Последнее утро Ивана Петровича.

Ключ от дверного замка плавно, без усилий совершил два оборота, сопровождаясь еле уловимой мелодией трущихся металлический деталей, приветствуя хозяина. Дома. Покачиваясь, ключи повисли на крючке у двери, плащ послушно занял свое место на потертых плечиках. Шляпа уверенно легла на верхней полке прихожей. А вот снять обувь не было сил, казалась, что если наклониться, то уставшая, отяжелевшая голова просто отвалится или лопнет. Иван Петрович впервые в жизни прошел в комнату в туфлях, устало опустился в промятое домашнее кресло и умер…

Рабочий день начинался как обычно, без каких-либо неожиданностей, отклонений от заведенного годами привычного распорядка. Утром внимательная секретарша приветливо улыбнулась, через три минуты внесла в кабинет деловые бумаги и свежую прессу и молча вышла. В зависимости от количества поданных на рассмотрение документов, следующий этап ежедневной утренней церемонии рассчитывался Татьяной с удивительной точностью. В то самое время, когда Иван Петрович укладывал последний подписанный документ в красную папку, на которой золотыми большими буквами было выведено «на исполнение», Татьяна уверенным движением открывала податливую дверь и, все также молча ставила поднос на журнальный столик в углу кабинета. В то самое мгновение, когда дверь закрывалась, Иван Петрович, прихватив салфетку двумя пальцами на самую её середину, элегантным движением обнажал, то, что находилось на подносе. А там было именно все то, что и должно было быть. В белой фарфоровой кружке с крышечкой, как у заварного чайника, налит черный чай с тремя кусочками сахара, а в маленькой вазочке горочкой насыпано печение. Печение в виде маленьких разнообразных фигурок совсем не имело вкуса. Вкусным должен был быть чай. Два разных вкуса неизбежно порождали бы третий от смешения двух первых, вот и получалось бы, что и ни чаю не поймешь и печение толком не почуешь. Так повелось. Сидя в правом от журнального столика кресле, Иван Петрович, найдя интересную, на его взгляд статью, хрустел печеньками, прихлебывая крепкий чай.

Усевшись обратно в рабочее кресло, взгляд Ивана Петровича удивленно застыл на двери. Она не открывалась. Время остановилось, оно просто по определению не должно было идти, все замерло, как в детской игре. Эта черная дыра во времени было единственным оправдательным объяснением не открывающейся двери. Накрытый салфеткой поднос на журнальном столике резал глаз недоумевающего начальника. Утром солнце должно всходить над горизонтом, независимо от того видим мы его или нет, оно все равно должно, обязано, хоть за тучами, но появится. Так же, как и всегдашнее солнце, дверь должна открыться и молчаливая секретарша должна, обязана появиться для того, чтобы унести поднос с остатками утреннего рабочего чаепития. От растерянности ли, или еще, по какой иной причине, Иван Петрович никак не мог отвлечься от двери, и в голове его зазудело от затянувшегося ожидания. Каждое мгновение обещало и обманывало, разочаровывало, но не уничтожало, даже, ни надежды, потому что надежды не всегда оправдываются и сбываются, а уверенности, что «ну вот сейчас». Дверь молчала.

Пытаясь выйти из состояния оцепенения, Иван Петрович даже тряхнул головой, ему хотелось протереть глаза, после чего, конечно же, должна была бы появиться Татьяна, виновато улыбнуться и жизнь продолжится установленным порядком. В голову даже пришла забавная аналогия с машиной, которую занесло на повороте, но правильное и быстрое движение рулем, поставило машину ровно. Можно ехать дальше.

Все было настолько необычно, что Иван Петрович даже не знал, о чем подумать, что предположить, что предпринять. Через десять минут начнется планерка, надо просмотреть заметки, надо вспомнить, о чем и кому, и как говорить. Рабочий процесс никто не отменял, а незавершенность утреннего завтрака и этот, сейчас совершенно неуместный, раздражающий поднос, разрушал, уничтожал в зачатке возможность сконцентрироваться, собраться с мыслями.

Иван Петрович снял трубку селектора и точным движением нажал на самую потертую кнопку. Длинные гудки в трубке больше напоминали прерывные сирены гражданской обороны, чем привычную тональность телефонного ожидания. Хотя сказать, что тональность гудка по этому номеру была привычна и знакома, значит согрешить против истины, потому что, пока рука Ивана Петровича возвращалась от селектора до стола, Татьяна уже успевала отвечать.

Гудки сверлили голову, сердце билось учащенно. Он так и не отключил вызов, резко поднялся с кресла, не обращая внимания на секундную боль в пояснице, и быстрым шагом пошел к двери. Всегда спокойный и уравновешенный, Иван Петрович чувствовал, что он способен сейчас сделать самое невероятное. Самым же невероятным, что могло бы случиться, так это повышение голоса на Татьяну на полтона, нет на четверть тона. Он снова вспомнил о машине, которую занесло.

Он остановился у двери, одернул по-военному пиджак, решил все-таки сделать небольшую паузу, чтобы успокоиться. В голову никак не приходили слова, которыми он должен будет высказать свое удивление. Да-да, именно удивление. Не укор, не возмущение, а именно удивление. Наконец появилась спасительная мысль, что вообще ничего не надо будет говорить, одно его появление в дверном проеме директорского кабинета все вернет на круги своя. Но что это? Как это? Почему? Он сильный, решительный человек никак не может сделать этот простой шаг к двери!

Кабинет у Ивана Петровича большой. За длинным столом каждый понедельник собираются до тридцати человек. От рабочего стола Ивана Петровича до двери шагов двадцать, поэтому находясь на своем месте, ему не слышно, что там твориться за дверью. Но чем ближе вы подходите к двери, тем яснее слышны голоса. И там за дверью сейчас должен быть гул человеческих голосов, потому что там собрались руководители цехов и отделов, но там тишина. В ожидании начала совещания они обычно разговаривают, обсуждают рабочие вопросы, спорят и даже ругаются, и это множество голосов неизбежно превращается в тот самый гул.

Тишина. Звенящая в ушах тишина. Тишина как пропасть, как бездна, как темень беспросветная. Парадокс: тишина как набат – вестник беды.

При ясной погоде в двадцатых числах января солнышко, узеньким своим краешком покажется на горизонте и вновь спрячется, извещая жителей этих северных краев, что закончилась полярная ночь. Полтора месяца оно вообще не являлось людям. Жизнь без Солнца. Даже звучит как-то страшно. Но после день начинает очень быстро прибавлять и уже в июле солнце упадет на горизонт, прокатится по нему играючи, и снова устремится вверх. Другая крайность – полярный день, светло круглые сутки. На ночь люди прячутся за тяжелыми темными шторами. Прячутся от Солнца.

И надо же было случиться так, что именно в этих северных, суровых краях, где на три летних месяца выпадает весна, лето и осень, неугомонные геологи находят в недрах земли нефть, газ, золото, алмазы, руды, уголь, сланцы и т.д. После геологов приходят строители, инженеры и рабочие. Среди молодых инженеров, направленных на покорение русского советского севера, был и Иван Петрович, тогда еще просто Ваня. Выпускник Уральского горного института. Он сам вызвался добровольцем. Молодость, романтика, необходимость проверить себя и свои силы. Война давно закончилась, он ровесник победы. Но мучает вопрос: осталось ли место для подвига? В поисках ответа, он человек городской, воспитанный на разрешенной литературе и отечественной классике, из семьи интеллигентов отправляется на свой бой. Понимал ли он, куда стремится, что его ждет там. Мог ли он тогда прочувствовать все физические страдания и боль преодоления Павки Корчагина при строительстве узкоколейки. Если он смог, значит и я - решено. Не остановили его ни слезы матери, ни долгая беседа с отцом.

Место, куда он должен был прибыть, еще не имело названия, были только географические координаты. Ближайший город расположен в бухте, глубоко врезавшейся в береговую линию. На карте линия похожа на инфарктный зубец кардиограммы, он видел такое в медицинской карте отца. Добраться же до этого населенного пункта можно было только по воде. Надо сказать, что, конечно же, Иван не был первопроходцем, до него сюда по собственной воле и зарешеченными баржами завезли рабочих, которые построили жилые бараки, пакгаузы, доставили цистерны с горючим, минимум техники и две дизельные электростанции.

Еще перед отъездом приходилось ему знакомиться с типовой проектной документацией будущего горно-обогатительного завода, на строительство которого он собрался ехать. Сложность была в том, что проект был американский. Дата составления 1933 год. Видно было, что несколько томов этого проекта не раз были в деле. На страницах, где было описание, поверх иностранного текста карандашом или чернилами прописывались русские слова, на планах и чертежах пересчеты в нашу метрическую систему. Для Ивана это не было такой уж большой проблемой. Мать его преподавала английский и немецкий в техникуме, языки ему давались легко. Но технический английский сильно отличается от разговорного языка, поэтому в его чемодане, самым тяжелым грузом был толстый англо-русский политехнический словарь, того же года издания, что и проект.

Удивительная эта вещь – история. Пути её столь извилисты и порой совершенно не могут быть предсказуемы даже людьми, посвятившими каждый день своей жизни этой науке. Вот молодая страна Советов в тридцатые годы наперекор всем строит новое общество, проблемы со всех сторон, враги со всех сторон. И на тебе помощь, точнее вынужденная помощь, приходит именно оттуда, откуда меньше всего её ждешь. У американцев великая депрессия. Голод, почти тотальная безработица. Так давайте к нам со своими заводами и электростанциями, но вполцены. Призадумались, но согласились, куда ж им деваться-то было. Ну, вот так и аукнется великая американская депрессия для Ивана на далеком заполярном севере через тридцать лет.

Паровоз весь напрягся, напружинился и рванул. Колеса проскользнули по стальным рельсам, и состав сдвинулся с места, одна за другой очередью прозвенели сцепки вагонов. Перрон окутало белыми клубами пара, паровоз набирал ход. Иван устроился на верхней полке плацкартного вагона. Впереди шесть дней пути с пересадкой в столице. В Москве он раньше не бывал, как-то не сложилось, поэтому было некоторое волнение от предстоящей встречи. Между поездами у него будет почти десять часов. В газетах он читал о расширении московских улиц, превращении их в широкие проспекты. Перетаскивали целые многоэтажные дома. Ивану очень хотелось увидеть эти дома. Красная площадь обязательным пунктом.

Соседями по купе оказалась семейная пара со своими двумя мальчиками погодками. Ехали они в гости к родне на Украину. Женщина лет тридцати крепко сбитая, не сказать, чтобы полная, но в теле. Чувствовалась в ней какая-то домовитость, надежность. Мужчина явно из рабочих, от него веяло недюжинной силой. Рубаха вышиванка расстегнута, рукава закатаны. Лицо молодое, но уже погрубевшее, на обеих щеках глубокие вертикальные морщины чуть дальше уголков губ, руки натруженные, жилистые, ладонь широченная. Женщина все что-то суетится с сумками и кульками. Мужчина сидит и молча смотрит в окно. Мальчишки забрались на верхнюю полку и шумно обсуждают увиденное за окном. Вся эта женская суета оказалась приготовлением обеда. Женщина без всяких церемоний толкнула Ивана в бок и как старого знакомого позвала за стол. Пацаны проворно слезли с верхней полки и уселись вокруг отца. Иван собрался было отнекаться, мол, не голоден, но вдруг совершенно ясно прозвучали в его голове напутственные слова отца. «Не отвергай протянутую к тебе руку». Иван спустился вниз, женщина пропустила его к окну, оставив себе пространство для того, чтобы управляться за столом. Мужчина протянул руку с растопыренной пятерней к Ивану.

- Кондрат, супруга моя Марьянка, этот белобрысый Санька, ну а меньшой Ванька. Мягкая, узкая ладошка Ивана, не знавшая ни лопаты, ни кирки, утонула в мозолистой шершавой ладони работяги. Кондрат широко улыбнулся, и стало понятно, отчего у него такие глубокие морщины на щеках. Иван обратился к сидевшему напротив Ваньке.

- Ну, здравствуй, тезка.

- Так ты, стало быть, тоже Иванушка, - вступила в разговор Марьяна.

- Да, в честь деда назвали. Славный был дед, боевой.

- Ну да ладно, пора и отобедать. У нас тут все по-простому - картоха, сало, лук, яйца, да вот на первый день кура, боюсь не пролежит до завтра, уж больно жарко-духотно в вагоне. Да ты, Ваня, кушай не стесняйся.

- Так у меня вот тоже, мама в дорогу собрала, - как бы извиняясь, пробормотал Иван.

- Дорога дальняя и твое сгодится, - парировала хозяйка стола.

Мало-помалу жизнь вагонная обустраивалась. За окном стемнело. Тусклые фонари в купе давали достаточно света, чтобы ориентироваться в пространстве, но не более того. Приготовленная книга так и пролежала невостребованной под подушкой.

- Далече ли собрался, парень? – прервала молчание Марьяна.

- До Москвы, а потом до Мурманска. По морю до маленького городка, а от него еще на перекладных чуток. Там вот и будем строить завод.

- Так ты что ж строитель что ли? - продолжала расспросы попутчица

- Нет. Я горный инженер. Наше дело достать из земли железную руду и дать стране металл. Для этого надо построить завод, - как-то неуклюже пытался объяснить Иван. Было странное чувство. Он вдруг понял, что для него значительно проще подробно рассказать всю цепочку технологического процесса, чем объяснить для чего он едет.

- А родом ты откуда?

- Из Свердловска.

- Так какого лешего несет тебя на край света от родительского дома, – в сердцах выпалила Марьяна, — это плохо, это нехорошо далеко от родных мест. – Вот Кондрат, солдатик мой, служил у нас там рядышком, закружил мне молодухе голову, да уехала я с хутора нашего в город. А сердцем то все одно прирастаешь к родным хатам, тянет. Вот и мотаемся через полстраны. В голосе и интонации молодой женщины не было ни укора, ни обиды, а какая-то неутолимая тоска.

Был уж поздний час, пассажиры готовились ко сну, пряча под подушки и в рундуки свои пожитки и узелки. Иван лежал на своей верхней полке и пытался заснуть. Сон никак не шел. В голове крутились обрывки разбросанных мыслей. Устав от попыток зацепиться за какую-нибудь из них, он перевернулся и стал смотреть в окно. Там в кромешной темноте изредка мелькали огоньки деревушек да с шумом пролетали встречные поезда. Ровный перестук вагонных колес все-таки убаюкал утомленного путника. В Москве прощались как старые друзья, даже обменялись адресами, ну мало ли что.

Где-то на подъезде к Горькому простояли больше пяти часов, поэтому экскурсию по столице пришлось урезать наполовину. Осталась только Красная площадь.К своему удивлению, Москва не произвела на Ивана грандиозного впечатления, такого чтобы прямо дыхание перехватывало. Он находил что-то общее между старым центром Москвы и привокзальным районом Свердловска. Конечно, проспекты шире, дома выше, машин на дорогах больше. Но если свернуть в переулки, то обнаруживаешь знакомые дома с обшарпанными стенами, такие же дворы со старыми развесистыми деревьями, узкие тротуары вдоль улиц. Пропадает ощущение, что находишься далеко от родного города. Возможно, за следующим поворотов увидишь знакомые окна с бежевыми шторами.

Красная площадь оказалась больше, чем она представлялась прежде. Возможно, это объяснялось тем, что все фотографии, которые приходилось видеть Ивану были сделаны именно с самой площади. Вот так вот, с одного места в центре площади, поворачиваясь, фотограф делал снимок за снимком. Площадь и собор Василия Блаженного вместе с памятником Минину и Пожарскому; площадь, Спасская башня и часть кремлевской стены; дальше опять площадь, мавзолей и продолжение стены Кремля; грандиозное старинное здание исторического музея из красного кирпича и наконец, ГУМ. А вот общей фотографии, на которой можно было бы понять её масштаб, увы, не было. Это стало возможным, только оказавшись здесь. Иван прошелся по всему периметру площади. Он останавливался на каждом её углу, чтобы охватить взглядом как можно больше, тем самым, как бы лишний раз убеждая себя, что она на самом деле большая и красивая.

Поезд на Мурманск отправлялся в полночь. Иван вернулся на вокзал загодя, чтобы сориентироваться, где тут выходы, где перроны. В камере хранения мужчина в брезентовом переднике с металлическим номерным жетоном на старой пожелтевшей гимнастерке выдал ему чемодан. Диктор объявила посадку. На этот раз в купе встретили его, очень мягко говоря, не так дружелюбно. Очень скоро оказалось, что поездка эта будет, пожалуй, первым серьезным испытанием в жизни молодого инженера, только что вырвавшегося из родительского гнезда. Попутчиками его оказались три военных из сержантского состава конвойной службы, все сверхсрочники. То есть за три года службы в зоне они вкусили сладость власти настолько, что расставаться с этим чувством им не захотелось, и они подали рапорты на сверхсрочную службу. Из шумного разговора стало понятно, что они возвращаются из отпуска. Дома с родителями, сестрами и братьями, с соседями и школьными товарищами приходилось быть вежливыми, внимательными, учтивыми. От этого забытого способа человеческого общения за время отпуска накопилась усталость. Временная среда и окружение давили и раздражали. Сейчас же истинное нутро вырвалось на свободу во всем своем изуродованном естестве. Началось все с того, что нижнюю полку Ивана занял долговязый худой сержант. Два других, оба крепкие здоровые бугая, расположились напротив. Спорить было бессмысленно и, если честно, явно небезопасно. Двое суток длился этот ужас. Вздремнуть удавалось только когда они, вусмерть упившись, отсыпались несколько часов. Чтобы подышать, точнее, отдышаться, приходилось надолго уходить в тамбур. Курили они без конца прямо в купе. Говорили они исключительно о службе, о самом главном. Наперебой рассказывали самые ужасные для стороннего слушателя случаи. Кого и как воспитывали, кого и как наказывали, как ловили и шмонали зеков. Причем каждый следующий рассказчик, дослушав, а бывало и прерывая, начинал свое повествование примерно так (в переводе) – да это что, это ерунда, пустяки, а вот у меня … После всего услышанного Эдгар По – просто милый добряк и сказочник. Виртуозность владения матерным языком просто поражала. Десяток слов с помощью приставок, суффиксов и окончаний превращались в существительные, глаголы, причастия и прочее, которыми можно, оказывается, выразить абсолютно всё. Радость, восторг, ужас, гнев, возмущение – все подвластно этому языку в творческих руках. А вы говорите Пушкин да Толстой! Спас Ивана пожилой проводник, который, наверняка, тоже очень устал от этих буйных пассажиров. На станции Кандалакша, где была получасовая стоянка, он сбегал в комендатуру. Вернулся вскоре в сопровождении пяти солдат и офицера. Обычный патруль на станциях три человека, но проводник красочно описал приключения загулявших вояк, поэтому прибыли с усилением. При виде военной формы, только недавно пробудившаяся компания, сразу присмирела. Военный патруль увел всех, причем карабины взяли наизготовку. Последние сутки пути Иван проспал.

На календаре был конец августа. Где-то там далеко еще лето, а тут желтая листва на карликовых березах и колючий морской ветер. Голые сопки окружают город. От вокзала видно море и корабли. Пирс номер пятнадцать оказался в конце порта. Прежде чем он дошел, его три раза останавливала военная охрана, проверяли документы, расспрашивали, куда и зачем. Кстати, когда он объяснял, что ему нужен причал номер пятнадцать, портовые охранники переглядывались между собой и спрашивали, может быть, он имеет в виду пирс. Один раз заставили открыть чемодан, переворошили содержимое и пролистали технический словарь. Но из него ничего опасного и запретного не выпало. Иван еще раз, для уверенности, заглянул в свой блокнот. Там на первой странице было написано. Мурманск. Порт. Причал 15. Гуркшникс Валентин Леович.

У пятнадцатого пирса было пришвартовано небольшое судно. На берег был перекинут трап, значит или кто-то недавно пришел, или еще ждут. Для каких нужд было построено это судно, для Ивана было непонятно. Про корабли он имел самое общее представление. Знал из книжек, что у моряков не так как на суше. Нет на корабле повара, есть кок на камбузе, нет пола, а палуба, не стенка, а переборка, ют, бак, корма и так далее. В общем, свой язык. И даже город свой моряки называют Мурманск с ударением на «а», ну а для всех остальных ударение на «у». Подойдя ближе, Иван увидел в рубке человека. Вскоре к трапу выбежал матрос, пригласил Ивана на борт и проводил в рубку. Иван представился и собрался было показать документы, где написано, куда и для чего он направляется, но человек в рубке его перебил.

- Я капитан этого судна. Зовут меня Орлов Николай Александрович. Мое дело доставить вас до места. Судно уже загружено. Стоим, что называется под парами, ждем старшего. По списку должно быть десять пассажиров, восемь уже по кубрикам, ты девятый. Как только прибудет последний, сразу отходим. Вася определит тебя на место и довольствие.

- А сколько времени нам плыть до места? – спросил Иван.

- Ну, во-первых, не плыть, а идти. Корабли, братец, ходят, а не плавают. А во-вторых, все будет зависеть от погоды. Что называется, при попутном ветре, почитай сутки потратим, ну а если заштормит, может и двое, - поучительно и со знанием дела пояснил старый капитан.

Молоденький матрос Вася проводил Ивана вниз. Оказалось, что кубрики всего лишь образное выражение. Это был отгороженный угол трюма, где в два яруса стояли деревянные нары на двенадцать мест. Бросалось в глаза, что ножки этих спальных мест были металлические и намертво приварены к полу. Между двух рядов нар стоял длинный стол, закрепленный таким же образом. Стульев не было. Между столом и нарами с обеих сторон был узенький проход. Таким образом, нужда в лишней мебели отпадала сама собой. Потолок в помещении были очень низкий, можно было достать рукой. Пожелтевшие плафоны с тусклыми лампочками рядком над столом слабо освещали это временное жилище. Целый букет запахов наполнял пространство. Металл, машинное масло, плесень, отсыревшее тряпье и, вдруг, слабо уловимый аромат кофе.

- Добро пожаловать в кают-компанию! В нашем полку прибыло, товарищи. Инженер Василий Иванович, не путать с легендарным комдивом, - широко улыбаясь, представился мужчина средних лет.

- Иван, горный инженер.

- Э-э, нет, любезнейший. Привыкайте, дорогой мой, жить с отчеством. Иначе очень скоро превратитесь в Иванушку или Ваньку. Вы же специалист. Давайте еще раз попробуем.

- Иван Петрович Одинцов, горный инженер. Окончил Уральский горный институт в этом году. Доброволец, - отрапортовал Иван.

- Ну, вот так намного лучше, мой друг. Я думаю, что пока мы будет плыть, виноват, идти, вы познакомитесь со всеми, кои, как и вы, Иван Петрович, волею судьбы оказались на этих ойкуменах.

- Курите? - спросил Василий Иванович, обращаясь к Ивану, и сам же ответил, - быстрее всего нет. Я вот, грешным делом, пристрастился к трубке. Пойду-ка я, пожалуй, на палубу покурю. Можете составить мне компанию.

- С удовольствием, - охотно согласился Иван. Ему хотелось на свежий воздух. Запахи в трюме не доставляли удовольствия, а кофейные отзвуки возбуждали желания. Они устроились на корме. Выйдя на свет, Иван смог внимательнее рассмотреть своего собеседника. Оказалось, что Василий Иванович на самом деле старше, чем показалось при первом знакомстве. Аккуратно зачесанные назад волосы были наполовину седые, в уголках глаз и на лбу уже сложились глубокие морщины. Небольшой животик добавлял солидности, но при этом не нарушал его стати. Спину он держал прямо. Во всем облике Василия Ивановича Ивана больше всего удивили ухоженные руки. Пальцы длинные, тонкие, ногти обрезаны, но не под корешок, а ровной белой полоской окаймляли каждый палец. Трубку он держал кончиками пальцев, периодически пуская клубы табачного дыма. Выглядело это как-то немного театрально, но без наигранности, без показного желания понравиться или удивить. Докурив, Василий Иванович аккуратно постучал трубкой о борт, вычистил от остатков пепла и бережно уложил её в футляр.

Судно было пришвартовано левым бортом с правой стороны пирса кормой к причалу. Так открывался вид на сопки в сторону города. Самого города видно не было, он располагался там наверху. Только отдельные здания были разбросаны на склонах.

Мужчины стояли молча. Каждый думал о своем. Иван наблюдал за тем, что происходило на причале. А там шла повседневная портовая жизнь. Резкий продолжительный звук отвлек Ивана. Он увидел, что это сигналит «Волга». Грузовик встал под разгрузку поперек причала и перекрыл проезд. Пока водители препирались, из легковушки вышли двое. Мужчина в длинном сером плаще и шляпе и девушка. Оба они направились в сторону нашего пирса.

- Ну вот, кажется, и начальство наше пожаловало, пойду объявлять построение и предупрежу капитана - с какой-то обреченностью и еле уловимой иронией сказал Василий Иванович.

Иван остался на корме один. Пара медленно двигалась по причалу, девушка шла под руку и что-то говорила своему спутнику. Он был на голову выше и, наклонив голову вниз и в её сторону, полностью закрывал свое лицо полами шляпы. Иван улыбнулся, вот идет плащ и большой черный шар на плечах вместо головы. Они медленно приближались к пирсу. Чем ближе они оказывались, тем все больше внимания привлекала к себе девушка. Они остановились у поворота на пирс. Здесь их догнал водитель «Волги» с двумя чемоданами. Слышно было, как человек в плаще вежливо попросил водителя отнести вещи на судно. Возвращаясь, водитель неуверенно подошел, снял зачем-то кепку и протянул руку. Девушка отошла в сторону. Мужчины попрощались крепким рукопожатием. Водитель, так и не надев кепку, медленно пошел к машине.

Девушка в это время стояла лицом к морю, метрах в двадцати прямо напротив Ивана. Длилось это совсем недолго, но Иван успел рассмотреть её. Он решил, что она или старшеклассница или студентка с первых курсов. В лице её не было ничего особенного, яркого и запоминающегося. Цвет глаз, он, конечно, не увидел. Волосы русые, заплетены в косу и перевязаны голубой лентой, на голове берет в тон с лентой, на висках завитки, выпавшие из-под берета. Черты лица правильные, аккуратный греческий носик, нижняя губка пухленькая, под ней ямочка, верхняя губка чуть вздернута. Одета она была как все, ну или как большинство городских девушек. Юбка чуть ниже колен темно-синего цвета, светлый, цвета некрашеного льна дамский пиджак с широким поясом на талии и маленьким отложным воротником, шею и грудь прикрывала белая блуза с маленькими рюшами.

Мужчина снял шляпу, трижды поцеловал девушку и быстрым шагом пошел к трапу. Она стояла неподвижно и смотрела ему вослед, правая её рука касалась подбородка, готовая в любой момент помахать, если он обернётся. Он почти бегом вбежал по трапу на корабль и, как будто что-то вспомнив, уже с кормы прокричал,

-Таня, пиши мне, обязательно пиши.

Девушка еще долго стояла на причале. О чем она думала? Возможно, она молила о шторме, и тогда все отложилось бы на время. А может, ей представлялось, что сейчас прибежит запыхавшийся курьер с каким-то важным пакетов, отец вернется домой и все останется как было. А может ей хотелось, чтобы эта старая посудина села на мель прямо тут в порту. Но швартовы отданы, кнехты пусты, трап убран, капитан дернул за кольцо на веревке, издав два протяжных прощальных гудка. Фигура девушки становилась все меньше и вскоре растаяла в береговой линии.

Судьба Ивана щадила, а может быть, наоборот обделила первой детской влюбленностью. Первые три года он учился в школе для мальчиков, с четвертого класса школы объединили, в классе появились девочки. В старших классах больше интересовала техника и спорт. В выпускной год мучительным был выбор между военным училищем и техническим институтом. Но в конце учебного года заболела мать, это и стало определяющим для поступления в горный институт, который находился в двух кварталах от дома. Мать болела долго и мучительно, Иван и отец как могли заботились о ней. Сразу после занятий Иван бежал домой. Болезнь отступила через полгода, но бледная, худая, слабая она все еще нуждалась в помощи. Отец один бы не справился. Так вот получилось, что девушки остались где-то в стороне. В институтской группе их не было вообще, да и на курсе по пальцам пересчитать. Ко всему этому добавлялся дух времени, воспитание, с абсолютной верой в правильности пути страны и даже, при необходимости, жертвенности ради всеобщего блага.

-Таня, Татьяна, - непроизвольно вполголоса повторил Иван.

Два года на строительстве завода пролетели быстро. За это время Иван возмужал. С ним произошли серьезные изменения, в немалой степени на это оказал влияние Валентин Леович. Как-то незаметно исчезла патетика героического труда. Осталась работа, просто работа, дело, которое надо сделать. Проза, а порою серая обыденность, выраженная в тоннах, кубометрах и прочих единицах. Завезли материалы, хорошо, значит идем в графике, нет, значит сидим. Из восьми специалистов, прибывших вместе с Иваном в поселок, осталось трое. Кто-то уехал, не выдержав лютых морозов, пронизывающего ветра, элементарной бытовой неустроенности, двое «недооцененные» не сработались с начальником стройки. Севастьян Иванович, Сева, как и Иван, молодой спец только после техникума, погиб. Между собой, в узком кругу специалистов, его называли «папаша». На вид больше похожий на старшеклассника, он был уже женат, и у него родилась двойня. Два бутуза на руках у мамы смотрели на своего батю с фотографии, которая стояла на тумбочке у кровати. Он не пропускал ни одного корабля, чтобы не отправить письмо и все, до копеечки, деньги для любимой жены и подрастающих мальчишек. Погиб до обидного глупо и страшно. Осенью шли дожди, вода подмыла основание опорной стенки шурфа. Грунт обвалился. Его засыпало двухметровым слоем глины и камней.

Приближался день, когда должна приехать комиссия для приемки завода. В принципе, предприятие уже работало. На карьере уже произвели вскрышу, то есть убрали верхний слой грунта, обнажив породу. Отсыпана дорога. Запущена линия обогащения. В порту отведено место у причала для отгрузки готовой продукции. Комиссия, в общем, это бумажная формальность, но Валентин Леович заметно волновался. На вешалке был приготовлен отглаженный френч с белоснежным подворотничком, галифе, до блеска отполированы хромовые сапоги. Накануне он приглашал парикмахера армянина. Ивана это даже немного расстроило, мол, перед начальством хочет выглядеть. Надо сказать, что за последние два года, внимание к своему внешнему виду изменилось. Не то чтобы это стало безразличным, но послабления были заметны.

Для торжественного мероприятия была приготовлена трибуна, импровизированный вход на завод с ленточкой, которую доверят разрезать либо почетному гостю, либо передовику. Ну и призывный транспарант на кумаче.

Все разрешилось в порту, куда Иван отправился вместе с Валентином Леовичем. По трапу на причал спускались члены приемной комиссии. Неторопливые и важные, в костюмах при галстуках и туфлях, с толстыми портфелями. Они осторожно ступали, высматривая чистые и сухие островки причала. Какими-то инопланетными казались они среди черных фуфаек, кирзовых грязных сапог, всей этой шумной, пыльной, дымной рабочей портовой суеты.

- Иван Петрович, проводите, пожалуйста, товарищей до машины, я сейчас вас догоню, - негромко попросил Валентин Леович. В это мгновение на трапе появилась она. Та, для которой был подшит белоснежный подворотничок и отглажен парадный френч. Татьяна остановилась на краю трапа и смотрела на все происходящее сверху вниз. Ракурс был таков, что она казалась выше своего роста. Она совсем не изменилась. Теперь Иван смог разглядеть ее глаза. Они были зеленые. Отец вбежал по трапу, взял маленький чемоданчик, протянул ей руку и помог спуститься по дощатому трапу. Иван усадил комиссию в «газик», Валентин Леович с Татьяной сели в кабину грузовика, ну а Иван забрался в кузов. От причала до поселка примерно полчаса езды по грунтовой дороге. Когда они приехали, перед бараком заводского управления уже собрался народ. Все было готово для торжественного мероприятия.

- С корабля на бал, - пошутил член комиссии. На трибуне уже стояли несколько человек. Валентин Леович пригласил всех прибывших, но на трибуну поднялся один. К радости всех собравшихся, официальная часть торжества была недолгой. Поздравительные речи произнесли председатель комиссии, начальник стройки и напоследок директор завода, которому предстояло обосноваться надолго в этой глуши. Ему же доверили разрезать ленточку, как бы приглашая в его новый дом.

Остаток дня Иван провел в бараке, где для специалистов была отведена большая комната. Обустроено здесь было все очень просто: кровать, тумбочка, один общий большой стол, за которым и обедали и работали с документацией, вешалка для рабочей одежды, табуреты, над кроватью сколоченная из досок книжная полка, на стене фотография родителей. Особенностью этой комнаты была самодельная большая люстра на длинном проводе, расположенная над центром стола. Длина провода объяснялась недостатком освещения. Люстра опускалась близко к столу, так чтобы под ней могли разместиться люди, свет становился ярче. Когда же надо было дать свет на всю комнату, люстра на вороте поднималась к потолку и закреплялась. Придумал и создал это Василий Иванович.

Иван лежал на кровати. Смешанные чувства овладевали им. С одной стороны его миссия здесь практически закончилась, через несколько дней он отправится домой. Что дальше? С другой стороны, неотступно в голову вклинивалась мысль о девушке на трапе по имени Таня. Вот уедет он в далекий свой Свердловск и больше никогда не увидит её. Не услышит её голоса, не увидит её улыбку. Ведь за эти две мимолетные встречи он так и не слышал её голоса, он так и не видел как она улыбается. Никогда. Это слово показалось ему каким-то зловещим, страшным, пугающим. Иван встал, накинул на плечи безрукавку и решил прогуляться, надеясь, что прохладный морской ветер разгонит его грустные мысли. Было у него одно заветное место, куда он любил уходить, когда хотелось побыть одному. Место это было на склоне сопки, в противоположном направлении от завода. Там небольшой террасой выступала скала. Здесь почти никогда не бывает ветра, наверное, потому, что море с другой стороны. Устроившись на краю скалы можно долго смотреть на эту безлюдную бесконечность, на эти голые пейзажи, на округлости дальних сопок и редкие хребты невысоких, но остроконечных гор.

-Ну вот, Танюша, я же тебе говорил, что нашего потеряшку, мы найдем здесь. Поднимайтесь же к нам, Иван Петрович. Впрочем, нет, лучше мы к вам. Иван не сразу узнал голос начальника. Удивительно мягок и приятен был его тембр. А манера говорения проста, шутлива и непринужденна. Невероятная метаморфоза. Иван в оторопи так и остался сидеть. Придя в себя, Иван встал.

-Таня, позволь тебе представить, горный инженер Иван Петрович Одинцов. Молодой специалист. Не без его самоотверженного участия построен этот завод. За прошедшие два года из юноши он превратился в мужчину, из вчерашнего студента в хорошего инженера. Я рад, что нам выпало поработать вместе, - закончил он долгое представление.

-Татьяна, - она протянула ему руку, - Не часто можно услышать от папы столь лестный отзыв. Очень приятно.

- Валентин Леович очень многому меня научил, что не преподают студентам, за что я очень признателен, - окончательно овладев собой, ответил Иван.

- А что же вы тут один? В поселке праздник, гуляние и музыка, - обращаясь к Ивану, спросила Татьяна.

- Я не люблю шумные компании. Если честно, каким бы странным это вам не показалось, но мне немного грустно от того, что тут все закончилось.

Возвращались молча. Иван корил себя за излишнюю откровенность. Мало ли что у тебя в голове и на душе, у людей праздник, а ты со своими переживаниями. Остановились у крайнего барака.

- Завтра мы уезжаем, вместе с комиссией. Ваши документы и расчет готовы, я все подписал. Заберете в конторе. Перед отъездом, я хочу вас попросить передать всю рабочую техническую документацию директору завода. Обязательно по описи и под роспись. Ну что ж, Иван Петрович, прощайте, кто знает, может еще свидимся, - знакомым твердым голосом сказал Валентин Леович. Он быстрым уверенным шагом подошел в Татьяне, она взяла его под руку, и они пошли в ту сторону, откуда слышна была музыка. Напрасно он провожал их взглядом до последнего уличного фонаря. Она не обернулась.

Свердловск встретил Ивана хмурым октябрьским дождем. Прошло немногим больше двух лет, как он, на неокрепших крыльях отравился в свой первый полет навстречу с собой. Каким он станет в этом самостоятельном полете, будет ли вообще это полет, хватит ли у него сил, терпения, мужества, знаний для преодоления собственных страхов, слабостей, неуверенности. Устоит ли он перед искушением спокойно плыть по течению, или все-таки вырвется из этого общего потока. Сможет ли он остаться самим собой и не предать в корне своих юношеских идеалов. Конечно же Иван так не рассуждал. Все было на чувственном уровне. Он не сдался. Он никого не предал. Он стоически преодолел все трудности. Он достойно работал. В итоге совесть его чиста. Он окреп и возмужал и духом, и телом.

В Москве он купил подарки родителям. Матери оренбургскую белую шерстяную шаль ажурной вязки, отцу красивую чернильную ручку с золотым пером в бархатном футляре. Перед отъездом отправил телеграмму, но просил не встречать его. Он хотел купить букет цветов и подарить его матери.

Иван стоял у двери, обе руки у него были заняты. В одной старый потертый отцовский чемодан, с которым он уезжал, в другой большой букет осенних астр. Он чувствовал сильное волнение, такое приятное чувство последних мгновений ожидания, еще миг и сбудется. Дверь отворилась, на пороге стоял отец за ним, со слезами на глазах, прикрывая рот платком, стояла мать. Отец сделал шаг назад, распахнул дверь во всю ширь, без слов приглашая сына домой.

Отпуск ему определен был два с половиной месяца, учитывая северные. За два года не то, чтобы отпуск, толком выходных не было. По вечерам они втроем сидели за круглым столом в зале, пили чай с вареньем и разговаривали. Так повелось, что никогда их разговоры не касались политических вопросов. Мама рассказывала о своих студентах и событиях в техникуме, где она по-прежнему преподавала языки, отец о жизни завода, его рацпредложениях, о коллегах по цеху, конечно же, родители были в курсе жизни дома, кто родился, кто умер, кто женился, кто уехал или вселился. Это было время, когда соседей знали по именам и могли запросто общаться. Во дворе старые знакомые здоровались и поздравляли родителей с возвращением сына, на что, они благодарно улыбались, мать слегка наклоняла голову, а отец в приветствие приподнимал шляпу. Первое время Иван пребывал в каком-то восторженном состоянии. Все было так хорошо, легко, просто и беззаботно, казалось, что ничто не сможет нарушить этот блаженный покой. После бешеного темпа его жизни в последний два года, ему требовалось время для возвращения.

- Ванюша, сегодня вечером у нас будут гости. Придет Павел Спиридонович со своей племянницей. Ты же помнишь его. Сосед с девятнадцатой квартиры, художник. Он теперь на пенсии, - сказала мама, — неудобно было отказать».

- Конечно, мама, я помню этого немного чудаковатого старика. Он всем представлялся «Спиридоныч», да и как можно забыть его огромный берет и неряшливый вид. А что за племянница? —спросил Иван.

- Вечером увидишь. Не опаздывай с вечерней прогулки, пожалуйста.

По возвращении, Иван взял за привычку гулять по вечерам, до или после чая. Ему нравилось ходить по знакомым улицам, слушать шум города, видеть людей спешащих по своим делам или как и он, просто неспешно прогуливающихся по затихающему городу. По дорогам сновали туда – сюда машины, мелькали зеленые огоньки такси, шумно, как товарный поезд, проходили трамваи, на каждом перекрестке из-под контактного провода сыпались электрические искры. Ярко освещенные витрины магазинов приглашали зайти. В общем, Ивану нравилась жизнь большого города. Он остановился у большой круглой тумбы, вкруг обклеенной приглашениями на концерты, спектакли, лекции и выставки. Его внимание привлекла афиша театра оперы и балета, там давали «Евгения Онегина». Вспомнилось, что еще в студенческую пору мама не раз отравляла его именно в этот театр. И вот однажды, все-таки собравшись, Иван сходил на балет. Не понравилось. Больше всего его отвлекал, мешал стук пуантов. Этот деревянный перестук не вписывался в представление Ивана о балете. Мама говорила, что балет это полет, легкость, красота и грация движения. Ожидания, увы, не оправдались. Более попыток не было. Зато музыкальные концерты местной консерватории он посещал много раз. На курсе был парень, его сестра училась там и проводила их на выступления. Еще раз взглянув на красочную афишу, Иван решил непременно сходить в театр вместе с мамой.

Когда Иван вернулся домой, гости уже сидели за столом. Павел Спиридонович встал и направился навстречу Ивану.

- Ну вот, я вижу настоящего мужчину, а не школяра. Повзрослел. Возмужал. Позволь мне по-дружески обнять тебя, - при этом Павел Спиридонович широко расставил руки, приглашая в свои объятия. Иван покорно отдался этому чувственному приветствию. После объятий сосед-художник, сделал шаг назад, при этом удерживая Ивана за плечи на вытянутых руках, склонил голову набок, оценивающе посмотрел на него с ног до головы и заключил, - Мужчина! Выдержав паузу, он продолжил.

- Да, Ваня, познакомься, моя племянница Лена.

Свет от большого зеленого абажура, висевшего над столом, отбрасывал тени на лице молодой девушки. При таком освещении Иван не мог разглядеть незнакомку. Для этого надо было сесть за стол и оказаться на одном уровне со всеми.

- А мы тут как раз о тебе говорили, Ваня, - как бы продолжая прерванный разговор, сказала мама.

- Скажите, а какого цвета северное сияние? – неожиданно спросила Лена.

Голос её показался Ивану сипловатым, немного ниже обычного женского голоса. Непривычным и странным была артикуляция, то есть абсолютно каждая буква была проговорена. В повседневной нашей речи мы зачастую проглатываем окончания, урезаем отдельные слова, зная, что нас и так поймут. По интонации тоже не было понятно, то ли этот вопрос для поддержания разговора, то ли и вправду интересно.

- За все время я всего два раза видел настоящее разноцветное северное сияние. Зрелище это грандиозное, впечатляющее. Представьте себе извивающийся, высокий в полнеба забор из широких штакетин всех цветов радуги. Цвета плавно перетекают один в другой от ярких до пастельных оттенков. Все эти широкие полосы цветного свечения расположены как на террасах, причем уровни их не выдержаны. Те, которые расположены дальше могут быть наполовину перекрыты передними, а могут и нависать над ними. И вдруг какая-то часть северного сияния начинает стремительно исчезать. В то же самое время в другой стороне неба появляется новое, и оно рождается также стремительно, извиваясь совершенно немыслимым образом. Это небесное представление длится не более получаса, хотя время никто не засекал. Фоном для этой живой картины является черное небо, так как случается это явление полярной ночью. И еще одно. Кроме восторга, как послевкусие, есть ощущение собственного ничтожества перед этой громадиной во все небо. Маленький человечек, где-то там, на земном пятачке, никогда не сможет сотворить такого масштабного зрелища. Повторюсь. Мне посчастливилось дважды видеть северное сияние в цвете. Обычное северное сияние зеленых тонов. Оно такое же подвижное, неустойчивое. Появляется участками и исчезает, чтобы заставить нас оглянуться кругом. Оно бывает очень часто. Первые разы интересно наблюдать за ним, увлекает, пытаешься угадать, в какой части неба оно исчезнет и где возродится. Но скоро это становится повседневностью.

- Скажите, а вы знаете физическую природу этого атмосферного явления? – с легким напором спросила Лена.

- В самых общих чертах. Что-то связано с магнитным полем земли. Но, уверяю вас, Елена, что, если доведется вам когда-либо увидеть воочию это атмосферное явление, вряд ли в тот момент вам будет интересна его физика. Думаю, что Павел Спиридонович, как человек творческий, смог бы по достоинству оценить всю его красоту.

- Благодарствуйте, Иван, но мы уж тут, дома полюбуемся нашими уральскими восходами и закатами, - отреагировал на реплику в его сторону Павел Спиридонович.

Засиделись за полночь. На следующий день было воскресение, на работу никому не надо, поэтому могли позволить себе долгие разговоры. Иван рассказал о тумбе с афишами, о предложении сходить в театр оперы и балета с мамой. Спиридоныч говорил о предстоящей художественной выставке в галерее, где должны будут выставлены три его картины. Лена все больше молчала, иногда отзываясь на вопросы, обращенные именно к ней.

Позже Иван узнал, что Лена приехала из небольшого городка в Челябинской области, где проживала с теткой, которая приходилась двоюродной сестрой Спиридонычу. На заводе, где работали её родители, случилась большая авария на производстве, погибло тогда много народа. Среди погибших были мать, отец и старший брат. Экзамены в политехнический она завалила, возвращаться в свой городок, где судьба только одна – это завод, не захотела, да и с теткой отношения были напряженные. Вот и приютил её дядька художник. Ему помощница на старости лет, ей возможность остаться в большом городе. Работает она на стройке, надеется поступить в институт на следующий год. К дядьке она относится уважительно, с почтением, девушка покладистая и работящая. Спиридоныч уж лет пятнадцать как жил один. С женой не заладилось, детей у него не было. В общем, судьба свела два одиночества.

Иван не придал особого значения этому вечеру и новому знакомству. Ходить в гости в те времена было делом обычным. По-соседски можно было заглянуть и без приглашения, ну а повод найдется. Случались и большие, дворового масштаба, мероприятия, когда столы выносились на улицу и накрывались вскладчину. Поводами для таких гуляний могли служить разные события. Радостные, веселые и шумные — это рождение нового человека, юбилей и свадьба, печальное – похороны.

Следующий раз он встретился с Леной во дворе. Она, быстрее всего, возвращалась с работы, а Иван отправлялся на вечернюю прогулку. Короткие приветствия. А в голове промелькнула мысль, «какие они разные». Мысль эта взволновала Ивана. Где-то там, далеко-далеко отсюда, живет девушка по имени Татьяна. Он видел её коротко всего три раза: на причале, на автомобиле и у своей скалы, глупый, пустой разговор и расставание без прощальных слов. Почему же так тревожны эти воспоминания. Безнадега. А Лена вот она рядом, этажом выше, да и Спиридоныч зазывал на чаек. Но Иван все откладывал визит, было какое-то внутреннее препятствие, беспричинные сомнения не давали поднятья на этаж выше и постучать в дверь. Иван не мог найти ответ. Где-то там глубоко в подсознании было необъяснимое табу. Нельзя сказать, чтобы вопрос этот был мучительным для Ивана. Он периодически всплывал и исчезал, оставаясь без ответа. Не было того болезненного поиска, когда, измучившись до приступа головной боли, ты оказываешься в начале всех своих рассуждений или фантазий. Сделав несколько шагов, ты ясно осознаешь, что оказался в замкнутом круге. Ну а вдруг на этот раз мысль свернет с протоптанного пути. Все тщетно.

В начале ноября выпал снег, сразу много, с сугробами, и как-то без прелюдий началась зима. Иван искал работу, хотелось по специальности. Рядом ничего не находилось. Инженеры требовались везде. Отец зазывал на свой завод, но Иван отвечал уклончиво, стараясь не обидеть его. И тогда он решил сходить в обком комсомола, где два года назад он получил направление на север. К удивлению, секретарь обкома его вспомнил, правда, немного напутал с фамилией, но это простительно. Посидели, поговорили. Иван честно признался, что на этот раз он не хотел бы уезжать далеко, основной причиной тому старые родители. Секретарь пообещал подумать, поспрашивать и предложил зайти через пару дней. На том и договорились. Но на этом Иван не остановился, а решил еще сходить на кафедру в институт. Там его тоже еще не забыли, впрочем, прошло слишком мало времени, всего-то два года. Его профильный доцент, дослушав вопрос, сразу отрекомендовал ему новый медный карьер и обогатительный завод в пятидесяти километрах от города и более того, готов был дать рекомендательные письма. Через два дня Иван побывал в обкоме и не без удивления услышал об этом же предприятии.

Дорога на новое место занимала в среднем три с половиной часа. Сначала на трамвае до вокзала, потом на электричке, от станции ходил служебный автобус. В рабочем общежитии ему выделили комнату. Соседом его оказался молодой выпускник из Грузии Вано Чавчавадзе. Фамилия была знакома, но откуда. Наверное, у Ивана было такое мучительное выражение лица, так бывает, когда точно знаешь, что знаешь, но в голову никак не идет.

-Не мучайся, - понимающе сказал молодой грузин, - к княжескому роду не принадлежу. Думаю, что в памяти своей ты ищешь Нино Чавчавадзе, пятнадцатилетнюю грузинскую княжну жену Грибоедова. Печальная история молодой вдовы.

- Ну да, конечно, «Горе от ума», - шлепнув себя по лбу, произнес Иван, - Иван Одинцов.

-Ну, прямо-таки школьный урок литературы, а не знакомство. Погоди, не подсказывай, я вспомню. Был, был такой персонаж, - с азартом игрока и присущим кавказским темпераментом, торопливо выставляя руку вперед, как бы требуя немного времени и тишины, сказал Вано. Пауза несколько затянулась. Иван предложил отложить на потом. Было уже поздно, оба укладывались спать.

- Анна, кажется её звали Анна, тургеневская Анна Одинцова. Первая и последняя любовь Базарова. Опять грустная история, - тихим голосом на выдохе, сочувственно и с какой-то обреченностью сказал Вано.

Каждые выходные Иван ездил домой. Понедельник для него был самым трудным днем, к вечеру он просто валился с ног. Из дома надо было выходить часа в четыре утра. Уже через пару месяцев режим этот стал нормальным, молодой организм перестроился. Иногда, правда, приходилось оставаться и на выходные; то авария, то из графика выбьются, то план горит. Иван никогда не отказывался. У начальства он был на хорошем счету. Через полгода, Ивана назначили главным технологом цеха. Предложили отдельную комнату в общежитии, но Иван отказался. С Вано они сдружились, да и неудобно было перед ним, толковый специалист, застрял в механическом цехе, притом, что он металлург. Два раза Вано ездил в гости к Ивану. Родители были очень рады новому товарищу своего сына. Он был хорошим рассказчиком и немало позабавил стариков воспоминаниями об их литературном знакомстве. Он рассказывал о Грузии, о доме, в котором он родился и вырос, о родителях, о горах Кахетии. В его рассказах чувствовалась настоящая любовь к родному краю, к людям, к неповторимой природе. Лицо его светилось детской непорочностью, чистотой и даже наивностью. Порой казалось, что, стоит он на берегу бурной Алазани и призывно машет рукой. Отработав два года, Вано уехал домой. Прощание было трогательным до слез. Вано взял с Ивана клятвенное обещание приехать в гости.

Зимой, когда стояли лютые морозы, хоронили Спиридоныча. Было в нем что-то родное, близкое. Лена стояла у изголовья гроба и держала руку своего дяди. Она не плакала, её бледное лицо в обрамлении черного платка выделялось белым пятном на мрачном фоне комнаты. Шторы были задернуты, зеркало завешено, мебель сдвинута, стулья расставлены вдоль стен. Соседи молча проходили кругом, недолго останавливались, кто вслух, кто молча прощались и выходили в другую комнату. Неожиданным для всех оказался приход священника. Все присутствующие переглянулись. Лене пришлось объясняться, что это воля покойного. Несколько старушек перекрестились. Поп был стар, очень стар. Седая реденькая его борода не прятала острого подбородка, казалось, что губ у него вообще нет, крючковатый нос узкой полоской делил его лицо надвое, брови космами нависли над глазами. Поверх черной рясы была накинута светлая риза. Но самое большое удивление было, когда он начал читать псалом. Это был чудесный, бархатный баритон, что никак не вязалось с видом дряхлого старика. По телу Ивана пробежали мурашки, этот голос завораживал. Оказалось, что Павел Спиридонович был прихожанином Храма всех Святых, который находился на окраине города.

За последние три с половиной года появились на заводе новые цеха и подразделения. Производство развивалось быстрыми темпами. Стране нужна была медь. Летом Ивана вызвали к директору завода. Прямо перед обедом приехал на мотоцикле посыльный, передал начальнику цеха записку, в которой было предписано главному технологу горного цеха тов. Одинцову И.П. явиться к директору завода. В кабинете Ивана не оказалось, поэтому пришлось вызывать его по громкой связи.Иван прочитал депешу и вопросительно посмотрел на своего непосредственного начальника, тот только развел руками, мол, не имею представления. Не доверять ему не было причин, но немного смутило то, что он сразу вышел из кабинета. Отношения у них сложились, ну если не товарищеские, то по-хорошему деловые. В заводоуправлении Иван не был ни разу за все это время. Туда на совещания ездили начальники цехов и отделов, которые в свою очередь проводили свои рабочие планерки. Рассказывали, что во время войны директор эвакуировал в самые короткие сроки, практически за пару дней до полной блокады города, станкостроительный ленинградский завод, за что был награжден орденом Ленина. После войны он остался на Урале, хотя сам с питерских заводов. Поговаривали, что больно крут, по-военному обязателен, сначала дело, потом люди. Всякое приглашение к начальству, особенно с такими предхарактеристиками, вызывает волнение, нервный поиск своих ошибок, попытки узнать причину. Иван уехал вместе с мотоциклистом.

Курьер передал Ивана секретарю в приемной. На дверях кабинета Иван успел прочитать Давыдов Николай Николаевич. Директор завода был мужчина невысокого роста, крепкого телосложения, коренастый. Шея по прямой линии была продолжением головы, поэтому верхняя пуговица рубашки никак не застегивалась. На голове лысина, окаймленная узкой полоской седых волос. Под носом маленький квадратик аккуратно подстриженных усов. Лицо широкое, скуластое, под стать его спортивной фигуре. Возраст его трудно было определить по внешнему виду, но арифметика известных событий его жизни говорила, что ему должно быть за шестьдесят.

- Ученые из горного института пару лет назад дали расчеты по залежам известняков, должно хватить на три поколения. Поэтому в тридцати километрах к северу от Свердловска скоро начнется строительство большого цементного завода а потом и домостроительного комбината. Были они у меня вчера. Мой знакомый доцент спрашивал о вас, интересовался, оправдали ли вы его рекомендации. Я, к сожалению, не смог ему ответить, ну вы понимаете масштаб нашего производства. Секретарь нашла в архивах его рекомендательное письмо, где он пишет, кроме всего прочего, что вы работали в Мурманской области на строительстве горно-обогатительного завода. Поэтому решил вот познакомиться, - без приветствия, как будто продолжая прерванный разговор, сказал директор. При этом он встал из-за своего стола, подошел к Ивану, мельком взглянул на него и предложил сесть.

- В общем, дело обстоит следующим образом. На этот завод требуется грамотный специалист с опытом. Начальник цеха говорит, что вы справитесь, доценту я доверяю, хотя он далек от производства, остается узнать мнение еще одного человека, - при этих словах Николай Николаевич вопросительно посмотрел на Ивана, догадается ли он о ком идет речь. Иван даже не пытался предположить в чьих руках сейчас находится его судьба, кто этот загадочный третий, слово которого столь весомо. Странно, но Иван был спокоен, ровное дыхание, сухие ладони. Такое состояние бывает, когда вот только что тебе поставили сложную техническую задачу. Ты знаешь, никто кроме тебя не справится. Надо, успокоиться, собраться.

Прозвучал короткий сигнал на селекторе и женский голос сказал: «Гуркшникс». Сердце Ивана на мгновение замерло, потом рвануло бешеным ритмом. Иван отчетливо увидел два силуэта у последнего фонаря.

Позже, намного позже, Иван узнает, что директор завода и Валентин Леович были знакомы еще с довоенных времен. Вместе они начинали молодыми инженерами на питерском заводе, оба стажировались в Германии, быстро росли по карьерной лестнице. Знание немецкого языка, практика на заводе Круппа, у Валентина Леовича балтийские корни, а у Николая Николаевича непролетарское происхождение, все это в конце тридцатых годов чуть не сгубило их молодые жизни. Около двух месяцев каждый провел в Крестах. Несмотря на все заслуги оба они были под запретом на проживание в Ленинграде, Москве и Киеве вплоть до начала шестидесятых. Пути их разошлись в начале войны. Один с заводом эвакуировался на Урал, а второй ушел на фронт в составе инженерных войск в звании старшего лейтенанта. Встретились они через девять лет в Москве в приемной заместителя министра. Полковник Гуркшникс только вернулся из восточной Германии, где участвовал в восстановлении разрушенного металлургического завода, а Николай Николаевич получал новое назначение.

Вернувшись домой с чемоданом, Иван напугал отца.

- Что случилось, Ваня? - взволнованно спросил он прямо у порога.

- Не волнуйся, папа, все хорошо. Расскажу за чаем. А где мама? – проходя в свою комнату, спросил Иван.

- Она приболела. С ней Лена. Ты сейчас туда не ходи. Потом. Вот как ты уехал последний раз две недели тому она и слегла. Я не справляюсь. Попросил Лену соседку. Она помогает. «Я вот тоже что-то сдал», —ослабевшим голосом сказал отец.

Вечером втроем сидели за чаем. Разговор не складывался. Тягостные паузы порождали нелепые вопросы и неадекватные ответы. Тем не менее, стало ясно, что Лена, после похорон Спиридоныча, часто навещает родителей Ивана, помогает по дому, ходит в магазин и аптеку, ухаживает за больной матерью. На работе у отца появились проблемы и ему недвусмысленно дали понять, что пора на пенсию. Мама часто болеет, но в приезды сына храбрится, старается не подавать вида, а потом долго отлеживается. Она уже не работает. Дело в том, что Иван был поздним ребенком, единственным и желанным. Сейчас и мать и отец были уже пенсионного возраста, но без работы себя не представляли. Пока это было возможно, пока позволяли силы, они работали. Мать в техникуме, отец на заводе. Что касается Лены, то в институт она так и не поступила, закончила вечерние курсы чертежников при строительном техникуме и теперь работает в строительном тресте, где начинала разнорабочей. Любит ходить на политические лекции и диспуты, пробовала заняться живописью, но бог не дал и намека на талант. Отец обращается к ней ласково, не иначе как Леночка, хвалит её, благодарит за заботу и внимание. Иван обратил внимание на то, что после рассказа о своем новом назначении Лена как-то нервно засуетилась, а вскоре засобиралась домой. Отец, конечно же, обрадовался тому, что Иван будет каждый день ночевать дома.

Иван лежал на кровати, закинув руки за голову. Тягостные мысли крутились в его голове. Тревога за больную мать, сострадание к теряющему силы отцу. Иван вдруг явственно осознал, что родители его состарились. Чувство стыда накатило холодной волной и повергло его в состояние почти панического ужаса. Он не смог увидеть, что родители нуждались в нем, в его присутствии, в его сыновнем участии, он был слеп и глух. Он пропустил тот момент, когда из мальчика, о котором нежно заботились его родители, он превратился во взрослого мужчину. Каждый раз, переступая порог дома, он превращался в потребителя родительской любви и заботы. Конечно же в нем было чувство благодарности, нежности к матери и отцу. Его ни в коей мере нельзя было назвать бесчувственным, холодным, невнимательным. Но всего этого оказалось совершенно недостаточно. Как же так случилось, что при живом сыне о них заботится чужой человек, пусть даже хороший, внимательный, заботливый, добрый и бескорыстный.

В течение последующего полугодия с разницей в два месяца ушли мать и отец. У Ивана на висках появились первые седые волосы. После похорон отца у Ивана возникло непреодолимое желание встретиться со священником, который отпевал Спиридоныча. Иван был абсолютный атеист, в церкви не был никогда, понятное дело, что не крещен. Тема веры и религии вообще не возникала в его жизни, это было что-то стороннее, где-то там далеко за границами его бытия и сознания. Объяснить себе это, казалось бы, странное желание не было смысла, потому что мысль упиралась в чувство и в нем растворялась, точнее, им поглощалась. Таким образом, необъясненное желание становилось немым.

От конечной остановки пришлось еще минут сорок идти пешком по грунтовке. Вдоль дороги, в некотором отдалении, были разбросаны деревенские избы с огородами, разделенные заборами. Город уверенной поступью наступал на деревню. Церковь стояла на пригорке, к ней вела узкая дорожка. Уже подходя к воротам церковной ограды, Иван попытался представить себе эту встречу. Но картина не складывалась, слова и вопросы казались либо пустыми и глупыми, либо слишком личными, жалкими, слезливыми. Старый вопрос «зачем» по-прежнему оставался без ответа.

- А я вас помню, вы были на прощании с Павлом Спиридоновичем, - неожиданно, как будто из ниоткуда раздался знакомый голос. Иван обернулся, нервным движением снял шапку. Перед ним стоял, опираясь обеими руками на палку, тот самый старик. Вид его был еще более удручающим нежели при первой их встрече. Подол его рясы был в грязи, рукав черной фуфайки порван, из дырки торчали остатки ваты. Макушка скуфьи небрежно заштопана неумелой рукой. Но голос. Этот голос остался нетронутым временем. Казалось, что издаваемые им звуки живут отдельно, они не принадлежат этому истощенному, ссохшемуся телу, а только покорно сопровождают его. Все в облике этого старого человека говорило о скорой его встрече с тем, кому он всю жизнь верно и преданно служит.

- А я к вам, - ответил Иван.

- Две причины ведут человека в храм. Чаще горе, реже радость. В горе хотят утешения, но без веры, оно вряд ли возможно. Все мы смертны. Кому-то отпущено для дел его больше, а кому-то меньше. Вижу печаль в твоих глазах, в голосе неуверенность и сомнение. Ты, верно, не знаешь, зачем пришел. Но уж коли пришел заходи.

Встреча эта оставила в душе Ивана глубокую зарубку. Не то чтобы старик обратил его в веру православную, конечно же нет, но поколебал его безбожное мировоззрение, оставив в некоем срединном состоянии. Возможно, проживи Иван неделю другую при храме в постоянном общении, он бы остался тут навсегда, ну или как минимум, стал бы постоянным прихожанином. Но дела мирские, заботы житейские, каждодневная суета ставят множество сиюминутных вопросов, требующих сил, нервов для их разрешения. За этими вопросами о животе, о тепле, о теле, о работе, о деньгах теряется, остается на всегдашнее завтра вопрос «а зачем живем?» Остановившись на полпути, Иван так и остался навсегда в мучительном состоянии между возможной исцеляющей и дающей душевный покой верой и жизнью обычного рядового советского гражданина. Оказалась нарушенной целостность его натуры, где еще вчера многое представлялось ясным и непоколебимым, априори единственно верным и правильным. У Ивана появилась тайна. Посвященным в эту тайну будет только один человек.

Спасением в эти непростые времена стала работа. Ситуация чем-то напоминала Ивану его северную стройку. Все с самого начала, с нуля. Здесь вот в чистом поле, где местами еще выступают на поверхность останцы, живые свидетели былого величия Уральского хребта, будет построено большое предприятие. Благодаря и его труду через время в городе вырастут целые кварталы новых домов. Детишки пойдут в новые детские сады и школы, молодежь после работы и в выходные будет встречаться в домах культуры, в новых кинотеатрах покажут последние фильмы. На начальном этапе строительства Иван руководил разработкой карьера. Под его началом оказалось много рабочих разных специальностей, на первый план вышли вопросы организации рабочего процесса. Это оказалось сложнее, чем решать конкретные технические задачи, опираясь на свои знания и опыт инженера. Медленно, через внутреннее сопротивление, Иван становился жестче, тверже, настойчивее. В речи стали появляться слова, которые раньше для Ивана были совершенно недопустимы просто по определению. В голосе появились новые интонации. Он чувствовал себя неловко, но головой понимал, что такая манера общения более эффективна, то есть давала желаемый результат. Сложным было установление и сохранение необходимой дистанции в общении. Все эти навыки Ивану приходилось приобретать опытным путем. Были ошибки, разочарования, даже желание бросить все как непосильную ношу. Иван вывел для себя рабочее правило: рациональное мышление на производстве есть благо, все остальное вторично. Рабочее время, как некий период дня, отведенный для выполнения своих обязанностей, зачастую не определялся для него количеством часов. Он подолгу засиживался у себя в кабинете над документами, схемами, книгами. Будучи человеком не тщеславным, тем не менее Ивану льстило расположение к нему начальства. По окончании работ связанных с карьером известняков он был назначен главным технологом завода.

Дома оставалось все так как было при родителях. Ежедневное возвращение в пустую квартиру первое время было мучительным. Иван считал себя виновным в том, что был эгоистом, что за своими стремлениями самоутвердиться, на самом деле отдалился от самых близких людей. В итоге образовалась пустота. Школьные и институтские друзья и товарищи не могли заполнить это пространство. Когда Иван находился дома, время как будто замедляло свой ход. Натыкаясь взглядом на тот или иной предмет, наваливались воспоминания. Любимая отцовская кружка, он никогда не держал её за ручку, он обнимал её горячие бока ладонями, как будто грея озябшие руки. От этого голубые цветочки на ней почти стерлись. Баночка от леденцов монпансье. Теперь тут хранятся иголки и булавки. Мама когда-то рассказывала, почему эти маленькие разноцветные конфетки названы на французский лад. Иван попытался вспомнить, в голове мелькали обрывки: дама из Дюма, то ли герцогиня, то ли куртизанка. Слоники на комоде, как положено на кружевной салфетке, все семь. Казалось бы странно, мещанская безделушка, но маме они очень нравились, она их протирала каким-то особым раствором отчего фарфоровые слоники оставались белыми. После шукшиновского фильма «Живет такой парень» с Куравлевым, из-за этих индийских фигурок даже случилась небольшая размолвка с отцом, но мама их отстояла. Иван очень хорошо помнил день, когда был куплен большой абажур. Он по-прежнему висит над обеденным столом в зале. Запомнилось это событие, вероятно, потому что Иван принимал непосредственное участие в его установке. Посередине стола на табурете под потолком стоял отец, а Ивану доверили принять от мамы и передать отцу этот бордовый светильник. Для этого пришлось забраться на стол, застеленный по такому случаю старыми газетами.

В дверь постучали. Время было уже позднее. Иван отворил дверь. На пороге стояла Лена, в одной руке у нее была тарелка с пирожными, в другой книга. Иван немного растерялся от неожиданности, образовалась неловкая пауза. В последнее время они практически не пересекались ни в подъезде, ни во дворе. На работу Иван уезжал рано утром, возвращался поздно. По воскресениям он редко выходил из дома.

— Вот, прибиралась дома и обнаружила, что книгу то я не вернула, мне мама ваша рекомендовала почитать – с некоторым волнением в голосе Лена произнесла домашнюю заготовку и протянула книгу.

-Пирожные, вероятно, во искупление? Проходите. Сейчас чайник поставлю.

Лена прошла в зал, села на диван, тарелку с пирожными поставила на комод рядом фотографией родителей. Хотела достать из серванта чайные пары, но увидела, что на столе под абажуром развернуты чертежи, прижатые по краям толстыми книгами, рабочие тетради, исписанные листы линованной бумаги и карандаши. Лена собралась было освободить стол, но Иван, вернувшийся из кухни, сказал, что он сделает все сам. Сказано это было тоном, не допускающим возражений. Вероятно, поняв, что прозвучало это грубовато, Иван пояснил, что разложено все так, как ему надо, ну и чтобы потом не путаться в бумагах и схемах, он лучше сам.

- Ваня, вы скучаете по родителям? Они у вас очень хорошие. Я их часто вспоминаю, странно, но даже чаще чем дядю.

Ивану совершенно не хотелось говорить о родителях с Леной. Ему казалось, что это очень личное, что это вторжение в то пространство, где живут его глубинные переживания, где еще свежи и ярки воспоминания. Дух квартиры, говорящие предметы и сохранившиеся еще запахи в шифоньере - все принадлежит безраздельно только ему. Он не хочет этим делиться ни с кем. Но, в связи с этим вопросом, в голову пришла мысль о том, что именно родители удерживали его от огрубления, от того, чтобы не стать сухарем-технарем. Они были для него мерилом нравственности, чистоты, простоты и естественности. В этом доме не было фальши, неискренности. Иван почувствовал себя провинившимся мальчиком.

- Лена, простите меня, я был несдержан и груб. Конечно же, ничего страшного не произошло бы, если бы вы прибрались на столе и сервировали к чаю. Я не хотел вас обидеть. Вот эта фотография родителей на комоде сделана накануне моего рождения. Она мой ровесник. Когда мне тяжело или грустно я разговариваю с ними. А еще есть работа, она забирает все мое время и это позволяет отвлечься от печальных мыслей.

Встречи и вечерние чаепития, как-то очень быстро превратились во что-то почти ритуальное обязательное, волновавшее даже своим ожиданием. Но каждый раз к этому ожиданию примешивалось неясное опасение, непонятная тревожность, какое-то далёкое, глухое, но тягостное чувство вины. Невеликий знаток психологии, после достижения пределов возможных рассуждений, Иван пришел к заключению, что виной всему его неопытность в отношениях с девушками. Следовательно, это пройдет. Иван сопротивлялся своей тревожности, боролся с неясными опасениями. Трезвым своим рассудком он понимал, что ничего недостойного в его отношениях с молодой девушкой нет, оба они свободны, оба уже не дети, даже более. Материальных и жилищных проблем нет. В итоге все сомнения, тревоги, опасения, думалось, были преодолены, но на самом деле, все эти сомнения, тревоги и опасения оказались в состоянии анабиоза, глубокого, не тревожащего сна, готовые в любой момент вырваться на волю с невероятной силой. Живет себе человек, и все у него хорошо, но внутри бомба, о которой он и не подозревает.

Свадьбу сыграли как положено. Во дворе был накрыт длинный стол. Поздравления, цветы, подарки, песни. В свадебное путешествие отправились в Грузию.

Продолжние…