тяжёлое и даже лучше Слэйера.

На следующий день мы поехали с мамой в Саратов по дискам. По дороге я всё так и читал эти журналы, и там была статья про сольную карьеру какого-то участника Айрон Мэйден, и в тексте была фраза: «Но альбом получился дерьмовым». Я показал маме прикольнуться.

В тот день, ну или дни, мы купили ди-ви-ди-концерт Слэйера «Уор эт зе Уорфиелд», а также дискографию Айрон Мэйден на двух дисках. С Айрон Мэйден я пока не торопился, а вот Слэйера слушал по кругу. У меня окончательно сбился режим на классический затворнический: сидел тихо до утра — и ложился, когда мама просыпалась.

Я был обросший, и ближе к вечеру одного дня мы с мамой пошли в парикмахерскую в нашем доме со стороны улицы. Вдохновляясь Керри Кингом и чтобы стать более связанным со своим увлечением, я постригся налысо. Это был маленький глоток взрослости: раньше мама бы мне такое не позволила. Выглядел я ужасно, но я и не питал уже никаких мирских надежд, в смысле, мне уже было насрать на своё тело и внешность — я всё равно выпал из социума, и мне не перед кем показываться.

Ну а потом, ближе к двадцатому июня, был день, когда я выглянул в окно — а там у нашего подъезда были похороны. Ну, в смысле, на скамейке стоял гроб с кукольным лицом внутри и вокруг куча бабок с цветами. Автобус ПАЗ уже разинул свой задний рот, и до нашего этажа доходила бензинная вонь от его двигателя. Этот запах уже ассоциировался с похоронами. Я закрыл нахер форточку, весь потом мылся и орал на маму, чтобы не топталась уличной обувью дальше определённой границы прихожей, заставлял её мыть руки первым делом после улицы, сам ей открывал дверь в ванную и воду. Там, скорее всего, был ещё больший пиздец, и я просто уже забыл.

Я поясню психологию этой некро-бациллофобии как-нибудь осенью один раз подробно, когда будут ключевые закидоны по этой теме. В ней всё-таки не только невротический аффект, но и психологическая подоплёка есть. Неспроста я называю чаще похоронофобией, игнорируя слово «бациллы».

Из квартиры на Льва Кассиля я выйду уже только последний раз в конце лета.

.:::.

>>> Часть 67 текст 4. Фильмы в игре «Зэ Мувиз»,,, пропитка Слэйером и стереотипы,,, ночные посиделки за компьютером в темноте,,, ссу на пол,,, дрочу в кровати с мамой.

.::::.

Я не стал упоминать мелочь: от тринадцатого мая у меня есть простенький фильм, сделанный в игре «Зе Мувиз». Под вступление из слэейровской «Каптор ов син» с безумным соляком — длинной в минуту глупость про солдата, стреляющего в фашиста и забегающего в избушку за каким-то стратегически важным документом. Сюжеты фильмов там диктовались заготовленными сценками, которые можно было лишь минимально редактировать и помещать в разный антураж.

Сейчас я уже заканчивал развлекаться этой игрой и к двадцать шестому июню потратил последние пару дней на создание шестиминутного мини-фильма. «Проклятая земля» назывался. Четыре дезертира угнали военный корабль, чтобы уклониться от военной службы во Вьетнаме, и плывут в сторону Майами. Главный — Ник, баба — Мишель, Карл и четвёртый — козёл отпущения Том, который и управляет кораблём, пока остальные развлекаются. Саундтрек из трёх песен, и сначала играет Мегадэт — «Пис сэллз». В первой сцене трое первых персонажей стоят и мечтают о роскошном будущем в Майами, потешаясь над Томом, который на фоне ковыряется в рычагах управления кораблём. Лексика и шутки грубые, в духе моих переделок Пушкина год назад. Ник ещё говорит, что когда натрахается со шлюхами, то загнёт Тома раком и «оголубит». Несмотря на имя, этот Ник там в конце сдохнет, как и все, поэтому с собой я его не ассоциировал.

У Мишель по сюжету — загон по мытью, в духе моего реального. Постоянно ноет, что ей нужно принять ванну. А в волосах у неё ещё бигуди.

Тут корабль с чем-то сталкивается. Ник чмырит Тома, но Том только разводит руками. Ник подозревает, что Том специально привёл корабль к крушению, лишь бы не прислуживать остальным потом в Майами. Посмотрев в окно, Том докладывает, что врезались в какие-то джунгли.

Дальше включается песня «Мэдхаус» Антракса, и четверо уже стоят в лесу, обсуждая, что делать. Ник с Томом решают идти расследовать местность. Они крадутся по лесу, который оказывается напичканным могилами и черепами, и оба высказывают ироничные ругательства. Впрочем, там каждая фраза — невротичная трагикомедия.

Меж тем Карл болтает с Мишелью, которая никак не замолкнет про ванну, а потом он идёт отлить за дерево. Там к нему подкрадывается зомби. Мишель ждёт уже немало времени и начинает звать Карла. И тут, уже с зелёной головой монстра, он выходит из леса — и кидается на неё. Она, попутно упрекая его за то, что не надо было так долго терпеть, даёт отпор и замачивает его ножом. После этого она причитает в отчаянии от того, что убила товарища, и от грязности — всё это, не замечая, что сидит, прислонившись спиной к могильному камню.

Ник с Томом возвращаются на крики и расспрашивают, что случилось. Мишель рассказывает, на что Том, оказавшись персонажем, склонным к ржачу в духе Слепухина, угарает от подробностей про отливание Карла, его лампоголовость и бациллофобию Мишели. Ник, меж тем, поясняет, что у Карла были все их деньги — тридцать центов. Всё это его бесит, и он говорит ржущему Тому, виновнику этого всего, что если окажется, что и тех денег на теле нет, то ему несдобровать.

Они идут к убитому, и Ник, видя превратившегося в монстра Карла, комментирует словом «Ебать». Денег не оказалось, и Ник говорит Тому, что тот влип. В этот же момент из леса выходят монстры, и один убивает Мишель, успевающую лишь крикнуть: «Блять, Ник…». У них ещё и пистолеты, у зомби. Том радуется от перспективы того, что Ника наконец могут замочить. И зомби действительно подстреливают Ника, и он падает. Но тотчас Том осознаёт, что остался один, и начинает просить уже зеленеющего, в превращении в монстра, Ника не умирать. Зовёт Мишель. Камера на Мишели: она лежит в лифчике, в своих бигудях, и вся уже заросла шерстью — превращается в оборотня. Ник между тем лишь говорит Тому: «Чтоб ты сдох» — и умирает.

Тут уже играет слэйеровская «Рэйнинг блад». Показывают перепуганного Тома, показывают идущую на него толпу зомби, в числе которых и Мишель, и Карл. И, после камеры на Томе в последний раз, под рубилово слэйеровской песни пошли титры.

На этом с этой игрой — всё.

Я постоянно слушал Слэйера. В памяти — альбом девяностого года по кругу, а также нравящийся мне настолько же сильно альбом две тысячи первого, с текстами уже примерно понятно про что. Несмотря на то что уже на двух ди-ви-ди-дисках были какие-то закулисные видео и можно было бы заметить, что у музыкантов есть и семьи, и обычная жизнь, я, тем не менее, всё равно витал в стереотипе, и поэтому, когда на последнем диске смотрел доконцертные куски, где есть момент с отрывающимся на камеру с рокерскими распальцовками пацаном, даже моложе меня, мне было мучительно всё тем же мучением, которым я мучился, когда, например, понимал, что порно-сцены в Вайс-Сити видели и всякие мои ровесницы, и им ничего — а у меня, слабака, с этим какие-то проблемы.

Я сидел перед монитором в темноте. Мама часто тоже засиживалась на кухне до двух часов ночи. В комнате у меня была дикая жара, и я много пил, а когда я много пью — я и ссу много. И в ходе этого у меня часто запускался тот почечно-урологический припадок, что и год назад: ссаньё накапливалось каждые пять минут. А я же не могу терпеть в себе ссанину — мне сразу её надо выписить. Мне надо чувствовать себя в полном комфорте. Не могу иначе смаковать счастье. Я же был счастлив в те дни — впервые в жизни была такая свобода от каких-либо обязанностей. Меж тем сходить в туалет — открыть все эти ебучие двери, смыть, помыть руки — было же мучением, а когда мама ложилась спать, то ещё и проблема шуршания моими мегагалошами начиналась. Ну и всё, в итоге я снова просто начал вставать и ссать на пол у компьютера. У меня появилось специальное место в шаге от стула. На полу был линолеум, и большой проблемы я не видел: в жаре высыхало быстро, и лужа не стояла; а потом, если когда-нибудь захотим привести квартиру в чистоту — отмочим, затрём, да и всё. Сейчас у нас уже вся квартира была в том, что я называл «скотобойня» — завозни по полу — и мы не убирались уже месяцы, по крайней мере, мою комнату. В зале мы уже не сидели, а я не проходил даже вглубь своей комнаты дальше компьютера. Большая кровать в маленькой комнате, сортир, ванная и место у компьютера — вот и был теперь весь мой мир. Ел я, кажется, за компьютером. Я бы сейчас очень хотел вернуться в тот рай. Главное, в чём он заключался — это в успокоении, что лишь у исключительных переростков, типа Чариковой и Ярика, уже есть удовлетворение потребности в живой близости, а другие мои сверстники сидят примерно так же, как я, и забываются от неудовлетворённости своими эскапизмами.

Ввиду того что бодрствовал я ночью, пока мама спала, проблем подрочить не было, но тем не менее из того времени я помню как минимум один эпизод, что я продолжил мучиться уже и в кровати, когда лёг ближе к утру — и мне пришлось дрочить рядом с мамой. В последние дни, засыпая, я всё был одержим фантазией игр в пытки с Алиной с Фрунзы в том перевёрнутом ржавом катере на Персидской, только теперь мы были уже подросшие и знали про секс, и я ей ещё мастурбировал. И вот я лежал, отвернувшись на боку, и бесшумно мучил под одеялом свою скользкую как медузу письку, не прекращая бояться, что мама притворяется спящей, а на самом деле слышит или по вибрации матраса чувствует микродвижения — и обо всём догадывается. Когда я кончал, боясь, что из меня вырвется какой-то стон или непроизвольное движение, я специально ворочился. Наверное, я дрочил некоторое время до этого, потому что иначе спермы было бы много, и она бы точно развонялась. А так, когда её было чуть-чуть, я мог размазать в ладонях, а их не доставать из-под одеяла, пока там не высохнут.

За счёт постоянных дрочек у меня никогда не было поллюций, иначе неконтролируемыми стонами, которые бы были в момент просыпания в оргазме (как было у меня в двух поллюциях за жизнь потом), я бы точно выдал, что у меня на уме, а не какие-то там компьютерные игры и метал-музыка.

.:::.

>>> Часть 67 текст 5. Основное начало интернета,,, сайты о маутинбайкинге,,, первое общение в интернете и «нарциссический прострел».

.::::.

Обливион я так до сих пор и не прошёл и включал сейчас эпизодически, а в основном страдал хуйнёй, связанной с Гэ-Тэ-А, — делал какие-то трюки в Вайс-сити, сохранял записи самых удачных, ненавидел Россию — и так далее. В итоге стало нужно выйти в интернет, почитать, как можно уехать.

Мама купила интернет-карточку, и тридцатого, а может, и двадцать девятого я первый раз за лето вышел. Нужно было экономить, и поэтому я сохранял страницы в бешенстве, а читал уже, когда разъединялся. Я начал выходить почти каждую ночь, и мама теперь покупала карточки одну за другой. Тридцатого я там накопировал что-то про недвижимость в Майами. Ничего я не понимал, а про переводчики пока не знал, и скоро я уже просто вышел на сайты экстремального маунтинбайкинга — в основном канадские — и сидел как заворожённый, воображая себя в той стране и как бы я там жил и катался. Первые два месяца интернета будет ещё, в принципе, держаться то волшебное «чувство палантира» — соединения со всем миром. Был супердофаминовый подъём в момент подключения, потом — уже упомянутое суперконцентрированное бешенство пары часов интернет-сёрфинга, а после разъединения — ощущение возвращения в это говно реальности. Позже, в месяцы психушки, с соединением с интернетом будут схожи визиты родителей ко мне туда.

Где-то первого июля я зарегистрировал электронную почту «врок собака инбокс точка ру». Туда сразу начали приходить новостные рассылки, и первое время я их читал, заблуждаясь, что обо мне действительно думают. «Врок» у меня, кстати, был ещё в логотипе моей киностудии в «Зэ Мувиз», и я совместил его там с кровавой сатанинской пентаграммой на фоне.

Третьего июля я зарегистрировался на «норт шор маунтинбайкинг» — западно-канадском форуме по этому стилю катания. Он отличается спецификой трасс: выстроенные вручную извилистые дощатые дорожки на возвышении, всякие узкие мостики на трёхметровой высоте. Помимо того, что я понимал, что, естественно, никогда такое не смогу из-за боязни упасть на шею с высоты, да и неуверенности в надёжности таких построек, меня эта езда по дорожкам в принципе не цепляла, и на этих сайтах и фотографиях по норт шору привлекало только то, что происходит всё это в сочных зелёных лесах в горах, с прорезающимися из земли скалами, камнями во мху — атмосфера Конана и Обливиона. В России таких ландшафтов, по крайней мере возле крупных городов, не было, я уже понял. Блять, как же я ненавидел Россию и особенно ёбаный Саратов, а уж тем более Энгельс.

Я в те же дни вышел и на саратовский форум экстремального катания — оказалось, существовал и такой. Но там было в духе двух–трёх каких-то маэстро, которые на форум почти и не заходили, а если заходили, то все их почитали и обожествляли, и в основном там общался между собой на совсем не связанные с велосипедами темы какой-то простой средний класс катальщиков с невпечатляющими фотками в профилях, на которых, кстати, почти никаких трамплинов нигде было и не видно, и я так понял, что весь их даунхилл (скатывание вниз с горы) выражался, собственно, в скатывании вниз с саратовских гор на скорости по тропинкам. Меня это не впечатляло. Я хотел большие земляные трамплины, подлетать вверх. Я по телевизору в начале года или в прошлом видел мини-сюжет: пацан почти моего возраста на вот таком велосипеде, как мой новый, под руководством какого-то тренера делал прыжки на земляных трамплинах в московском лесопарке — и давал интервью. Вот этим я изначально впечатлился и это искал.

Больше с желанием приобщиться к сообществу тех везучих людей из нормальной страны и ощутить себя говорящим на английском, чем уж прям с надеждой, что мне помогут, я седьмого июля создал на канадском форуме тему с вопросом «Трэйнинг ми, плиз, ду баннихоп (ай фром Раша энд спик Инглиш вэри бэд) Тхэнкс».

Когда на следующую ночь после создания трэда загружал страницу, я впервые ощутил классический для всех моих последующих лет в интернете «нарциссический прострел» в первую долю секунды, когда вижу ответ или комментарий к чему-то, что я писал. За двадцать лет у меня не поменялось вообще ничего. Меня будто «простреливает» в груди — реальная соматическая боль — от по умолчанию ожидания обесценивания, что в моём случае ещё и мгновенно включает режим экстремальной агрессии, режим «бей» — с желанием въебать в рожу, как я въебал Земскову, не разбираясь даже, обоснованно меня обесценили или нет. А какой ад, если оказывается, что там реально обесценивание! С интернетом въебать-то некому.

Именно этот аффект, укрепляясь годами — особенно начиная с две тысячи десятого, когда интернет, по моим наблюдениям, будто оскотинился (либо я стал совершеннолетним, и мне перестали делать скидку на возраст), и обесценивание в мою сторону потекло рекой, — и созрел у меня в итоге в состояние, в котором, заходя в коллективные места, типа чатов, я просто сразу начинаю задираться сам, проматывая ненужный этап до первого неминуемого укола моего эго и конфликта. Человека в таком гиперреактивном состоянии я в дневнике называл «амигдалоид» — от амигдалы, участка мозга, отвечающего за стресс и агрессию.

Но тогда на форуме те несколько ответов были незлобными советами, хоть и по одному–два предложения, а дальше они там пару страниц между собой о чём-то говорили, и я не понимал. Кто-то прикладывал фотографию по теме освоения баннихопа.

Я только ещё спросил: «Сэй ми, плиз, зыс из рил ту джамп баннихоп он май байк (Мэ Тэ Бэ хардтейл – Джамис Комодо – сыкстин килограммз) уэн май вэйт – сёрти файв килограммз (сёртин йиарз)? Энд сэнк ю фор фото».

Кто-то сказал, что возможно.

.:.

___Часть 68.

.:::.

>>> Часть 68 текст 1. Модификации для ГТА,,, свой остров в Вайс-Сити,,, Чёрный альбом Металлики,,, первые вылазки на порносайты и про сексофобию.

.::::.

Параллельно этому всему, в дневное время — в смысле с трёх–четырёх часов дня, когда я просыпался, и до ночи — я прорабатывал пути побега от реальности через модостроение — создание модификаций — для Гэ Тэ А. Я же уже упоминал программу для этого. Вот, методом тыка, я дошёл уже до того, что научился заменять текстуры. Теперь в интернете, наразвлекавшись в самые первые дни скачиванием и установкой моделей машин, всяких «Хаммеров эйч два» для Сан-Андреаса, я нашёл, видимо, какие-то подсказки и продвинулся в той программе. В идеале, как я говорил, я бы хотел делать вообще свои миссии — считай виртуальную жизнь и события, — но с этим у меня так и не получится: там надо было что-то прям программировать. Но зато я пока научился делать локации. За несколько дней в самом середине лета методом копирования уже существующих в игре ландшафтных три дэ моделей — всяких камней, деревьев и прочего — я сделал мини-остров и даже смог населить его прохожими. Это в Вайс-Сити я делал. Остров был в море к юго-востоку от основной земли — недалеко от места, где был маяк, и я всё смотрел с получившегося идиллического берега на красный восход. Там у меня были какие-то мостики, шезлонги — и прочая курортность.

С теми днями связана ещё одна вещь. Откуда-то у меня был чёрный альбом Металлики в эм-пэ-три. Наверное, ещё от Слепухина. Музыки-то было уже так много, что я даже и тот эм-пэ-три диск Айрон Мэйден ещё не начал слушать. Вот и до этого альбома Металлики я добрался только в эти дни. Помимо уже полюбившейся «Зэ Анфоргивен», меня сильно впечатлила песня «Сэд бат тру». Мне вдруг показалось, что я нашёл идеальную группу с идеальным всем — от соляков до вокала. Но почему-то — может быть, из-за выбивающих из мрачной металльности Хэтфилдовских ковбойских «ей-ей-ей» — я не стал слушать этот альбом по кругу, и он ассоциируется исключительно с днями моего острова в Вайс-Сити, а потом я включал только три полюбившиеся мне песни — упомянутые две и ещё «Энтер Сэндман». И я, кстати, хоть уже и видел когда-то кадры из симфонического концерта, до конца ещё не осознал, что в Металлике фронтмен тоже белобрысый. Все эти белобрысые Ханнеманы, рыжий Мастейн и другие из-за давней ненависти к своей белобрысости у меня не ассоциировались с лидерством. В фронтменах я ждал крутых темноволосых Марти Фридмэнов. Этот мой стереотип будет ломаться ещё целый год, а иногда наоборот подкрепляться — как в случае с группой Дэт позже. Я пока не видел лица этой группы.

В ночь на пятнадцатое число я первый раз полез на порносайты. Я уже знал, что такие сайты — главное место, чтобы подцепить вирус, и поэтому дохера боялся. Вдруг откроется фотка пизды на весь экран, и нельзя будет её нихера убрать? Но я как-то рискнул, причём даже в полдвенадцатого (ночной тариф начинался уже с одиннадцати), когда мама ещё не спала. Прям помню этот вечер. Я ещё включал свет: хоть какая-то страховка на случай, если пизда оккупирует экран — комнату хотя бы не озарит розовым светом, как если бы я сидел в темноте, и мама, проходя мимо по коридору, не увидит этот говорящий цвет в щели под моей дверью.

От трёх дат до двадцать второго июля у меня сохранено всего штук тридцать фоток — настолько коротко я залетал тогда на те сайты. И все маленького дерьмового разрешения. Но мне хватило. Там и сосали, и дрочили сиськами, и были фотки в стиле тинейджерш — в школьных юбках. Была стройная девка, сидящая на огромном жирном мужике. Но главное мучение мне доставляли фотки, где девки дрочат мужикам член. Это было как медицинская процедура. Нужно было полностью довериться и не бояться. Только это уже было среднее между развратом — самым страшным, когда я по принуждению снимал трусы и ложился задом к строгой тётеньке, — и любовным сексом, где была уже любимая, которой я бы хотел полностью доверять и с которой хотелось таких разнообразий, как вот чтоб она мне дрочила. А только вот я не мог представить, чтоб я доверял даже любимой, — и меня это мучило. Я легко представлял, как я наёбываю её, как я её трогаю, ну и всю ту идущую от меня любовную инициативу, которой я грезил когда-то давно в эпизоде с Алиной с бабВалиной дачи. Но не мог я представить, чтоб она делала что-то мне. А ведь мучение тут было не только в фобии, а в целой порождающейся ею зависти к девушкам, в принципе, за то, что, в отличие от меня, трясущегося, они, будучи слабее мужчин и беззащитнее, так легко раздвигают ноги, позволяют себя там везде трогать и делать с собой всякие вещи. Даже, собственно, задуманы природой так, чтобы быть в этом пассивном слабом положении. Когда я видел раскрепощённую девушку с какими-нибудь закрытыми глазами, а ещё стонущую и со страдальческой гримасой — будто бы от мучения от проникновения в себя, — я хотел всё разъебать. Мне нужен был реальный опыт, чтобы излечиться от этой своей фобии женщин, трогающих мой член, лезущих к моим гениталиям. И интуитивно было понятно, что проститутки — вообще не вариант. За деньги они вон хоть на двухсоткилограммового жирдяя залезут. А мне нужно было повторение того, что было в два года: чтобы женщина по своей инициативе лезла к моему члену, оголяла головку и всё вот это — и лучше бы, чтоб я не мог отвертеться, чтоб я был связан, даже в сценарии с любимой девушкой. Если называть любовью то, чтобы доверять ей всё, то я по сути и не мог до конца любить. Нужно было, чтобы какая-то девушка полюбила меня — и, пока я ещё был строптивый, приучила меня к себе. Меня фобило — причём, если сильно зафантазироваться, аж до кружения головы — даже от мысли, что какая-то девушка полезет меня целовать. Чужое лицо, приближающееся к моему, чтобы сделать со мной что-то физическое, было тоже как какой-то врач.

Ничего из этого за жизнь не будет. А та единственная бесплатная встреча в тридцать лет с малолеткой — так там же она меня не хотела. Мы там друг друга изнасиловали по очереди. Она два часа психологически довлела, чтобы я начал с ней что-то делать. А когда я наконец начал, она своей реакцией показала, что, оказывается, ничего не хотела, и мне пришлось просить, чтоб она мне подрочила — и она сделала это с почти откровенным нежеланием.

***

.:::.

>>> Часть 68 текст 2. Металлибрари и Металлэнд,,, начало командного модостроения для ГТА,,, начало финального месяца в Льве Кассиле,,, показы квартиры покупателям,,, квартиры и перспективы после продажи.

.::::.

В модостроительном эскапизме с шестнадцатого числа я задумал делать металхэдские чёрные футболки с логотипами групп и прочего такого. Это я начал лазить по сайтам на тему метал-музыки и вдохновился рекламирующимися там этими тряпками. В те ночи я вовсю скачивал тексты песен «Мегадэт» и «Слэйер» и в основном только эти две группы и слушал, в принципе. Я нашёл и переводы. Это всё было на «Металлибрари» — сайте-энциклопедии по тяжёлой музыке с тёмно-красным кровавым дизайном. Ещё я вышел на российский форум «Металлэнд точка нет». У этого оформление было чёрное. Там была куча пользователей, и казалось, что в каких-то больших городах в стране вовсю процветают огромные метал-музыкальные тусовки. Люди в этих металлистских берцах и кожаных куртках встречаются в каких-то подземных переходах, обмениваются дисками, берут у другого наушник послушать — как та наркоманка в первом «Брате». Потом все встречаются на каком-то концерте или квартирнике и обсуждают предстоящий выход нового альбома какой-нибудь группы. Я заходил на сайт «Слэйера», и там была куча картинок-страшилок в их стиле — рекламировался новый альбом, как и последний «Гад Хейтс Ас Ол», снова, судя по всему, про неудовлетворение Иисусом Христом. У них был пятилетний перерыв, и альбом должен был выйти в свет уже в августе, и вот мне воображалось, как я с какими-то знакомыми в каком-то большом городе жду этот альбом, как когда-то с пацанами ждали «Сан-Андреас», а потом мы ещё встречаемся и обмениваемся слухами о каком-нибудь возможном турне наших кумиров в Россию. Я ещё не понял, что уже никто нихрена не встречался и всё было как раз уже только вот на этих ебаных форумах, а в тех самых больших городах был уже и скоростной интернет и обменные сети, с которыми уже вообще не нужно было ни у кого брать никаких дисков. Что даже магазины уже уходили в прошлое.

Ближе к двадцать пятому, частя на сайт с модификациями для «Сан-Андреас», я откликнулся на объявление там о наборе людей в команду модостроителей.

Двадцать пятого я списался по почте с организатором. Дмитрий Ашмарин — восемнадцатилетний парень из города Владимир, который я даже не представлял, где находится. Ник у него был Честер. Как и он меня (у меня даже и не было фотки в цифровом формате), я никогда его не видел, но, наверное, это тот, кого по запросу его имени и города выдаёт поисковик на «Одноклассниках» — пэ-тэ-ушник с челюгой хоккеиста. В первое же списывание он сказал установить аську, на моё незнание объяснил, что это такое, и так у меня началось это пальцевое общение, продолжающееся по сей день.

Он был самоуверенный, но не злобный и терпеливый ко мне, младше его на пять лет пацану, и у меня с ним пошло. Кроме него самого в команде модостроителей никого пока не было, и мы начали делать на пару то, что умеем, а он тоже ничего особо не умел, и в каких-то направлениях я его даже превосходил. Особенно я превосходил в том, в чём превосхожу других и до сих пор, — в выполнении какой-то очень долгой рутинной работы, типа того, как экспортировал из «Обливиона» тогда огромное количество текстур вручную. Я мог делать это прям с утра до ночи пару дней подряд. Нельзя было представить этого Честера — парня, живущего обычную жизнь, гуляющего, как он мне сам написал, после работы каждый вечер и подсаживающегося к компьютеру только ближе к ночи, — делающим что-либо подобное. Если бы такой работы требовала его цель, то он просто бы отказался от этой цели. Для него модостроение, в принципе, было хрен знает чем, а для меня — перспектива развиться до игростроителя и, в итоге, строителя себе другой жизни.

Но ещё я, в отличие от него, начинал делать первые успехи в создании анимации движений в том самом злополучном для меня Три Дэ Максе.

Мы списывались по ночам, торопясь, из-за моей экономии, что-то обсуждали, обменивались файлами. Я слал ему заранее написанные сообщения. Позже скопирую часть сюда. Первые две недели почти всё время мы будем общаться только про это, лишь изредка отвлекаясь на что-то стороннее, типа других игр. В частности, я один раз хвалил «Обливион», и он в ответ спросил: «Что есть в “Обливионе”, чего нет в “Готике”?». Он был фанатом последней. Учитывая, что «Готика три» ещё не вышла, он, наверное, ссылался на предрелизные обзоры.

***

Сзади меня, так сказать, я совсем не помню, что происходило. Никаких событий в квартире, никаких разговоров с мамой. Режим сбился до того, что я ложился, когда она уже давно проснулась, и спал до вечера.

Но как-то у нас уже должна была начинаться тема с продажей квартиры. Точнее — показы. Это началось с августа. Кроме тех людей, которые потом купят, я помню только какую-то пару лет пятидесяти пяти, и женщина там была с каким-то неврологическим недугом — ковыляла и еле выговаривала слова. А в ходе разговоров выяснилось, что она знала моего отца — работала в библиотеке, когда у него там была лавочка товаров для художников. Это вот с такими отец был бок о бок. В музее, где он теперь дальше работал, как минимум одна сотрудница тоже была такой, только именно даже психическая. Но я пройдусь по контингенту в его музее в своё время.

Раз пять к нам приходили смотреть. Вроде бы даже не разувались — из-за грязи. Но, может, я и перегибаю, и мама протёрла в те дни основные пути. Не помню, что я одевал временно вместо мегагалош или как их скрывал. Может, даже и не скрывал. Но я не противился показам — мне тоже уже хотелось продажи этой квартиры в этом поганом старом доме с бабками и похоронами. Внутри квартала на другой стороне Петровской улицы уже много месяцев назад вырос новый, но пока ещё не сданный и не заселённый десятиэтажный кирпичный дом. Двести метров от нас — его было видно из наших окон над хрущёвками. Мама говорила, что рассматривает новую квартиру там. Занятная вещь: меня не сильно интересовало, что там может быть за квартира и какие там были цены. Но я хорошо знал цену нашей Львы Кассиля, мог даже, если бы понадобилось, провести показ в одиночку, рассказать о ней на риэлторском жаргоне, расхвалить как продажник. Я был заинтересован лишь в избавлении от этой грязной старой квартиры, ассоциировавшейся с несложившейся реальной жизнью. А дальше в любом случае было бы что-то новое, и я продолжил бы там эскапизм музыкой и виртуальностью.

Осознанно я так об этом всём не думал. Я описал интуитивный подсознательный процесс. А осознанное внимание и мысли были сконцентрированы почти всегда на делах в компьютере.

Чувствуя, что продажа может случиться в обозримые недели, мама там выбирала варианты. Я сейчас её расспросил, мы повспоминали, и расклад там был примерно такой. Льву Кассилю мы выставляли за восемьсот тысяч, но были готовы на торг. И ещё около пятисот тысяч было у мамы в накоплениях. Двушка на Зелёном переулке, тринадцать — том самом доме, видневшимся из наших окон, — стоила миллион. Времена были простые, и можно было зайти прямо к директору строительной фирмы. Он сидел на Льве Кассиля, в том здании, где был и банк и где когда-то был установлен первый Виндоус на мой системник в синем тэрмалтейковском корпусе. Директор компании продавал какие-то квартиры и в старых домах, и он на мамин бюджет предлагал ей вариант — однушку в том новом доме на Зелёном переулке плюс ещё одну однушку в каком-то полустаром. Типа заранее, чтобы мне было отдельное жильё — или даже сразу, чтобы мне жить отдельно уже с этого возраста, что ли. Но мама, воспринимая мою О-Кэ-эРщину за шизофрению и инвалидность, да и просто ввиду моего ещё реально несамостоятельного возраста (я даже яйца сварить не умел), такой вариант сочла нереалистичным. А ещё у неё был порыв, и она ездила в Саратов, в район пересечения Московской и Мичурина — там, на тихих улочках между Московской и Глебучевым оврагом, построили и сдавали тогда точечную новостройку, где ей почти хватало на однушку. Это собирался быть очень элитный дом и в идеальном месте — недалеко от всяких «Липок» и всего центра. Но ни в каких из всех этих рассматриваемых мамой вариантов не было ремонта, включая эту однушку, и с ней на ремонт бы не оставалось. Но главное — как жить в однушке? Только спать маме на кухне, а мне в комнате, как баба Валя с отцом в Заводском. В общем, реальным виделся только вариант двушки на Зелёном переулке, с которым хватило бы на ремонт. Но пока, без продажи Львы Кассиля, всё это были только теоретические варианты.

И мы продолжали ждать покупателя, а я так и продолжал свои ноктюрны у компьютера с музыкой, интернетом и модостроением.

***

.:::.

>>> Часть 68 текст 3. Первая поэзия и про стыд за амбиции,,, заслушивание Мегадэт до дыр.

.::::.

Пришло время вносить в текст этой автобиографии самые стыдные мне вещи. А именно — тексты песен, которые я сочинял. Для читателя, вероятно, нет никакой разницы, что читать — мой рассказ о событиях или мою поэзию. Но для меня разница огромная. В рассказах о событиях никакими из описанных решений и выводов я не поучаю. В то время как мои стишки и песни тех времён — как раз в стилистике назидательства и нравоучений.

Что касается воплощения и содержания — это всё было вдохновлено текстами «Слэйера» и, особенно позже, осенью, текстами той группы «Дэт», в которых очень много высокого философского тона; религиозновщина была тоже от «Слэйера», а тема «добро побеждает зло» была от отца. Но это только то, что касается воплощения и содержания, повторюсь. Самим психологическим корнем того, почему меня к такому тянуло, была всё та же моя натуральная нарциссическая черта. Такими текстами я возвышался над своей воображаемой аудиторией. Тяга была не поучить, а возвыситься. И поэтому воплощение было искусственным. Я лез в то, в чём совершенно не разбираюсь, — в литературщину, в нравоучения. Я же был аффектным антисоциалом — совершенно противоположный нравоучителю. У меня даже в самом первом тексте главный герой — убийца, и в первом лице. Природа моя прорывалась наружу сразу. Но тогда, в детстве, когда писал такие тексты, и эпизодически дальше, в юности, я этого всего ещё не понимал, конечно. Не понимал, что я не с людьми. И теперь неимоверно стыдно вспоминать все те амбиции и самомнение о себе как о человеке, являющемся частью социума и даже выдающимся.

-------------

Написано седьмого августа ночью.

Цена за кровь

Бегу по пустынной дороге вперёд, и бога на помощь зову по пути,

Преследует меня жестокая смерть и скорее всего мне не от неё уйти.

Я подлый, я врал, воровал, убивал, и с умерших души я с всех забирал,

Но боги разверглись, меня уничтожат, момент как раз этот сейчас и настал.

И если же я сейчас остановлюсь — меня сожжёт адское пламя,

Моя тело исчезнет и лишь мой злой дух, останется в мире как память.

Над мной усмехнутся и насрут на могилу, а я же, когда умру,

Почувствую дикую, вечную боль - я буду гореть в аду.

Пытаюсь я скрыться, вдали виден город, туда сразу я побежал,

За мной летят духи, призраки, черти, сам дьявол мне смертью сейчас угрожал.

Тот город достиг я, вбегаю на площадь, темно ни души вокруг нет.

Стучусь в чей-то дом — нет никого и в окнах не горит ни где свет.

Бегу, спотыкаюсь и в чёрную грязь я падаю наглым лицом.

Мне страшно и стыдно - я не хочу умирать и в аду гореть потом.

Я вспоминал всю мою жизнь - как невиновных людей ножом я своим убивал,

Насиловал, бил, издевался, калечил и души потом забирал.

Жестокий убийца, не выдержал я, мне стыдно - я начал рыдать,

Я встал на колени и громко, как мог, стал господа на помощь звать.

Как взрыв мне в ответ прогремела гроза, и дождь вдруг кровавый полил.

Я вспомнил ту кровь — она была тех, кого я недавно убил.

Без чувств я упал в лужу крови, уснул. И во сне мне как будто пришло послание:

"Ты будешь жить, но ты никто, кусок мяса — это твоё наказание".

Я лежал на земле, весь в крови, ей дождь меня обливал,

Я мерзкий, я гадкий, я сучий ублюдок, убийца — и я это знал.

Придя в себя, я увидел людей, …живых людей!, солнце яркое вновь,

Но теперь я не человек, меня за него не считают - и это цена за кровь.

-------------

А вот второе — ещё хуже. Из-за использования местоимения «мы» я это даже перечитать не могу целиком. Что-то про мою танатофобию. Только я называю «некрофобия» — ввиду очень сильного смешения с фобией физического, из-за чего всё это в целом я обычно терминую тем самым словом «похоронофобия».

-------------

Написано восьмого августа в начале ночи.

Мы все умрём

Мы все живём в страхе — мы это просто скрываем — мы все не хотим умирать.

Мы молимся утром, желаем здоровья и всё чтобы жизнь не терять.

Мы бережём нашу жизнь, родителей, близких, детей, пытаемся их сохранить.

Но сами не знаем, когда, как и кто закончит на этом свете жить.

О смерти пытаются не говорить, она как интимная тема,

В обществе не обсуждается, хотя смерть — главная мировая проблема.

Никто не уйдёт, и не скроется — все пред смертью равны,

Ни деньги, ни взятки, ни доброе слово тут уже никому не нужны.

Хоть бога проси, хоть его умоляй — всё равно ты когда — то умрёшь.

Ты никогда не узнаешь каково это — умирать, и только тогда поймёшь.

Твоя душа испарится, а тело твоё останется навсегда без движения,

Ты больше не улыбнёшься и не разозлишься, никакого эмоционального выражения.

Ты должен будешь три дня полежать, а через день уже начнёшь гнить,

Несчастные родственники купят гроб и тебя понесут хоронить.

Тебя закопают и все разойдутся, в слезах придут домой и лягут спать.

А внутрь гроба проползут черви и начнут там тебя медленно жрать.

Но главное в человеке не тело — душа, её ты уже потерял,

А значит ни скорби, ни горя своих родных ты вообще и не знал.

А им очень плохо, им хочется верить, что ты рядом с ними и жив и здоров,

Но ты далеко, закопан под землю, в окружении гнилых мертвецов.

Мать с ребёнком, любовная пара, брат с сестрой, жена с мужем —

Они все живут друг для друга, им в жизни больше никто не нужен.

Смерть — это зло, самый мерзкий из отпрысков ада.

Хотя всё равно мы все когда-то умрём — беречь нам друг — друга надо.

----------------

В августе я написал только эти два стиха.

Я продолжал очень много слушать Мегадэт. Какой-то ночью я разбирал тексты альбома восемьдесят шестого, и меня сильно увлекала та иронично-нервная песня «Я не суеверный», а ещё песня про маньяка-потрошителя, точнее её начало, где идёт прозаический монолог героя о том, что он будто встал не с той ноги, и он ещё спрашивает: «Вот зэ фак из зыс?». Всё это Мастейновское озорство, а точнее даже какая-то ворчливость, мне была очень близка — я уже говорил.

Ну а ещё мне отдельно помнятся дни, когда обед у меня был ранним утром, и я, бегая по окрестностям места главного сохранения в Сан-Фиеро в Гэ Тэ А Сан-Андреас, по кругу слушал именно поздние альбомы Мегадэт, особенно «Зэ Ворл Нидз э Хиро», который был последним на моём эм-пэ-три диске. Ну а самым любимым альбомом у этой группы у меня оставалась «Ютанейжа» — и ввиду наибольшей мелодичности во всей их дискографии, и ввиду обложки с зелёными лугами и фэнтезийным небом, создающим очень откликающуюся у меня атмосферу. Она напоминала детство, Фрунзу, закаты, короля Артура, картины с фэнтезийными пейзажами в магазине отца. Мне не нужны были тексты песен и смыслы, мне нужны были только ассоциации с прошлым, как всегда. В итоге эта «Ютанейжа» стала будто бы музыкой моего детства, будто бы я её слушал раньше.

***

.:::.

>>> Часть 68 текст 4. Пик занятости командным модостроением для ГТА,,, сохранившиеся сообщения на память.

.::::.

От пятого августа у меня есть сохранённый текст для Честера, в котором я говорю что-то про анимацию. В те первые дни августа я делал анимацию сальто для «Гэ Тэ А Сан-Андреас». Я вставил её вместо обычного прыжка. Теперь и главный герой, которым управляешь, и всякие члены твоей банды, когда бегали там и пытались на что-то запрыгнуть, делали такие сальто.

Одновременно с этим я делал модификацию, напичкивающую шезлонгами, тренажёрами и разной бесполезной фигнёй территорию того отеля «Врок» в Лас-Вентурасе. Куча выкинутого времени.

В первых числах августа Честер объявил, что нашёл ещё одного человека к нам в команду. Ник у него был «Вампир». Это был какой-то юнец на год старше меня. У меня осталась короткая переписка с ним от тринадцатого августа, и ценна она тем, что, когда мы, с его подачи, сразу начали общаться не про игры, а про себя, я там сказал, что иду в девятый класс. Я ещё не думал, что моя учёба была уже, по сути, закончена. Даже мама ещё не знала, наверное. Она же не знала точно, как всё будет развиваться.

Ещё тот Вампир написал в конце такие фразы — запомнились они мне:

-------------

ладно не щас, а то мой пахан (зверюга) лишь бы по выделываться сказал в час спать достал уже. завтра наверное не увидимся я с друзьями на дачу с девками поеду так что...... сам знаешь
-------------

А ниже я скопирую разные уцелевшие к восьмому августа сообщения с Честером на тему модификаций. Можно пролистать: их ценность — только для меня, как память о последних днях в той квартире. Сохраню орфографию и почти всё остальное, включая манеру сокращать слова. Куча заметок в скобках — так я тогда писал.

-------------

Привет!

Короче давай щас сразу по делу. Я те шлю щас то что я сделал для нашего отеля врока - ты его установи и попробуй полетай на джет-паке нал бассейном, или попрыгай с разбегу в бассейн с вышки или просто быстро попередвигайся в внутр. дворе отеля - у меня иногда игра вылетает особенно когда много объектов наставил, но щас половину их убрал, но всё равно бывает вылет. особенно в тех мест., где я написал.

Я установил инет-браузер "Опера" - все глюки куда-то провалились, скорость сумасшедшая, сейчас поэтому не смогу вовремя отвечать на твои вопросы - занят скачиванием всех программ, нужных для создания модов для ГТА. Все вопросы, чо те шлю написал заране так что не смотри, если я отклонюсь от темы. Всё чо скачиваю для нашей же пользы.

С текстурами я разобрался - поставил другие чуть (твои большинство оставил), я встав. чёрные текст (взял из вайса) для самого отеля - получилось даже лучше чем светлые (я их доработал ещё). С совсем остальным я тоже разобрался - почти всё заменил, но сам отель всё равно желает лучшего (из вайса размаз. текст.)

Эти текстуры те не отошлю ибо у меня сразу несколько программ закачивается (не хочу скорость потерять - 5 кб/сек)

И мне тоже не надо сейчас ни чо присылать!

Насчёт вампира - где ты его достал? Он видемо токо учится модели создавать, ни о каких конвертах речи ваще не было (я его расспрашивал), я иму дал задание - сделать гитару (я придумал мод - ты меня на него тогда подтолкнул), я сделаю аним. типа сиджей трясёт башкой, и мы заменим или даже вставим в игру её как новое оружие (не приносящее урона) - и тогда мод будет супер.

Аним. будем делать вместе с тобой, если научишся, а если нет - нарисуешь текстуру гитары сзади – спереди у меня есть (я её как образец вампиру сослал). Нарисуй сзади тоже какой-нибудь узор (наложи какую нибудь картинку а лучше название группы Слэйер, та што играет ту мою любимую песню (у них такие же гитары), вместе с гитарой шлю их образы, если не знаешь как название группы пишется (по форме, конешно). Щас сошлю те. Жди...

Если вампир нихрена не сделает гитару (а такой мод терять жалко), он сказал что ПОПРОБУЕТ сделать, то мне или мож с тобой (там долго учиться) - придётся ляпать её самим. Моя проблема - я не знаю как сделать так чтоб для сохранённой модели, которую я создал (я моделировать чуть уже умею) подходила та или иная текстура, одним словом - я не знаю как "текстурировать", хотя в максе я спокойно накладываю всё чо надо, но не знаю как сохранить.

Кстати я чо узнал - в ГТА используется одна из самых сложных способов анимации - скелетная. Есть другие, легче но движок видемо воспринимает токо этот способ, так что если хош научиться - придётся помучиться, я тож до сих пор не знаю многово.

-------------

Пятого августа я общался с Честером про игры, отмечал, что жду «Гэ Тэ А четыре» и коплю на «плэйстейшн три» к её выходу.

Шестого августа — основной день, когда мы обсуждали «Готику три», — я сказал: «Я обожаю Средневековье». Уже откуда-то знал это слово. Вряд ли из школы — скорее всего, из статей про «Обливион» и ту же «Готику».

Седьмого августа в переписке я писал следующие сообщения (скопирую только свои):

----------------

Меня сейчас просто едят какие - то мошки и комары!!!!!!!

Нет, но в люмпенском доме на фотке я показал,

но тут рядом эта чёртова Волга течёт — поэтому и комары!

Старый ужасно дом я скоро перееду от сюда в другой дом новый уже дней через двадцать. А там телефона, нет и дом ещё не сдался поэтому наврятли появлюсь в это время в сети......(две недели примерно)

Но потом будет школа и я ночью буду меньше появляться, но я подключусь как у тебя на мегабайтный инет и всё буде ок!
----------------

Кто-то уже собирался покупать нашу квартиру, но, по-моему, с первыми там что-то не сложится, и финальные покупатели придут в следующие дни.

В ту же ночь седьмого августа Честер писал, что делает электронную музыку в стиле хаус и что-то мне кидал из своего, а я восторгался. Он там ещё писал что-то про то, что слова сделаны программой-говорилкой. Наверное, он имел в виду «балаболку», с помощью которой я сейчас прослушиваю этот текст автобиографии, когда редактирую. А тогда я не понял, что это такое, и аж до две тысячи двадцать второго года так и не познакомился с этой программой, потеряв кучу лет — а в какие-то моменты потратив недели жизни на запись каких-то текстов своим голосом, чтобы слушать без компьютера. Кошмар, на что жизнь ушла из-за незнания каких-то вещей, которые были прямо в мониторе передо мной.

А дальше, после обсуждения треков Честера, был вот этот диалог ниже. Я половину сообщений стёр: мы обсуждали и романтику, и модификации одновременно.

----------------

Врок:
Блин а я даже на гитаре толком играть не умею, только песни (за два часа сочинил) со всяким плохим содержанием. Конешно послушал! Я вобще не на чом не умею играть, это все на слух!

Я кстати баллады сочиняю (мне одна девчонка нравится я про неё и сочиняю)

Честер:
гу-гу, молодец!

Врок:
Нда...не знаю как признаться....

Честер:
Скажи... Не поготь, она тебя знает?

Врок:

В том то и дело....практически нет.

Честер:
А ну познакомся, подойди пригласи куда-нибуть, чо боятся-то!

Честер (не дождавшись от меня ответа):
Чо уже пошол?

Врок:

А как, - я совсем в другом классе, и практически школе я в этом году перехожу в другую. Уже собираюсь!!

Честер:
Так подойди, время тянуть то?

Да, ну как хочешь!

Врок:

Все ночи о ней думаю! на улице уже и так и эдак пытаюсь

ближе и не знаю как....

Слушай, хватет мне душу изливать, щас заплачу!

Все ночи......только и думаю.....

Честер (в конце диалога):

Ну давай удачи на любовном фронте, спокойной ночи!!!

Врок:

То есть не спокойной......

Пока!

Да, думы только о ней и всё такое...

----------------

Не знаю, о каких балладах я говорю, а также в какую школу собирался переходить. В тех сообщениях в детстве и в начале юности очень много вымыслов. Баллады могли быть подводкой к теме романтики, о которой мне хотелось поговорить. А смена школы — для драматизма. Ну а так — это конечно же про близняшек.

В какой-то из следующих дней Честер сказал, что сидел в тот момент у компьютера со своей девушкой. И потом сказал, что она хочет со мной пообщаться, и я некоторое время переписывался с ней, а она дала мне какие-то советы по романтической самоуверенности. Которые, конечно, не могли мне никак помочь.

Тринадцатого я смотрел на каком-то сайте электрогитары.

И в районе этого числа уже должны были прийти финальные покупатели квартиры.

Пятнадцатого, шестнадцатого и даже девятнадцатого августа я снова скачивал порнофотки, и ещё я скачал энциклопедическую статью по устройству влагалища. Но я снова так и не усвоил, что такое клитор.

Семнадцатого я — уже сильный фанат Мегадэт, а при этом О-Кэ-эР-щик, не выходящий из дома, — посылал маму в тот магазин на Тельмана с большой витриной ди-ви-ди-дисков, где был продавец Маугли. Я выписал ей название диска, который нужно было купить. Ночью, скорее всего, на форуме Металлэнд, где я был уже зарегистрирован, я написал сообщение:

----------------

Кто-нибудь подскажите, я вот купил сёдня запись концерта «Руд Авэкинг», на одном ди-ви-ди и по какой-то причине некоторые песни, в том числе и «А ту лё монд» (моя любимая песня), можно включить только из меню "Андерграунд Видео", и записаны они на чёрно-белую плёнку. Подскажите с чем это связано, если так и должно быть, или у меня пиратский диск ?

----------------

Я буду очень долго пересматривать этот концерт, и ещё его упомяну.

***

.:::.

>>> Часть 68 текст 5. Финал Львы Кассили,,, возвращение отца,,, сборы вещей под Айрон Мэйден,,, распределение и перенос мебели,,, выезд в Саратов.

.::::.

Ну и теперь — про финал Львы Кассили.

Покупатели были из города Маркса. Это по Энгельсской стороне вверх по Волге пятьдесят километров. Они приезжали оттуда в Энгельс на работу каждый день. У них был приёмный ребёнок из детдома. В таких обстоятельствах это, скорее всего, значило, что они взяли его ради денег и социальных статусов. Выживальщики, в общем.

Мы с мамой сидели с ними на нашей кухне и финально решали. Они торговались до семисот семидесяти. В итоге — мы согласились. Я там тоже решал, и когда мужик, уже на радостях, что-то спросил в конце, он ещё, как у взрослого, спросил одобрения у меня.

И, договорившись с нами о дальнейших шагах, они уехали.

Съехать нужно было до конца августа. Квартиру мы продавали без мебели, оставляя лишь старый длинный шкаф в коридоре.

Некоторые вещи требовали специальной возни: книжную стенку в зале нужно было раскрутить, турник в средней комнате демонтировать, а ещё вынести пианино. Но это были лишь второстепенные причины, почему мама позвонила в Заводской моим. Сдача нового дома, куда у нас был запланирован переезд, задерживалась, а ещё и ремонт там надо было делать, и главная причина воссоединения с отцом была поэтому в проблеме моего временного проживания. Мама сама могла уйти к дедам или куда угодно, но про меня, просидевшего два месяца не выходя из дома, она понимала, что частный дом с котами, галошами и без ванны я не осилю. Можно было, конечно, снять квартиру, но я подавал признаки, что и в съёме не смогу. Да и почему это отец не может взять сына на передержку и вообще принять участие в улучшении его жилищных условий? Если уж сейчас, в мои тридцать лет, мама постоянно вспоминает: «Ты ему был нужен, а не мне», то уж тогда, особенно в свете того, как я с ней ругался и ненавидел в моменты истерик, уж тем более она тяготела принимать решения в отношении меня через призму этой мысли.

Она рассказывает, что трубку взяла баба Валя. Опять баба Валя. Это было снова, как в моей предыстории — та тема, что у мамы было чувство, будто вышла замуж за бабу Валю.

Из Заводского приехали почти все: баба Валя, тётя Лариса, отец и Иван. Последний их всех и привёз, и он там, деловой, пока баба Валя и тётя Лариса у нас недолго стояли, сидел внизу в машине и ждал их. Всё это выглядело, как будто мама долгий период запрещала отцу со мной видеться, а они все скучали по мне и жалели его, и вот теперь наконец мама его простила, и они аж все приехали на примирение. Все были в приподнятом настроении, как будто день рождения. Они стояли в прихожей, но тётя Лариса заглядывала в мою комнату и, глядя на новый велосипед, спросила: «Гоняешь?». Гоняю.

Было договорено, что на первое время я точно могу рассчитывать приехать в Заводской, пока наша новая квартира делается.

Основываясь на постоянно озвучиваемом в таких ситуациях (похожая была, если помните, с квартирой-конурой на Радищева) мамой убеждении, можно допустить, что негласная причина приподнятости приехавших была в надежде у них на то, что мама даёт отцу очередной шанс, в ходе их помощи нам окончательно проникнется к нему, возьмёт его в новую квартиру — и он будет снова с нами и — что важно — главой семьи. И мама ещё бы добавила: «Только это бабВале и Ларисе было нужно, а твоему всё было пофигу».

И они уехали, а отец переехал к нам на последние дни.
Насчёт возвращения отца — ну я же уже когда-то описывал манеру его возвращений домой. Они не различались в зависимости от времени расставания. Он всегда одинаково был в суперприветливом настроении, когда приходил домой. Оттого и у меня эмоции приветствия его были одинаковы всегда. Он просто вернулся, как обычно.

В последние дни, пока мы паковали вещи, я поставил и стал крутить по кругу альбом «Брейв Нью Уорлд» Айрон Мэйден. Первые три песни и особенно заглавная были уже знакомые и всегда несли в себе чувство приближения той серой осени и ноября надежд на социализацию через метал-музыку. Кроме того, поскольку включал я этот альбом в плеере Винамп с тем интерфейсом с зелёными буквами плейлиста на чёрном фоне, оранжевыми ползунками и серыми панелями — осенние цвета повсюду — этот альбом стал ассоциироваться с осенью ещё больше. Но была и ещё одна вещь. Четвёртая песня — «Блад Бразерз» с откровенно фолковыми мотивами — вдруг вытянула ностальгию по уже ушедшим в недалёкое, но всё-таки прошлое — первым дням игры Обливиона. Конкретно: город Коррол, его зелёные окрестности и тот квест, связанный с какими-то двумя братьями. Которые там тоже были в каких-то средневековых рубашках зелёного цвета. Весь альбом связался с темой братьев, большими мечами, средневековьем, подземельями затопленных фортов и летающими там импами, с плющами поверх стен из каменной кладки — ну и всем вот в этом духе. Ещё не закончившимся летом он стал для меня «осенним средневековым альбомом». Ну и ещё саундтреком последних дней Львы Кассили, конечно же.

Я замумифицировал велосипед в целлофан. Откуда-то появились большие синие пакеты — вот в них мы всё упаковывали. Ну, особенно я. Неизвестно же ещё было — вдруг на газеле, на которой мы повезём мои вещи, раньше перевозили какие-нибудь гробы или другую заразу, а также где могли оказаться мои вещи за уже явно как минимум месяц ожидания новой квартиры. Велосипед я берёг от бацилл и дефектов больше всего: и самая дорогая вещь, и основное, что связывало меня с реальностью. Но и компьютер, попрощавшись с Честером и договорившись выйти на связь сразу, как смогу, я, конечно, тоже знатно упаковал. Быстренько взять и подключить его на каком-нибудь временном месте не представлялось возможным — он был в нескольких слоях целлофана и скотча.

Эта задержка сдачи нового дома, того ёбаного Зелёного переулка тринадцать, усложнила и определила многое. Основную мебель, которая пойдёт в новую квартиру, дом дедов на Фрунзе не вместил бы, и требовалось найти решение. Тот директор строительной фирмы шёл навстречу и тут, и он предложил маме вариант поставить пианино на какой-то его склад. С ним точно не помыкаешься. А вот для других вещей был найден вариант в нашем же доме Льва Кассиля шестнадцать в подъезде через один от нашего: семья той девочки Любы Седневой, с которой я ездил в английскую гимназию в конце первого класса, сдавала там двухкомнатную квартиру — то ли свою старую, то ли своей бабки.

Все наши легендарные кресла сразу уезжали к дедам в сараи, как и всякие ковры, тряпьё и мой детский хлам и книжки, включая те Пушкинские, которые с вложенными в них листами с развратной поэзией пролежат в сарае над погребом аж девятнадцать лет. И Мурка, кстати, тоже уезжала на Фрунзу (именно «уезжала», а не «пока уезжала» — но это совсем грустная история). Книжную стенку, которая нам больше будет не нужна (все книги были отцовские, и он их собирался забирать в Заводской), как я понял, захотел взять тот двоюродный брат мамы — дядя Валера. Уже когда я съеду, он приедет и, по родительским рассказам, одной отвёрточкой всю её раскрутит и увезёт.

Ну а основные элементы — наш совдеповский кухонный гарнитур и мойка, кухонный стол, холодильник, стулья, большая кровать, мой более-менее современный шкаф и стол, бытовая техника, компьютерный стол и турник — переезжали пока в квартиру Наташи. Так звали маму Любы, и так мы будем называть ту квартиру. Любу, кстати, я так и не увижу вживую уже никогда.

Для этого переезда из одного подъезда в другой отец вызвал напарником Саню Крылова — того смешного немужского человека-чудика. Он был здоровый и очень хорошо помог. Были дни жары, и в перерывах между их ходками с отцом он садился в ещё стоящее горчичное кресло, и мама подавала ему чай.

Я из квартиры не выходил, только упаковывал вещи. На следующий день я должен был выезжать со своими вещами и нужно было помыться как можно позже — на девятом этаже у бабВали, как всегда, не было горячей воды, и там предстояло мучение. Это все уже понимали. Но эти последние дни были очень хорошие по настроению. О походах в школу речи как-то и не шло: главным делом на этом этапе жизни был съезд с Львы Кассили. Вот такое наступление осени мне нравилось. Вот это была правильная осень. Музыка. Нескончаемая, будто бы ностальгия, благодаря ей, по чему-то из прошлого. И одновременно новая глава жизни. В итоге — чувство, будто идёшь вперёд в прошлое.

Ну и на утро я помылся, мы дождались какую-то газель и начали спускать мои зацеллофаненные вещи. Солнечный день. Отец открывал бацилльные двери, и я нёс свой тяжеленный велосипед на руках над землёй — не хотел, чтобы колёса проезжали по подъезду и асфальту перед ним: ещё ведь в начале лета прямо тут стоял гроб с ебучим мертвецом.

Газель была не грузовая, а пассажирская, но вещей у меня было немного, и мы погрузились туда с отцом — и нас повезли. Насколько я смог установить, это было двадцать девятое августа.