Последнее наступление

Весенним утром закончилась молниеносная атака Вермахта на советские позиции. Уже рукой подать до деревни Михайловка, лежащей за речкой. Предвкушающие свой успех, немецкие солдаты со смаком закалывали штыками раненных юных солдатиков, только набранных с военкоматов. Рота капитана Крюгге выполнила задачу очень оперативно: ночью разведка узнала расположение укреплений, а утром миномётная батарея нанесла удар по ним, далее, в сопровождении танков и броневиков, солдаты Третьего Рейха вступили в схватку со свежесобранным пехотным взводом. Артиллеристы погибли при обстреле, а парни в окопах жили, от силы, минуты три – пару раз высунулся, и тебя уже скосила пулемётная очередь в грудь или снайперский свинец в лоб. На дне окопа сидели и лежали вечно молодые юнцы с застывшей посмертной улыбкой, сражённые немецкой пулей или осколком.

Из-за дома вылетел танк и открыл огонь по захватчикам: немецкий броневик был прошит насквозь, трансмиссия полетела, а боекомплект вовсе полыхнул, и те из танкистов, что не выпрыгнули сразу – сварились внутри гитлеровской консервной банки. Но сделать второй залп не удалось: три немецких танка прицельно расстреляли советского крепыша: снаряды пробили бак, спровоцировав пожар, убили на месте мехвода и оторвали руку заряжающему. Горящее топливо капало рядом с командиром, и тот открыл люк башни, пытаясь выйти, осмотреться. Пуля снайпера остановила сержанта на полпути: упав грудью на броню, он так и не успел выбраться. Очень быстро горючее проникло в отсек с экипажем, а испарения заполонили весь танк: команда угорела, а затем – сгорела заживо. Дрессированная немецкая пехота за три минуты уничтожила весь необстрелянный пехотный взвод. Те, кто смог выжить, позавидовали тем, кого убило миной или танковым фугасом.

Прыгая в окопы, солдаты с размаху вонзали штыки в выживших, обрывая их жизни, и в пьяном угаре хохотали: «для фотографий в самый раз!». Но зарезали они не всех: на ком находили сержантские треугольники или полоски вдоль петлиц – тех волокли на допрос. Вот, выживший ефрейтор Васильев, тоже оказался приведённым в деревянный домик: там был обер-лейтенант Хейкель, садист и мразь, любящая хлыстом забивать насмерть пленных – отморозок ещё в подростковом возрасте занимался конным спортом, и средство управления лошадью держал в руках уверенно. Следуя семейной традиции, он пошёл на войну, но заигрался: помимо ежедневных обязанностей командования взводом, он с удовольствием допрашивал наших солдат. Через переводчика – юного призывника из бывших студентов-лингвистов, Отто – он начал:

- Знаешь ли ты, кто располагается в деревне Михайловка?

Солдат застыл, устремив взгляд на кортик обер-лейтенанта. Тот заметил, на что глядит пленник и, взмахнув хлыстом, рассёк лицо ефрейтора. Подняв того своими руками, офицер схватил его за грудки и начал шипеть на немецком, а остолбеневший и побледневший от страха перед начальством Отто бегло перевёл:

- Он говорит, что кинжал понравится тебе ещё больше, когда он перережет тебе горло и разделает. Он готов это сделать, если ты так и не заговоришь. Скажи ему, какие подразделения стоят в деревне! И сколько их.

Солдат молчал и смеялся, периодически сплёвывая кровь на пол. Спрятав за пояс хлыст, офицер потянулся за посеребрённым кортиком, приговаривая на своём родном: «будем пальцы отрезать…».

- Герр обер-лейтенант! – послышался крик немецкого солдата, бегущего за окном. – У нас ещё один выживший! Мы ведём его!

В дом привели ещё одного солдата, красноармейца Лукина, шестнадцатилетнего добровольца, совравшего в военкомате, что ему уже есть восемнадцать. Глянув на него, ефрейтор узнал его: он был в отделении его верного друга, разорванного на тот момент снарядами миномёта. В его взгляде читалось глубокое сочувствие, ведь ефрейтор прекрасно представлял, что этого паренька будут пытать, дай Боже, не так сильно, как самого Васильева. И снова обер-лейтенант вновь поймал взгляд пленного и его характер. Поняв ценность солдатика для Васильева, он радостно завопил:

- Мы сорвали куш!!! Что ж, господин ефрейтор, если ты не хочешь говорить, если на тебя не действуют угрозы и побои, на тебя подействует это… - а затем подскочил к юному красноармейцу и сапогом перебил колено парню. Тот с криком упал, ударившись головой. Обер-лейтенант снова достал кнут и начал забивать его. Переводчик завопил ещё громче:

- Скажи ему, наконец! Он убьёт твоего друга! Забьёт, как животное! Скажи ему!!!

Закричав и схватившись за голову, ефрейтор сделал выбор между военной тайной и жизнью какого-то малознакомого юнца:

- Перестаньте бить его! Я скажу, если оставите его в живых!

Обер-лейтенант не прекращал, он даже не слышал о готовности солдата сотрудничать с Вермахтом. Переводчик его остановил, объяснив всё. Опомнившись, офицер фыркнул:

- Животные ещё условия нам ставят?! Ладно, скажи ему, что если он расскажет всё, что знает, то я оставлю в живых этого мелкого ублюдка.

Шестнадцатилетний юноша, держась за ногу, посмотрел помутившимся от невыносимой боли взглядом, но Васильев не обращал внимания. Понимая, что юный красноармеец думает о нём, ефрейтор, стараясь не смотреть на товарища, заговорил: в деревне засела неполная, поредевшая до двух полных взводов, рота. Как таковых, оборонных орудий нет – даже станковых пулемётов: всё держится на автоматчиках, да обладателях пулемётов Дегтярёва, коих и имеется-то пару штук. С припасами и лекарствами у них была просто беда, т.к. когда взвод Васильева проходил мимо их позиций, бедолаги клянчили еды и бинтов. Но их отрезали от линии снабжения последние действия Вермахта, и стало совсем туго. Возможно, даже им дадут приказ на отступление и прорыв ко своим. А то и командир лично примет это решение, наплевав на командование. Пока что, солдаты РККА сколотили из подручного хлама оборонительные сооружения, надеясь, что деревяшки и миллиметровые дешёвые металлы смогут остановить пули. Пальцем на карте ефрейтор указал, какие конкретно заграждения и где были установлены. Показывал, где расположены автоматчики, коих было крайне мало.

Сама деревня лежала правее от направления былой атаки немцев, и им достаточно повернуть в эту сторону. Когда те повернут, они спустятся по лесной тропинке, проторенной автомобилями с танками, вниз. Затем, они должны будут пересечь единственный мост над речкой. Река неглубокая, но танки застрянут в тине на дне, и для них только мост. Он, кстати, не заминирован. Дальше точно так же, как и спустились, нужно подняться наверх. Неожиданно совершить атаку не получится: деревня расположена на высоте, и все подступы просматриваются. Но они слабы, и выбить их не составит труда.

Услышав это, обер-лейтенант растёкся улыбкой до ушей, а глаза от предвкушения благодарностей высоких чинов, закатились наверх: он в блаженстве уже представлял, как доложит об этом капитану и как его взвод будет биться с полуживыми советскими «варварами». Зато, когда он вернётся в Берлин, он будет рассказывать друзьям и легкодоступным немецким девушкам о своих подвигах на «восточном фронте», о страшных советских убийцах, о доблестных сражениях и о своей личной смелости в борьбе с большевизмом. Ефрейтор Васильев тяжело вздохнул и опустил голову вниз, и не заметил, как обер-лейтенант повернулся спиной к ним и пошёл к выходу. Остановившись у выхода в избу, тот подал знак немецкому автоматчику, и две очереди оборвали жизни девятнадцатилетнего ефрейтора и шестнадцатилетнего красноармейца. Хейкель своего слова не сдержал…

Капитан был обрадован вестью о слабо защищённой деревне, ведь он может и в одиночку её захватить: его рота состоит из трёх пехотных взводов, каждое отделение имеет по броневику, а на каждый взвод по танку, плюс рота была усилена миномётной батареей, и могла выкурить кого угодно откуда угодно. Оставив штаб в захваченном только что хуторке, он отдал приказ о перегруппировке и последующей атаке. Деревню решили брать с двух сторон: пехотных два взвода поднимаются в гору и завязывают бой, а танки с моторизированными подразделениями заходят с фланга и разносят остатки противника. Удивительно, с каким педантизмом относился офицер к полуживому, а в его глазах уже поверженному противнику. Но эта черта свойственны многим его соотечественникам…

Утренний туман накрыл всю местность, где будет происходить бой. Немцы захотели застигнуть советских солдат врасплох. Уже привыкшие к постоянным стрельбам где-то за километры, русские воины спали, особо не переживая. На это и рассчитывал Вермахт в лице капитана. Построившись в колонну, бронетехника выдвинулась к мосту. Пехота двигалась впереди, за километр, чтобы, нарушающая тишину, техника не смогла свести на «нет» эффект неожиданности. Проходя между облезлыми деревьями, пахнущими хвоёй, немцы чувствовали что-то неблагоприятное для них, но словами это выразить не могли и гнали такие мысли прочь. Пехота пересекла мост и стала подниматься вверх. Подъём был медленный, потому техника успела дойти до моста.

Обер-лейтенант Хейкель, стоящий в первых рядах, мечтая об очередном кровопролитии, не мог больше терпеть скрытность, но приходилось. Он стоял в ожидании, пока колонна полностью пересечёт деревянный мостик. Сначала прошли маленькие дозорные броневички. Дальше по мосту проехались ханомаги с малыми орудиями, приваренными к верхушке брони. Внутри сидели солдаты мотопехотного взвода и ждали высадки. Последними в колонне ехали три танка – панцер третий. Оснащённые короткими стволами пушек, танки не смогли бы вести точный прицельный огонь на дальних расстояниях, а потому прикрытие роты по ту сторону отметалось сразу, и тяжеловесы наравне с броневиками отправились огибать холмы, на которых стояла деревня. Это должен был сделать и моторизированный взвод.

Последний панцер зашёл на мост, а первый подходил к концу. Вспышка!!! Ярко-оранжевые языки пламени захватили весь мост, и все танки на нём уже запылали, а через мгновенье всю эту разрушительную цветовую гамму закрыла огромная туча поднятой пыли, а летящие во все стороны осколки секли всё подряд: технику, солдат, траву и деревья с кустами. Наиболее крупные пробивали насквозь некоторых солдат и офицеров, а одному пулемётчику снесло полголовы, и тот упал на землю, оставив за собой сбитую суконную пилотку. Одновременно у всех заложило уши, и глядя на оторванные конечности и изуродованные трупы сослуживцев, оставшиеся в живых, в состоянии животного страха, застыли на месте. Вот, покатилась с горки вниз каска, а в ней что?! Новоиспечённые солдаты растерялись, не осознавая, что происходит. А вот повидавшие виды сразу смекнули и присели, зажав головы руками.

- К бою! Врассыпную!!! Бронетранспортёры – в объезд! – командует капитан. Из люков горящих танков немедленно начали вылетать огромные, в человеческий рост, горящие факелы. Они метались всюду в поисках помощи и от отчаяния прыгали в реку. Душераздирающий крик горевших заживо заставил всех испугаться так, что дрожь пробивала от макушки до пят. А мгновеньем позже мост рухнул вместе с горящей техникой.

Как раз в этот момент издали раздавались глухие хлопки. С неба нарастал свист, и тотчас под ногами солдат начала вверх взмывать земля: осколками мин убило сразу пятерых, а ранило вдвое больше. От страха немецкие солдаты не сразу замечали мелкие осколки у себя в теле, а словившие крупные осколки даже заметить того не успевают, как отправляются в мир иной от кровотечения и ужасной боли. Душераздирающие крики стояли на весь лес, и ни о какой конспирации и речи быть не могло, и теперь очевидно, что к приходу гитлеровцев готовились основательно.

Ханомаги сорвались с места и устремились прочь из этой мясорубки, а пехота за три таких залпа совсем захирела: мины разорвали на куски трёх солдат, восемнадцати нанесли смертельные раны, а ещё двадцать три человека посекло осколками различных масштабов, обрекая на долгие муки.

Обер-лейтенант, забившийся под лежащий недалеко валун, сумел избежать осколков. Поднявшись, Хейкель взял в руки автомат и приказал занять оборонительную позицию. Притаившись, они стали ждать, пока кто-то выдаст себя огнём. Хлопок!!! И пулемётчик убит. Ещё хлопок! И колено капитана разлетелось на мелкие фрагменты, а он сам разразился криком от ужасной боли. Из огромной дыры сочилась кровь, минуя кашицу из раздробленных суставов и сухожилий.

- Снайпер! Всем лечь!!! – крикнул лейтенант Хейкель. Капитан Крюгге уже пустил слёзы, капавшие на рану, и боль усиливалась от присутствующей внутри соли.

Солдаты всей силой вжались в землю и ожидали, что по ним перестанут стрелять. Так и было, наступило затишье. Крик Крюгге был подобен волчьему вою, и обер-лейтенант приказал:

- Успокойте его! Он нас выдаст!

К капитану подполз военный санитар и вколол ему морфий, на время притупивший боль. Сам капитан прилёг на землю, бережно завернув с санитаром своё колено в бинт, а голову положив на поваленную сосну. Хейкель подполз к фельдфебелю, своему заместителю и сказал:

- Ползите наверх, закидаем гранатами всех, кто на высоте, а потом встанем и разнесём их по моей команде.

Другой взвод поступил аналогично: все, оставшиеся в живых, и кто обошёлся без ранений, поползли наверх. Стоны раненных не давали никому покоя. В голове у ползущих всё ещё были эти сцены, когда их друзей минами разбрасывало по веткам облезлых деревьев. Холод и утренний туман максимально нагнетали эту атмосферу: видимость почти нулевая. Сквозь перенасыщенный запахом воздух хвои, до ушей немецких солдат и офицеров доносился голос советского политрука, исходящего из рупора:

- Deutsche Soldaten! Zucken Sie nicht, sonst sterben Sie müde. (Немецкие солдаты! Не дёргайтесь, иначе умрёте уставшими.)

- Вот же сволочь! Пытается нас тщетно запугать! – ругается обер-лейтенант.

- Ну, как «тщетно»? – начал рассуждать рядом лежащий, испачканный в грязи, переводчик Отто. – Пока что, им это удаётся. Я в штаны уже наложил.

- Заткнись, слабак! – прошипел Хейкель. – Подбери то, во что ты превратился, в руки, а затем сползай до трупов и поищи гранаты. Мы закидаем этих гадов!

Очкарик-Отто, переведя дух, пополз по грязи в сторону былого обстрела. Вперемешку с грязью в его суконную серо-зелёную шинель въедалась кровь боевых товарищей, превращённых советскими минами в кашу. Среди бледных обескровленных трупов с оторванными конечностями, дрожащей рукой Отто нащупывал гранаты: у кого-то находили М-24, напоминающую «банку на палке», а у кого-то яйцеобразную М-39. Одного из солдат Отто нашёл свернувшимся калачиком и попытался растормошить, привести в чувство. Но когда тот его пихнул рукой, тот перевернулся кверху животом, обнажив вместо нужных переводчику гранат кишки. Ошарашенный Отто отлетел от трупа на несколько метров, и советская пулемётная очередь скосила траву и кусты над его головой. Найдя достаточное количество, что можно унести, немецкий переводчик пополз обратно. Стояла абсолютная тишина. Разве что, издали слышался гул моторов, плавно исчезавший.

- Двигаемся дальше! – приказал Хейкель. Остатки роты поползли наверх, периодически поднимая головы, чтобы понять, куда же надо ползти. И только одна мысль была в голове у обер-лейтенанта – это страшная, разъедающая изнутри досада: ефрейтор Васильев знал, что его с товарищем, скорее всего, изверги убьют, поэтому специально соврал, чтобы немцы попали в такую западню.

- Сволочь! Свинья!!! – кричал Хейкель, сжимая в кулаках русскую землю так сильно, что его руки свела судорога.

Вдали послышались хлопки, автоматные очереди и крики, сопровождаемыми металлическим скрежетом. Это броневики не сумели объехать холм: притаившиеся за деревьями, прикопанные и присыпанные листвой, бронебойщики пробили зажигательными патронами бензобаки и двигатель ханомагов, те потеряли управление, а огонь быстро охватил машину. Пламя перекинулось на солдат, мехводы немцев горели на месте и кричали от невыносимой боли, задыхаясь от гари, источаемой собственным обгоревшим телом. Выскочивших из горящей техники, солдат встречали пули из автоматов советских воинов. От испуга кровь солдат наполнилась адреналином, и те рванули в последнюю атаку, паля из своих МП-40 во всё подряд, но пули Красной Армии остановили их. Притаившиеся за бронёй, остатки экипажа перезаряжала свои автоматы, но их героизма никто не оценил: гранаты посыпались к их ногам навесом, и после серии мощных хлопков по всему лесу раздались последние завывания и рёв умирающих захватчиков.

Ползущие солдаты Вермахта замерли. Отто спросил Хейкеля:

- Что это было, герр обер-лейтенант?!

- Я сам не знаю. Ползите дальше, эта сволочь за всё ответит! Приготовьте гранаты!

Ползущие рядышком, солдаты собрались в круг и разделили между собой гранаты, а затем, точно так же расползлись на исходные позиции, снова продолжив движение. Один из солдат так сильно засмотрелся на ползущих товарищей, что забыл про себя и не заметил, как металлическая леска, натянутая советскими минёрами, сорвала чеку с противопехотной мины. Гитлеровец резко повернул голову налево и на одно мгновенье увидел корпус смертоносного оружия, а на следующее – уже сама мина взорвалась, и каска солдата взмыла вверх, а приземлилась рядом с тем, что осталось от разлетевшейся головы бедолаги.

- Не-е-е-ет!!! – сорвал голос Отто. – Я этого не выдержу! Простите меня все!!!

Докричав это своему офицеру, переводчик встал во весь рост, ожидая советской пули. Раздался хлопок, и советский металл прошил его черепную коробку насквозь, а её содержимое тотчас оказалось на ободранном хвойном дереве. Отто рухнул на землю, а его, заляпанные брызгами крови, очки слетели с ушей и приземлились на муравейник, и чёрные лесные строители облепили непрошенного неодушевлённого гостя. Из места попадания пошёл ручеёк крови, спускавшийся вниз – к вспаханной минами части леса.

Посмотрев на убитого переводчика, Хейкель вжался в землю, и его пробрала дрожь. Издали вновь зазвучал голос из рупора:

- Ihre Freundein denPanzerwagen habennicht langedurchgehalten. Siehaben auchnicht langezu leben. (Ваши друзья на броневиках недолго продержались. Вам тоже недолго осталось жить.)

- Вот же дерьмо!!! – едва не заплакал от отчаяния немецкий офицер.

Обер-лейтенант захотел тоже избавиться от мучений и, как Отто, встать. Но инстинкт самосохранения уберёг его от лёгкой участи. К его сожалению, хозяева здешних земель приготовили ему и другим выжившим офицерам судьбу намного хуже, чем пуля в голову. Солдаты пытались прицелиться и выстрелить, но никого видно не было. Кто-то изловчался увидеть вспышки от автоматных очередей и били по ним, но не успевали, в большинстве своём. От полноценных двух взводов осталось всего пара-тройка десятков человек, которых уже знатно потрепало: кого осколком задело, а кому пуля пробила конечность. Были даже и те, кому советская винтовка вынесла все зубы и выдрала полчелюсти.

Хейкель развернулся и пополз в обратном направлении, к мосту. Сзади раздавались единичные хлопки, издаваемые винтовками немцев и советских стрелков. И, привыкший уж давно к этому, обер-лейтенант начал дёргаться от каждого из них, ожидая пули в спину либо от врага, либо от принявших его за дезертира товарищей. Но ничего не случилось, и офицер благополучно добрался до моста. Привстав, он со всех ног побежал к хуторку, недавно взятому. Пока он бежал, тот ощутил в штанах дискомфорт и прилипание мокрой ткани к ногам: от кровавого зрелища, связанного с подрывом солдата на мине и пулей в голову переводчика, он обмочился.

- Ничего, сейчас дойду до позиций, велю радиста доложить оберсту, и тогда эти животные поплатятся! Эти тёмные, дремучие, невежественные существа не представляют, с какой страшной машиной они имеют дело!!!

В хуторе располагались несколько грузовиков, пара штабных «кубелей» и мотоциклов. Некоторые из них заведены, но на улице почти никого не было, лишь водитель грузовик спал за рулём, в ожидании пассажиров. Видимо, все находились в избе. Отворив дверь, обер-лейтенант застыл на месте: радист лежал с перерезанным горлом, а вокруг были сложены штабелями трупы немецких солдат.

Всё потеряно… Теперь Хейкель был один в этом лесу, и надеяться было уже не на кого: ближайшие соединения Вермахта лежали за двадцать с лишним километров, которые надо ещё пройти, миновав болото, партизан и диких зверей. До ушей офицера доносились душераздирающие крики немецких солдат, которых беспощадно расстреливали отовсюду: автоматная очередь могла раздаться из-под земли, из-за дерева, с фланга, сзади. Было ощущение, будто бы это невидимая сила, всей своей мощью прогоняющая захватчиков. Немцы отстреливались, но если пули и прилетали в цель, то никаких криков от советских солдат было не слышно: они умирали тихо, не давая немцам ни малейшего понятия о том, где они находятся и сколько их. И это возымело свой эффект.

Некоторые солдаты не выдерживали эту смертоносную неизвестность и сами делали последний шаг: кто-то вынимал чеку из гранаты и ждал, пока его разорвёт в клочья, кто-то снимал сапог, совал дуло винтовки в рот и пальцем ног совершал роковой выстрел, а кто-то просто вставал по примеру Отто ловил свою пулю.

Те же, кто не смог ни застрелиться, ни оказать сопротивление, просто валялись на земле и плакали, кровью и соплями своими удобряя местную землю. От отчаяния они издавали свой последний оглушительный крик, слышный за километры и доносящийся до предателя-Хейкеля.

Немецкий офицер рухнул от бессилия на пол и зарыдал, но тихо: советские диверсанты, вырезавшие оставшихся гитлеровцев, могли быть рядом. Его лицо окрасилось красным, а слёзы с соплями начали капать на, пропитанный кровью советских военнопленных, пол, который ими окропил сам же Хейкель за несколько часов до этого. Всю тяжесть вернувшегося бумеранга немец ощутил на себе.

- Нужно подниматься, сесть в машину и уехать прочь отсюда! – придумал немец и поднялся с колен. Устремившись к выходу, он открыл дверь грузовика и ничуть не удивился тому, что водитель оказался мёртвым. Вывалив его из машины, Хейкель сел за руль и развернул машину в обратном линии боевого соприкосновения направлении. По ухабистой дороге скорость движения не обещает быть большой. Издали раздался, заглушённый рёвом мотора «опеля», хлопок, и передняя шина лопнула. Обер-лейтенант не справился с управлением, и машину занесло – грузовик врезался в дерево. От удара о руль, у офицера помутилось зрение, и резкая боль объяла всю голову. Выйдя из машины и подтирая кровь из носа, офицер решил пешком направиться в часть, не подозревая, что шина лопнула вовсе не от коряги или гвоздя на дороге. Снова раздался хлопок, и Хейкеля настигла участь капитана: его колено разлетелось, и пронзительный его крик раздался на весь лес. Завалившись на бок, обер-лейтенант схватился за то, что осталось от ноги. В кустах рядом показалось движение: шорох оттуда донёсся до ушей подранка. Вынув пистолет из кобуры, тот начал стрелять по кустам до тех пор, пока магазин его Вальтера не опустел.

Дыхание офицера стало тяжёлым, и он не сразу заметил, как его похлопали сзади по плечу. Обернувшись, он увидел человека, прикрывшего своё лицо капюшоном маскхалата камуфляжного окраса: только глаза, да нос были видны из-под него. В руках у незнакомца была винтовка Мосина с оптикой.

- Не бережёшь патроны, дорогой. – с усмешкой сказал тот через капюшон и прикладом ударил в лицо Хейкеля: офицер рухнул на землю, и сержант Синицын потащил тело будущего языка, как охотник пойманную добычу.

Атака закончилась, толком не начавшись. Затишье означало, что боеспособных уже не осталось, и из-за деревьев, сквозь туман, ослабшим немцам на глаза стали показываться тени и силуэты: закамуфлированные советские бойцы сливались с местностью так, что их не замечали ранее. Дрожащие от страха, солдаты Вермахта не смели и двинуться, пока истинные хозяева этого леса невозмутимо ходили меж сосен и елей, постреливая лежащих солдат и высматривая живых фельдфебелей с офицерами.

Точно так же спрятавшие свои лица за капюшонами, мстители рыскали по вспаханному минами полю: где-то они видели шевелившихся подранков. Подойдя к одному из них, советский боец ногой перевернул его: чистые погоны автоматически означали смертный приговор – зачем лишние пленные? Вынув револьвер Нагана, разведчик нажал на спусковой крючок. Хлопок! Пуля вошла в лоб солдата, оборвав его жизнь.

На земле валялся уже побледневший капитан Крюгге. Почти вся кровь покинула его вместе с силами. Взгляну на него, советский боец решил оказать ему милость, наравне с солдатами окропив его кровью русскую землю: через секунду мозги капитана украсили дерево, на которое он положил голову. Последняя мысль, промелькнувшая в голове Крюгге, было лишь переживание за своих бойцов, которых уже почти и не было в живых. Те из солдат, кому посчастливилось слишком достоверно изобразить мёртвого, и его не достала советская рука возмездия – потеряли много крови или умерли от заражения крови, не добравшись до своих.

Оставшихся унтер-офицеров и выше – бесцеремонно притащили в деревню, которую те хотели захватить в минуты. Озираясь по сторонам, нацисты видели вдалеке высокие языки пламени, исходившие из подбитых ханомагов, а в их нос бил ужасающий запах горелого мяса: это их сослуживцы, не успевшие выбраться из броневика, зажарились заживо. Один из этих бандитов узнал этот запах: когда-то он посетил концлагерь, где его соотечественники кремировали убитых пленных и, как они называли, «унтерменшей». С ужасом, фельдфебель осознал, что их ожидает примерно такая же судьба.

Вокруг броневиков было поле, усеянное трупами немцев. Собрав всех в одну кучу, бойцы советского истребительного батальона выкопали огромную братскую могилу. И, сбросив всех вниз, стали закапывать, приговаривая: «ну, вот и сдержал ваш фюрер своё слово – каждому немецкому солдату русской землицы, два на два». Красноармейцы закапывали захватчиков и оглядывались назад, где шла колонна пленных, чья участь уже предрешена.

В сопровождении офицеров, у младших командиров Вермахта была иллюзия, что надежда ещё есть: советские люди для немцев были хоть и варварами, но об их благородстве знал каждый нацистский отморозок, и, если ты не эсэсовец – шансы были. Но эти шансы были безжалостно раздавлены хромовыми сапогами вышедшего из избы офицера: на его голове красовалась фуражка с малиновым околышем и васильковой тульей. Сразу заметив колонну из раненных недозавоевателей, чекист крикнул:

- Тащите ко мне этих блядей по одному! Васька, заведи мотор! Хоть как-то приглушит. Даже для фронта то, что сейчас будет – это шибко.

Даже не понимая русского, немцы поняли, что их ждёт, и один из унтер-офицеров начал источать неприятные запахи, а в сапоги к нему через штанины спускалась полужидкая субстанция. Немного погодя, он упал в обморок, прямо на пороге этой самой избы. Улыбнувшись, особист сказал конвойному:

- Вот этого допросим первым.

А тем временем Хейкель, взятый за ноги советским снайпером, волочился по земле. Когда офицер придёт в себя, он пожалеет, что не был убит в той захлебнувшейся атаке и проклянёт своё тщеславие, заманившее его в ловушку. Ловушку, выданную ему ефрейтором Васильевым под видом слабости. А пока жертва без сознания, призрак леса тащит его в своё логово, где их уже заждался особист.

И впредь немецкие оккупанты не раз, сидя у костра, тихо шёпотом перескажут эту историю друг другу, пугаясь каждого шороха в ночном лесу и шарахаясь от каждой тени. Историю о двух мучениках, приблизивших сегодня Родину к победе в великой и страшной войне. Историю о призраках, мстивших за своих павших братьев.