Последнее путешествие Давида Хасмонейского

Борис Толчинский

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ.

Последнее путешествие Давида Хасмонейского

Повесть из цикла «Божественный мир»

Место действия: Иерусалим – Средиземное море – Темисия.

Время действия: 27-28 августа 151-го Года Дракона (1817 по аватарианскому летоисчислению).

Аннотация:

После событий, описанных в трилогии «Наследники Рима», прошло тридцать лет. Новая Римская империя в глубоком кризисе. Вожаки плебса винят во всех бедах чужаков-иври, тех, кто остаётся верен своему Богу и заветам Торы. Но сами иври не считают себя чужаками. Они веками верно служили империи, обжились в ней, считают её своим домом. Один из них, Давид бар Янкель бен Циони, знаменитый путешественник и писатель, выступающий под псевдонимом «Давид Хасмонейский», отправляется в родную Иудею, чтобы просить главу Народа Книги о заступничестве.

1

Давид не видел Шимона Бар-Кохву двадцать лет. За это время этнарх превратился в седобородого старца, каким изображают Моисея на запрещённых картинках. Не изменилось только одеяние: строгий чёрный костюм, поверх него талит, на голове – чёрная шляпа. Никаких украшений или символов власти. Старому Шимону они не нужны. Этнарх давно не покидает своего дворца на Храмовой горе и не показывается на людях. Одни говорили, это из-за старости и болезни, другие утверждали, что Шимон Бар-Кохва предпочитает молитву мирской суете, а третьи подозревали, что этнарх Иудеи слишком тонкий и опытный политик, который привык создавать вокруг себя атмосферу загадочности, она помогает ему управлять своим неспокойным народом. Всё это правда. Но правда заключалась также в том, что Шимон, как помнил Давид ещё с детства, всегда был мрачным, нелюдимым человеком. Глубоким интровертом, как сказали бы модные столичные психологи.

Вот и теперь этнарх смотрел на гостя тяжким, цепким и сердитым взглядом, выдержать который было невозможно. Давид отвёл глаза, взглянул чуть выше… и замер, разинув рот от изумления. Над шляпой старого этнарха он увидел фотографию. На ней были трое. Слева – сам этнарх, справа – его сын Шауль, наси, правящий князь Иудеи и будущий этнарх всех иври. А в центре – августа Филиция собственной персоной, но в национальной одежде иври и со свитком Эсфири в руках. Ошибиться, перепутать невозможно: это она, её внимательный и твёрдый взгляд, полный царственного достоинства, хорошо знакомый Давиду. Если очень присмотреться, под покровом платья – лётный костюм, Давид её в этом костюме уже видел.

– А ты как думал? – проворчал этнарх. – Стали б мы иначе принимать тебя?

– Но как же это, господин мой? Кто сделал фото? Где? Когда?

– Её Императорское Величество часто бывает у нас, – сказал Шауль. – Прилетела поздравить с Пуримом и сама предложила сделать фото на память. Разве мы могли ей отказать?

Давид помотал головой. Императрица-августа, которую в империи почитают земным божеством, тайно прилетала в Иерусалим, чтобы поздравить иудеев с их Пуримом! Когда такое было? Никогда. Если это фото увидят в имперской столице… То – что? Ничего! Молодая августа привыкла всех удивлять. А о её добром отношении к народу иври известно всем. Правда, не сказать, что иври оно очень помогает…

Старый Шимон крякнул:

– Ну, зачем явился? Говори.

Давид подобрался.

– Я думаю, вы знаете, мой господин. У нас в Темисии всё скверно. На наши земли положили глаз плебейские магнаты. А вожаки толпы нам не дают житья ни в прессе, ни на улицах столицы. Нас снова загоняют в гетто, но теперь – далеко за пределы космополиса. Туда, где прежде стояли эфиритовые заводы и в трущобах жили птохи, никчёмный и опустившийся плебс. Теперь там радиоактивные руины, жить в них невозможно, господин.

– А что имперское правительство? – спросил Шауль.

– Правительству на нас начхать, – в сердцах сказал Давид. – Юстинам судьбы иври интересны только как предмет их торга с плебейской верхушкой.

– Всегда так было и всегда так будет, – заметил этнарх. – Ничто не ново под Луной. Ну? И чего ты хочешь от нас?

– Вы глава всего народа иври. Здесь, в Иудее, в Палестине и во всей империи, в целой Ойкумене. Вас слушают повсюду, где знают Господа. Так вступитесь за нас? Это ваш долг!

– Вступиться? А кто тебя, писателя-фантазёра, послал просить за весь народ? Мой старый воспитанник рав Меир Зеев? Нет, не может быть. Он не стал бы поручать это дело такому недотёпе!

Давид покраснел, опустил взгляд.

Шимон поёрзал в своём огромном кресле и сказал:

– Как ты думаешь, молодой человек, почему мы здесь сидим? Почему читаем нашу Тору и молимся нашему Господу, хотя по имперским законам не должны, за это могут нас казнить, но не казнят, не трогают, дают нам жить спокойно? Почему земля наша, политая кровью десятков поколений иври, стала садом? Почему иудеи сыты и богаты, как никогда прежде? Ты не понимаешь – я тебе отвечу. Потому что у нас с римлянами договор. Его нет на бумаге, но его все знают и все соблюдают. Шауль, сын, скажи ему.

Наси, сидевший на скамье у свитка Торы, произнёс:

– Мы верны Риму. А Рим не лезет в наши дела.

– Не так! Не так! – проскрипел этнарх. – Мы верны не Риму, не империи, а Дому Фортунатов. Кто бы ни воссел на императорский престол, мы всегда ему верны. Ей! Мы сохраняем свободу, оставаясь под защитой империи. В этом залог мира и благополучия в нашей стране.

– А что все остальные иври? Ими можно пренебречь, пока вы в Иудее наслаждаетесь свободой и благополучием?

Лицо этнарха побагровело. Стремясь опередить отца, Шауль сказал:

– Давид. Пойми. Если мы вмешаемся в дела Рима, он вмешается в наши. Империи достаточно даже не пальцем пошевелить, а бровью, как шекель рухнет, наша экономика обвалится, и все десятилетия покоя пойдут прахом. А представь, если какой-нибудь имперский крейсер устроит стрельбы на рейде Аскалота или Ямнии. Иерусалим в зоне поражения эфиритовой пушки. Вся Иудея! У нас маленькая страна, Давид, и мы полностью во власти римлян. Мы должны думать об этом, прежде чем что-то делать или заявлять.

Старый Шимон махнул рукой и сказал:

– В одном ты прав. Я в ответе за всех иври, кто знает Господа. Это так. Сделаю что смогу. Если у тебя всё, уходи. Мне нужно молиться.

Давид бросил взгляд на фото и решился. Раз уж он здесь, перед этнархом, он должен восстановить справедливость, попранную этим стариком сорок лет назад. Он сознавал, что потом об этом пожалеет, но иначе не мог. Он должен попытаться.

– Господин, ещё одно. Мой отец…

– Янкель! Я надеялся, тебе хватит ума не вспоминать о нём при мне! Ну? Что ещё нужно этому предателю?

– Он не предатель. Он считает, что предатель – вы, – сказал Давид и тут же пожалел об этом.

– Шауль! Назови мне хоть одну причину, почему мы не можем упрятать его за решётку? Я лишил всю их семью гражданства Иудеи, значит, нам для этого не нужен суд. Он не имперский гражданин, а только подданный. Их закон не защитит его.

Сын этнарха бросил выразительный взгляд чуть выше головы отца. Тот сразу сник.

– Да. Я и забыл. Не можем. Жаль. Так что там Янкель?

– Он тоскует по Иерусалиму, господин. Хочет помолиться у Стены Плача, может быть, в последний раз…

– Он что, так плох?

– Он ваш ровесник, господин, ему скоро девяносто.

– Ну? И чего ты хочешь от меня?

– Вы могли бы написать моему отцу, что не держите зла, ни в чём его не вините и приглашаете вернуться в Иерусалим…

Шимон Бар-Кохва закрыл глаза и надолго задумался. Давиду даже показалось, что этнарх заснул. Он продолжал:

– Сорок лет прошло, мой добрый господин. Достаточно, чтобы забыть те давние обиды и простить. Я дерзну напомнить вам историю египтянина Синухета. Он был видным сановником в годы правления фараона Аменемхета. Когда тот пал жертвой заговора, Синухет испугался и бежал. После долгих странствий и лишений Синухет оказался в Сирии, где местный царь выдал за него старшую дочь, щедро одарил землёй, доверил командование армией. И Синухет это доверие оправдал. Он жил в славе и богатстве, окружённый всеобщим уважением, но тоска по родине не давала ему покоя. Узнав об этом, сам фараон Сенусерт, сын убитого Аменемхета, написал ему, что ни в чём не винит, и пригласил вернуться. Так Синухет воссоединился с родиной, которую любил. Господин мой Шимон! Клянусь вам всем, что свято для меня, и призываю в свидетели Господа, что Янкель, мой отец, мечтает воссоединиться с Иудеей, где он родился, верил, преданно служил, где прожил больше половины жизни. Подобно Синухету, он будет счастлив возвратиться, если вы, подобно фараону Сенусерту, напишите ему такое же письмо.

Давид умолк. В горле пересохло, кисти рук холодные, сердце колотится, в голове звенит. Он смотрит на Шимона Бар-Кохву. Тот сидит, закрыв глаза рукой и, кажется, не дышит. Не умер ли? А если так, что делать – горевать? Или… радоваться?

Он не успел додумать эту мысль. Этнарх пошевелился и сказал:

– Шауль. Ты мой любимый сын, наследник мой, преемник мой, я воспитал тебя, и я тобой горжусь. Ты знаешь все наши законы. Найди такой, который он нарушил, и напиши приказ о заключении его под стражу. Пускай сидит, пока я не умру! Молчи! Я помню про августу и её расположение к нему. Она девочка умная, она меня поймёт. А если нет, то так тому и быть, мне всё равно. Пока я здесь, на этом свете, ни видеть не хочу, ни слышать больше не могу никого из их семьи!

– Но это и твоя семья! Я твоя семья, Шимон. И его семья. Мы одна семья, желаешь ли ты того или нет, – раздался голос, тихий и старушечий, но внятный.

Все обернулись. В стороне, у маленькой, едва заметной дверцы стояла сгорбленная женщина в штопаной домашней одежде, она смотрела на Давида, а он – на неё, не очень веря своим глазам. Он помнил её совсем другой! Сколько лет прошло? Тридцать? Или все сорок? К стыду своему, он не помнил, когда видел свою мать в последний раз. Если это – она, его мать.

– Лея! – этнарх, как молодой, вскочил из кресла. – Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя сюда! Ступай обратно в дом, жена, готовь нам ужин!

Но она не шелохнулась. Тогда Шимон схватил свой посох этнарха, стоявший рядом с креслом, ударил им по столу.

– Вы все хотите моей смерти! Ты хочешь снова удрать с Янкелем, Лея, ты об этом мечтаешь, я знаю! А тебе, Шауль, надоело ждать, я прав? Ты сам старик и хочешь уже стать этнархом! А ты, Давид… – он задохнулся, закашлялся, упал обратно в кресло; посох покатился по полу к скамье, где сидел его наследник.

Тот наклонился, чтобы поднять посох, но нет, не коснулся даже, отшатнулся, как от ядовитой змеи.

– Уходите все, – вдруг спокойным, ясным голосом сказал глава народа иври. – Ступай в свои покои, Лея. Шауль, проводишь Давида до вокзала, посадишь в дромос, убедишься, что он покинул нас. А ты, Давид, скажешь своему отцу: пусть сам напишет мне письмо, покается и попросит у Господа прощения за свои грехи. Тогда, возможно, разрешу ему вернуться в Иудею. Но не в столицу, пусть и не мечтает! Пока я жив, ноги предателя не будет в Иерусалиме. Это всё. Идите прочь! Мне нужно помолиться. Когда меня не станет, некому за вас будет молиться, грешники.

Сын этнарха быстро встал и потащил Давида из комнаты. Тот обернулся, ища глазами Лею, но её уже не было. Давид бросил взгляд на старца под удивительной фотографией, где молодая августа римлян в окружении этнарха и наси отдаёт дань уважения народу иври в день Пурима. Он чувствовал, что видит Шимона в последний раз. Человека, который правит Иудеей дольше, чем Давид живёт на этом свете, но который разрушил жизнь его отца, его семьи, и по-прежнему не хочет ничего исправлять.