Последнее лето васьки

Последнее лето Васьки Для Егора мир делился на два цвета. Городской — серо-голубой, из стекла, асфальта и спешки. И деревенский — зелёно-золотой, из травы, пыльных дорог и вечности. Вечность начиналась с того момента, как бабушка встречала его на станции, пахнущая пирогами и сеном, и говорила: «Ну что, внучек, сколько на этот раз сантиметров вымахал?» И заканчивалась она в последнее утро, когда чемодан снова стоял у двери, пахнущий городским пылесосом и грустью. А между этими точками жило лето. И главным его жителем был Васька. Васька не был просто котом. Он был легендой. Рыжий, как пожар на закате, огромный, с лапами, в которых чувствовалась мощь спящего медведя. Его правое ухо было изорвано в лохмотья, а над левым глазом тянулся бледный, розоватый шрам — память о Великой Битве за Сарай, которую он выиграл три года назад, прогнав трех соседских котов. Он ходил по двору неспешной, царской походкой, и все местные коты при его появлении растворялись в кустах. Но для Егора он был другим. Был другом. Васька спал у него в ногах на кровати, грея пятки. Мурлыкал так громко, что было слышно в соседней комнате. Терпел, когда Егор, играя в ветеринара, перевязывал ему лапу платком. Они вели тихие, важные беседы: Егор рассказывал о школе, о дурацких контрольных, а Васька, прикрыв свой шрамированный глаз, слушал, будто понимая каждое слово. Лето текло, как тёплая река: рыбалка с друзьями, купание в речке, походы в лес за малиной. И всегда — возвращение к Ваське. Тот встречал его на крыльце, терся об ноги, оставляя на джинсах рыжую шерсть, как отметки «свой». Их ритуал был неизменен: перед сном Егор выносил миску с остатками ужина, Васька доедал, благодарно мурлыкал, а потом они вместе шли в комнату. Кот запрыгивал на кровать, топтался, устраивался и начинал свою ночную симфонию — мурлыканье, похожее на работу маленького, довольного двигателя. Под этот звук Егор засыпал слаще, чем под любую колыбельную. И вот пришло последнее утро. Не последнее вообще — предпоследнее. Завтра — поезд. Егор проснулся раньше обычного, от какого-то внутреннего толчка. Комната была залита молочным светом раннего рассвета. Было тихо, только за окном щебетали первые птицы. Он потянулся и почувствовал привычную тяжесть в ногах. Васька. Егор улыбнулся, не открывая глаз. Сегодня они проведут весь день вместе. Он протянул руку, чтобы потрепать кота за ухом. Шерсть под пальцами была… не такой. Не привычной жёсткой щёткой, а неестественно мягкой, пушистой, как у плюшевой игрушки. И тёплой. Слишком тёплой. «Спит крепко», — подумал Егор и открыл глаза. Васька лежал, свернувшись калачиком, как всегда. Его могучая рыжая боковина прижата к ноге мальчика. Но поза была слишком уж идеальной, застывшей. Кот не шевелился. Совсем. Даже его бока, которые всегда чуть вздымались в такт дыханию, были неподвижны. — Вась? — тихо позвал Егор. Никакой реакции.Ни вздрагивания уха, ни шевеления усов. Сердце у Егора екнуло,посылая в живот холодную тревогу. Он осторожно дотронулся до кота, погладил. Тело было мягким и податливым, но в этой податливости была страшная, неправильная инертность. Это была не расслабленность сна. Это была… пустота. — Васька, ну хватит, — голос Егора дрогнул. Он потряс кота за плечо. Голова Васьки безвольно качнулась и замерла в новой позе. Один шрамированный глаз был прикрыт, второй — чуть приоткрыт, и в щели виднелся тусклый, ничего не выражающий зелёный зрачок. У Егора перехватило дыхание. В голове пронеслась спасительная, детская мысль: «Он заболел. Очень крепко спит. Надо позвать бабушку, она знает, что делать». Он сорвался с кровати, не замечая, как ноги заплетаются в простыне. —Ба-а-абушка! — крик вырвался хриплым, чужим. — Бабушка, иди сюда! Он стоял посреди комнаты, дрожа, не в силах отвести взгляд от рыжего комка на своей кровати. Казалось, ещё секунду — и кот вздрогнет, потянется, замурлычет. Но Васька лежал. Молчал. В дверь просунулось встревоженное лицо бабушки, в бигуди и халате. —Внучек, что случилось? Оглохнуть можно! —С Васькой… — выдавил Егор, указывая дрожащим пальцем. — Он… он не просыпается. Он, кажется, заболел. Очень. Бабушка вошла, подошла к кровати. Её движения были медленными, осторожными. Она посмотрела на кота, и её лицо, обычно такое мягкое и морщинистое, как печёное яблоко, вдруг застыло, стало каменным и старше своих лет. Она молча положила руку на бок Васьки. Подержала. Потом медленно провела ладонью по его голове, закрыла ему тот самый, чуть приоткрытый глаз. — Внучек… — голос её был тихим, ровным, и от этого стало ещё страшнее. — Он не заболел. Он… он умер. Видимо, ночью. Старенький уже был, сердце, наверное… Слово «умер» повисло в воздухе, тяжёлое и непонятное, как чугунная гиря. Егор смотрел на бабушку, не веря. Нет, это не то слово. Умирают где-то далеко, в книгах, в кино. Не здесь. Не на его кровати. Не Васька. — Но… он же вчера был нормальный! — выкрикнул Егор, и в его голосе прорвалась первая, дикая нота отчаяния. — Он ужинал! Он мурлыкал! Он же не может просто… так! — Может, внучек, — бабушка села на край кровати, обняла его за плечи. Её руки были тёплыми, но их тепло не могло растопить лёд, нараставший внутри. — Они так иногда уходят. Тихо. Во сне. Чтобы не мучиться. Егор вырвался из её объятий и бросился к коту. Он тряс его уже не осторожно, а отчаянно, как будто силой мог вернуть в это тело исчезнувшую жизнь. —Васька, ну вставай! Вставай же! Мы же сегодня… мы же всё вместе… Слёзы хлынули внезапно, горячим, солёным потоком, заглушая слова. Он уткнулся лицом в ещё тёплую, мягкую шерсть, вдыхая знакомый, пыльно-солнечный запах друга. Но запах был уже другим. В нём появилась слабая, чужая нота — тишины, пустоты, конца. Его рыдания были не детским плачем. Это были глубокие, раздирающие горло всхлипы, в которых выходила вся боль первого в жизни настоящего прощания. Умирало не просто животное. Умирала часть лета. Часть детства. Часть его самого — та, что верила, что друзья, как солнце, встают каждое утро. Что они всегда будут ждать тебя на крыльце. Он плакал, обняв остывающее тело, а бабушка сидела рядом и молча гладила его по спине, позволяя горю выйти наружу. В её молчании было больше понимания, чем в любых словах. Потом пришло опустошение. Слёзы кончились, осталась лишь огромная, давящая усталость и та самая пустота в груди — точная форма и размер рыжего кота, которого больше не было. Бабушка тихо сказала: —Надо его… похоронить, внучек. Хочешь помочь? Егор молча кивнул. Не помогать — предать. Они завернули Ваську в его старую, засаленную подстилку. Егор нёс её перед собой, чувствуя непривычную лёгкость свёртка. Бабушка выбрала место под старой яблоней на краю огорода, где летом так любил лежать кот, греясь на солнце. Егор копал яму. Земля поддавалась тяжело. Каждый удар лопаты был прощанием. Когда всё было закончено и над маленьким холмиком поставили камень без надписи, Егор стоял и смотрел на него. Солнце уже поднялось высоко, день был ясным и жарким, идеальным для их с Васькой последней игры. Но игры не будет. Внутри него что-то перестроилось. Окончательно и бесповоротно. Исчезло лёгкое, беззаботное чувство, с которым он просыпался всё это лето. Появилось новое — тяжёлое, взрослое знание об утрате. О том, что самые любимые существа не живут вечно. Что они уходят, оставляя после себя тишину, холодное место в кровати и боль, которая, он теперь знал, будет болеть не только сегодня. Она будет ждать его в следующее лето, на этом крыльце, в этой комнате на рассвете. Вечером, укладываясь в постель, Егор машинально протянул руку туда, где обычно лежали тёплые, мохнатые лапы. Встретил лишь холодную простыню. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном поют сверчки. Их стрекотание раньше было музыкой летней ночи. Теперь оно звучало как бесконечный, равнодушный отсчёт времени. Времени, в котором больше не будет Васьки. Он не плакал. Он просто знал. Знал, что завтра уедет в город. Знал, что вернётся следующим летом. Знал, что под яблоней будет лежать камень, а на крыльце его будет встречать только ветер, несущий запах полыни и воспоминаний о рыжем, как солнце, друге, который научил его последнему и самому главному уроку — как больно любить что-то настоящее. И как тихо это настоящее может закончиться, забрав с собой кусочек твоего сердца навсегда.