Последние письма кузена Элмера

Сначала я подумал, что произошла ошибка.

Полицейские обычно не приходят из-за пропажи людей, которых вы сами едва помните — если только вы не богатый дядюшка, оставивший наследство, или маньяк с амбициями. Ничего из этого ко мне не относилось, так что появление инспектора Ровиса в три часа дня выглядело полной нелепостью.

Он представился сухим голосом человека, у которого бессонница — не диагноз, а стиль жизни, и спросил:

— Вы — М., двоюродный брат Элмера К.?

Я машинально кивнул, хотя, если честно, степень родства я бы сейчас не определил даже под угрозой расстрела.

Забавно, но я вообще плохо помнил детство — как будто оно проходило под совершенно ровным, ничем не выделяющимся фоном. Иногда мне казалось, что я помню не события, а просто… тишину. Но я не придавал этому значения.

— Он пропал, — сказал Ровис и, не дав мне времени на приличное «как это?», выложил на стол пачку писем, перевязанных веревкой.

Я узнал бумагу с неприятной ясностью. Когда-то она лежала у меня в ящике стола, затем — в коробке для всего ненужного, а потом… где-то потерялась. Или я потерял терпение. Эти вещи путаются.

— Он писал вам регулярно, — сказал следователь.

Не обвиняюще. Просто констатируя факт, от которого мне захотелось перейти на глубокое дыхание.

— Ну… как сказать, — пробормотал я. — Раз в несколько лет. Иногда чуть чаще. Он был человеком… впечатлительным. Старый дом, ветер, одиночество — все это влияет.

— Он жаловался вам на шумы, — Ровис вынул несколько конвертов из середины пачки. — Часто. Последние два года — почти в каждом письме.

Он протянул один. Почерк Элмера был до смешного аккуратным, будто он пытался сохранить контроль хотя бы над формой, если уж содержание разъезжается по швам.

«По ночам слышу шаги. Не громкие — скорее, будто кто-то осторожно ставит стопы, выжидая паузы между моими вдохами. Я не могу объяснить это… ничем. Ни мышами, ни старостью дома. Это иначе.»

Я хмыкнул — звук вышел раздраженно-смешной.

— Он всегда был нервным. И одиноким. В старом деревянном доме любой сквозняк может показаться признанием в чьем-то присутствии. Это физиология, а не мистика.

Ровис не возразил. Он вообще редко что-либо делал быстро, как я заметил позже; у него был метод — дать человеку говорить, пока тот сам не выдаст лишнего.

— Вы отвечали ему? — спросил он.

— Иногда, — пожал я плечами. — В основном, чтобы не обидеть. Писал, что ему нужно больше гулять, меньше сидеть в темных комнатах. Советовал мастера по починке половиц.

— А он писал, что это не половицы, — мягко напомнил Ровис. — Что он чувствует присутствие.

Он развернул следующее письмо.

«Я ложусь спать — и ощущаю, что не один. Словно кто-то стоит у дверного проема, хотя там пусто. И когда я пытаюсь уснуть, мне кажется, что кто-то ждет, когда я перестану двигаться… будто это важно для него.»

Я фыркнул.

— Подозрительность. Тревожные расстройства. Депрессия. Все что угодно. Вы же не думаете…

— Я думаю, что он пропал, — сказал Ровис, складывая письмо обратно. — И что он старательно пытался рассказать кому-то, что с ним происходит. А вы были единственным, кому он писал откровенно.

Это была ловушка. Я почувствовал, как внутри меня поднялась тупая волна раздражения — ощущение, что меня втягивают во что-то глупое и неприятное.

— Послушайте, — сказал я, — Элмер всегда видел проблемы там, где их не было. Это был его характер, не более. Шумы. Скрип. «Присутствие». Так люди объясняют одиночество — придумывают его лицо, голос, шаги. Это не преступление. Это не повод подозревать кого-то.

— Подозревать кого-то? — переспросил Ровис, чуть наклонив голову. — Интересно, что вы сами перешли к этой версии.

Я прикусил язык.

Да, это было лишним.

Он продолжил, уже ровным голосом:

— На месте исчезновения нет следов борьбы. Нет крови. Двери заперты изнутри. Но из спальни он исчез. Просто… исчез. Как будто вышел и не вернулся.

— Ушел, — настаивал я. — Устал, решил сменить обстановку, просто… сбежал. Люди уходят. Вы же сами это знаете.

— Конечно, — спокойно сказал Ровис. — Только вот странность: соседи несколько ночей подряд слышали шаги в его доме. Тихие. Осторожные. После того, как он исчез.

— Кошка, ветер, звуковые галлюцинации! — уже слишком резко ответил я. — Люди слышат то, что хотят слышать. Особенно ночью.

Ровис перелистнул еще одно письмо.

«Ты ведь слышал такое? Признайся.
Что-то вроде мягкого шороха у края кровати.
Словно кто-то стоит, ждет… и дышит почти неслышно.»

Я отвел взгляд. Не из страха — из усталости. Из раздражения. Из того чувства, когда тебя пытаются вовлечь в чужой бред, а ты обязан реагировать серьезно.

— Вы должны понимать, — сказал я ровно, — что Элмер был… впечатлительным. Легко внушаемым. Никто его не похищал. Никто его не убивал. Он просто переоценил собственные страхи и…

— И исчез, — закончил за меня Ровис.

Он не спорил. И это, почему-то, было неприятнее, чем если бы спорил.

— Мы должны рассмотреть все варианты, — продолжил он. — И похищение.
И побег. И… возможно, преступление.

Он посмотрел на письма.

Я усмехнулся, уже не скрывая раздражения.

— Меня тревожит только одно: почему вы считаете, что его исчезновение связано со мной?

Секунда тишины. Другая. Третья — уже слишком длинная.

Ровис наклонился к столу и вытянул одно последнее письмо, надорванное у края.

— Потому что, — сказал он, — это письмо он отправил вам за день до исчезновения.
А внутри только одна фраза.

Он передал мне лист.

Я развернул его, ожидая увидеть очередной бред о шуме под полом.

Но там было всего:

«Ты ведь тоже это чувствуешь.
По ночам.»

И то, что меня действительно взволновало, — я никак не мог вспомнить, выбрасывал ли я это письмо. Или оно никогда не доходило.

Я вышел из отделения с тем странным ощущением, которое испытываешь, когда разговариваешь с человеком, верящим в привидения.

Ты вроде бы стоишь на твердой почве, но он умудряется сделать шаг в пустоту — и теперь обоим приходится делать вид, что пустота очень надежная.

Вечер был холодным, но не настолько, чтобы заставить меня дрожать. Дрожь пришла позже и по иной причине.

Письма Элмера лежали в тонком пластиковом пакете — вещдок, как-никак. Ровис позволил мне взять их «на дом для ознакомления». Формулировка прозвучала так, будто он одолжил мне бомбу с длинным фитилем.

Мой дом всегда был образцом приятной, умеренной предсказуемости. Никаких внезапных скрипов, никаких странных стуков или шорохов. Честно говоря, если бы дом заговорил со мной, я бы сперва записал это как симптом болезни.

Но в этот вечер… мне показалось, что он непривычно тих.

Не пусто-тихо, не уютно-тихо. А настороженно-тихо, как животное, которое замерло, чтобы не выдать себя.

Я отмахнулся от этой мысли. Усталость. После разговоров про «присутствие» любой сквозняк кажется шпионом.

Я разложил письма на столе. Чистая формальность.

Сам себе я сказал, что хочу «разобраться». На самом деле — хотел убедиться, что ничего стоящего внимания там нет.

Первое письмо. Невинная жалоба на старые балки, которые «живут своей жизнью».

Второе. Сдержанное замечание, что иногда Элмер слышит «что-то». Очень конкретно и очень расплывчато одновременно.

Третье. «По ночам мне кажется, что в доме есть кто-то еще.»

Я поймал себя на том, что сижу, слегка наклонив голову — будто вслушиваюсь.

— Абсолютная чепуха, — произнес я вслух, чтобы убрать ощущение тихой комнаты.

И действительно: никакого шума. Даже холодильник вел себя как воспитанный джентльмен.

Я взял следующее письмо.

«Ты когда-нибудь замечал, что просыпаешься в один и тот же час? Словно тебя будят? Я думаю, есть что-то, что волнуется, когда я засыпаю.»

Я положил письмо обратно.

Слишком в этом было… интимного. Как будто Элмер описывал не страх, а зависимость.

Я поднялся, прошел в коридор, включил свет — и тут пол под правой ступней едва заметно хрустнул.

Не громко, не угрожающе. Тоненько, будто бы под доской провели ногтем.

Я застыл, чувствуя, как в позвоночник медленно поднимается холодок.

Абсурд!

— Старое дерево, — выдохнул я раздраженно. — Десять лет назад я сам выбирал эти доски. И они стоили мне почти зарплату.

Но все равно я наклонился и провел пальцами по узкой линии между досками.

Сухо. Гладко.

И — совершенно логично — никто назад не провел по моему пальцу.

Смешно, что я этого ожидал. Даже обидно.

Вернувшись к столу, я снова взял письмо, которое, казалось, смотрело на меня сверху вниз, как учитель, поймавший ученика на списывании.

«Чувство присутствия не уходит.
Оно не шумит. Не двигается.
Но я знаю, что оно здесь.
Что-то в воздухе меняется, когда темнеет.»

Я прислушался.

Тишина. Как будто дом хотел дразнить меня своей нормальностью.

Я наконец дошел до самого последнего письма — того, что полиция нашла у меня в почтовом ящике, надорванного, неаккуратного. В нем была короткая фраза, которую я уже видел в кабинете Ровиса:

«Ты ведь тоже это чувствуешь. По ночам.»

Странно, но мне не понравилась не сама фраза — а почерк. Он был слишком дерганым, будто Элмер писал это, стоя.

Я перевернул письмо. На обороте было… что-то вроде потертости. Полоски. Словно бумагу кто-то держал в руках долго — очень долго, сжимал пальцами, мял…

Как будто бумагу касались кем-то плоским.

Я отдернул руку. Смешно, конечно. Но почему-то сделал это быстро.

Той ночью я лег спать поздно. Долго ворочался. Бессмысленно вспоминал слова Ровиса — «присутствие», «шаги», «повторяющиеся ночные звуки».

У меня не было ни шагов, ни шорохов. Дом был так же недвижим и спокоен, как всегда.

И лишь около четырех утра я проснулся от… нет, не шума.

От ощущения, что мне снилось, будто что-то стоит у моей кровати.

Ощущение рассеялось через секунду. Я мысленно посмеялся над собой и перевернулся на другой бок.

И только тогда услышал — что-то. Не шаг. Не скрип. А слабый, едва различимый вздох под половицей. Нечто тихое. Как будто теплый воздух выдохнули в узкую щель.

Я сел на кровати и прислушался.

Тишина. Абсолютная. Такая чистая, что я даже почувствовал облегчение. Даже если что-то и было — оно замолчало.

Что угодно, но не причина для тревоги.

Я успокоился. Лег.

И где-то в самые первые секунды засыпания мне показалось — или мне хотелось, чтобы это было показалось — что под половицей кто-то осторожно отступил назад.

Утро началось с телефонного звонка, который мгновенно вернул меня в реальность предыдущего дня.

Звонил следователь Ровис — тем же неподвижным, сухим голосом, будто он всю жизнь разговаривал шепотом в церкви.

— М., вам можно подъехать? У нас появились новые данные по делу Элмера К.

Ни слова о подозрениях. Ни намека на угрозу. Просто дополнительная информация — так он это подал.

Я приехал без особого волнения. Именно так и бывает: сначала дело кажется загадочным, потом полиция выясняет, что человек уехал к любовнице или в санаторий, и все заканчивается скучным отчетом.

Но на этот раз — отчет не был скучным.

В кабинете Ровиса стояла большая папка. Не новая — шершавый картон, стертые уголки. Папка, которой уже пользовались, но которую снова вытащили из архива.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — У нас возникло… несоответствие.

Я сел. Он открыл папку.

— Вы говорите, что получали письма от Элмера в последние годы.

— Да, — кивнул я. — Раз в несколько лет, иногда чаще.

Ровис достал документ.

— По официальным данным, Элмер К. умер восемь лет назад.

Слова произнесены ровно, без театральных пауз. Просто факт, как температура воздуха.

Я моргнул, не сразу осознав смысл.

— Простите?

— Свидетельство о смерти.

Он положил передо мной бумаги: Диагноз, дата, подпись врача. Затем — запись о кремации.

Я наклонился ближе.

И да, мои глаза не подвели: Элмер К.

Дата смерти — восемь лет назад.

Я ожидал… всего чего угодно: ошибки в цифре, ошибочного совпадения, бюрократического сбоя. Но имя и дата рождения совпадали идеально.

— Это… не может быть, — сказал я, чувствуя, как что-то внутри меня протестует. — Но я получал письма. Настоящие письма. У вас они все — вы же их видели.

— Да, — подтвердил Ровис. — Письма настоящие. Бумага новая, марки действующие. Почтовый штемпель — настоящий. Только адрес отправителя… заброшен.

— Заброшен? — повторил я.

— Дом, где он жил, — продолжил следователь, — пустует. Он продан через четыре месяца после его смерти. Мы проверили.

Я молча вцепился в подлокотники стула.

Это было…нелепо. Нелогично. Бессмысленно.

— Возможно, родственник подделывал письма, — сказал я. — Или какой-то шутник. Или сосед.

— Мы проверили почерк, — заметил Ровис. — Он совпадает со старыми документами Элмера. Но, конечно, почерк можно подделать. Полиция рассматривает именно эту версию.

Он говорил ровно, профессионально.

— Мы считаем, — продолжил он, — что кто-то мог писать от имени Элмера. Из каких мотивов — непонятно. Возможно, чтобы ввести вас в заблуждение. Или это чей-то розыгрыш, перешедший границы.

Я хотел возразить. Сказать, что в письмах не было ничего смешного. Что они больше походили на крик о помощи.

Но, как странно — я замолчал.

Потому что внутри меня шевельнулась мысль: если Элмер умер, то кто жаловался мне на ночные шаги и присутствие?

Секунда. Две.

Я прогнал мысль.

Глупость.

— Вы ведь не думаете, — я сделал попытку улыбнуться, — что я получал письма от… призрака?

— Мы думаем только о людях, — спокойно ответил Ровис. — О тех, кто мог получить доступ к дому, документам, бумагам. Привидений мы не рассматриваем.

Это был странный ответ. Почти… предвосхищающий мои страхи.

Он положил передо мной последнее письмо — то самое, где была короткая фраза:

«Ты ведь тоже это чувствуешь. По ночам.»

— Скажите, — тихо спросил Ровис, — вы когда-нибудь чувствовали… что-то подобное?

Он спросил не как следователь. Как врач, осторожно ставящий вопрос о симптоме.

Я моргнул. И ответил честно:

— Нет. Ничего подобного. Я абсолютно рациональный человек.

В ту же секунду что-то в его лице изменилось — почти незаметно. Как будто он ожидал другого ответа.

Но он кивнул.

— Понимаю. Все равно нам важно установить, кто писал эти письма. Раз Элмер мертв, то кто-то, вероятно, использовал его имя. Мы продолжаем расследование.

Он закрыл папку.

— Если получите новые письма — сразу сообщите.

Я кивнул. Но внутри у меня впервые появилась… нет, не тревога. А пустота. Будто кусок реальности выпадал из-под ног.

Я вышел из отделения с этой пустотой, и она постепенно становилась чем-то тяжелым, оседающим в груди.

А когда я вернулся домой — в ту самую предсказуемую тишину, где никогда ничего не шумело — впервые услышал двойной стук под полом.

Легкий.

Как будто кто-то опустил руку… и проверил, здесь ли я.

После разговора с Ровисом мне казалось, что воздух вокруг стал плотнее. Не в мистическом смысле, конечно — просто нервное напряжение.

Любой другой человек, наверное, был бы взволнован: «Как так — мертвый присылает письма?» Но я упрямо держался за логику.

Кто-то писал. Кто-то имел мотив. И все.

Никаких тайн.

Я повторял это два дня подряд — как заклинание от глупости и ночных фантазий.

На третий день, вернувшись домой, я заметил странную мелочь: в прихожей под ковриком лежал конверт.

И это было бы совершенно обычно — если бы я не убирал этот коврик утром. И под ним точно ничего не было.

Конверт был пуст. Совершенно пуст. Только запах свежей бумаги, будто его положили минуту назад.

Я пожал плечами, списав все на забывчивость. Может, почтальон засунул под коврик, чтобы не намокло? Хотя конверт был чистый, без адреса.

Я выбросил его. Точнее — подумал, что выбросил.

Потому что вечером он снова лежал на столе.

Я не помнил, чтобы доставал его из корзины.

Это раздражало. Не пугало — именно раздражало. Память решила пошутить. Ну и пусть.

Я сел перечитывать письма Элмера — в надежде найти хоть какую-то зацепку, которая объяснила бы, кто их мог подделать.

Первые письма были вполне нормальными, даже скучными. Потом — жалобы на шумы. Потом… нечто странное.

Письмо десятилетней давности:

«Мне кажется, что кто-то проходит по коридору, пока я сплю.
Я слышу легкое-легкое движение воздуха.
Как будто что-то высокое и гибкое скользит вдоль стены.»

Я отложил письмо.

Шаркающие звуки бывают у всех. У меня тоже — когда трубы охлаждаются.

Но почему-то я вдруг отчетливо вспомнил, как пару раз за последние месяцы слышал ночью нечто похожее. Не шаги — нет, шаги я бы распознал. Больше похоже на… изменение веса воздуха. Как будто кто-то прошел мимо двери.

Я списал это на ветер. Хотя, честно говоря, ветер у меня в коридоре никогда не гулял.

Вечером позвонил Ровис.

— Мы нашли кое-что в доме Элмера, — сказал он. — Но это не преступление. Просто странность.

— Странность? — спросил я.

— Под кроватью были обнаружены… царапины. Глубокие, старые. Не похожи на следы инструмента. Неугрожающе. Просто фиксируем.

Я усмехнулся.

— Может, он держал там собаку?

— Дом был пуст много лет, — напомнил Ровис. — Но да, возможно, животное. Мы не исключаем.

Тон был обычный, без намеков. Но в конце разговора он добавил:

— Если вспомните, как часто получали письма… попробуйте написать даты. Это может помочь.

Я ответил согласием и повесил трубку.

И почему-то — впервые — почувствовал необходимость сделать то, что Ровис попросил.

Я разложил письма по датам.

Это заняло время. Чернила местами выцвели, маркеры штемпеля смазаны.

Но когда я сложил их в хронологию… что-то щелкнуло.

Письма приходили странно ритмично. Не регулярно, но…

— Подождите… — пробормотал я.

Я вспомнил свои ночные пробуждения. Не многие — я редко просыпаюсь в одно и то же время.

Но пару раз… Пару раз был какой-то странный тревожный сон, после которого я чувствовал, что вставал и ходил по дому. Память о таких вещах обычно стирается. Просто ощущение, что просыпался.

Я начал сопоставлять даты.

Получалось так:

Письмо №3 — после той ночи, когда я встал попить воды.

Письмо №5 — наутро после странного сна, где мне казалось, что кто-то стоял в углу комнаты.

Письмо №7 — прямо после того, как я проснулся от ощущения, что меня кто-то тронул за плечо (я тогда объяснил это судорогой).

Я отложил конверты.

Пальцы дрогнули — впервые за все это время.

— Это совпадение, — сказал я вслух. — Обычное совпадение. Ничего больше.

И в эту же минуту я услышал:

тук… тук…

Не громко. Не пугающе Легкое прикосновение под пола.

Я замер. Потом засмеялся.

— Отлично, — сказал я себе. — Я теперь схожу с ума.

Это явно были не крысы. Они не стучат.

И уж точно не выбирают двойной ритмичный стук, словно проверяя, здесь ли кто-то поверх него.

Я встал. Посмотрел на пол. Пол был гладким, обычным.

Я хотел отойти — но почему-то наклонился и коснулся доски кончиками пальцев. Как будто убедиться — что она твердая.

И в тот же момент почувствовал — не услышал, а именно почувствовал — как под моими пальцами едва заметно шевельнулся теплый воздух.

Я отдернул руку.

Спокойно, сказал я себе, это всего лишь тревога из-за всего бардака, что на меня вылилось.

Я списал это на усталость: в такие дни память работает рывками, то цепляет детали, то отпускает.

Но уходя на кухню, я бросил взгляд через плечо — на то место, где касался пола.

И странно: я не был уверен, что увидел бы то же самое, если бы вернулся.

Через пару дней Ровис позвонил снова. На этот раз без вводных, без пауз — будто все, что он думал за последние сутки, сжалось в одну простую фразу:

— Мы получили ордер на осмотр дома Элмера. Хотите посмотреть?

Я не хотел. Совершенно не хотел.

Но сказал:

— Конечно.

Логика. Всегда логика. А логика требовала убедиться, что ничего мистического в его письмах не было, а были лишь страхи одинокого человека — и, возможно, чей-то жестокий розыгрыш.

Дом Элмера стоял на окраине, словно сделав шаг назад от улицы и отгородившись от мира. И выглядел… трухляво. Сырость впиталась в стены. Окна мутные, словно за ними всегда вечер.

Не дом, а пустой, забытый контейнер для тишины.

Ровис открыл дверь. Скрип был громкий, из тех, которые хочется выключить кнопкой.

— Здесь никто не жил, — сказал он. — Это видно.

И правда. Внутри пахло пылью и холодом. Мебели почти не было: пара полок без вещей, стол со следами старых стаканов, стул, который был ближе к развалу, чем к мебели.

Я прошел в коридор, и первое, что почувствовал — легкое изменение воздуха. Не запах. Не ветер. А именно плотность. Как будто коридор долгое время не открывали.

Я отмахнулся от этой мысли.

Устал.

Спальня Элмера была маленькой. Кровать — железная, ржавая по ножкам. Матрас — прорванный. Под окном — старая тумбочка.

И все.

— Вот, — сказал Ровис, присев на корточки у кровати. — Царапины.

Они были видны даже без подсветки: на полу, прямо под краем кровати. Глубокие. Но не прямые — изогнутые, будто кто-то водил когтями, а когти… были слишком длинные для животного, но слишком тонкие для инструмента.

— Здесь, вероятно, была собака, как вы и предполагали, — сказал Ровис.

Но в голосе не было уверенности. Он произнес это так, будто обязан успокоить меня, но сам хотел бы услышать это от кого-то другого.

Я наклонился ближе. Провел пальцем по царапине.

Холодно.

Но рядом, у другой царапины, доска была будто чуть теплее. Как будто недавно на нее ложили руку.

— Здесь кто-то был? — спросил я.

Ровис пожал плечами.

— Следов нет. Но пустые дома иногда посещают подростки. Или бездомные. Или просто… кто-то искал укрытие.

— За десять лет? — спросил я.

— Бывает и так.

Он говорил спокойно, но чувствовалось, что объяснение ему самому не нравится.

Любой пустующий дом со временем превращается в чужое убежище — от животных до людей. В этом не было ничего сверхъестественного

Я подошел к тумбочке и открыл ящик. Он был пустой, если не считать… конверт.

Тонкий. Пожелтевший у краев. Без марки. Без адреса.

Я повернулся к Ровису:

— Ваш?

Он помотал головой.

— Нет. Мы ничего туда не клали.

Я вскрыл конверт.

Внутри был лист. Белый. Почти новый.

И на нем — всего одна строка.

Тот же аккуратный, ровный почерк:

«Не открывай ночью. Пожалуйста.»

Но почерк… мне он показался знакомым. Не так, как почерк Элмера — а так, как когда ты слышишь собственный голос на записи и не сразу узнаешь его.

Что-то внутри сжалось.

— Это… не похоже на остальные письма, — сказал я.

— Почему? — спросил Ровис.

— Не знаю, — ответил я честно. — Чувство странное.

Я спрятал лист обратно в конверт, словно боясь, что он был написан…

Перед выходом я оглянулся еще раз.

Дом был пустым. И все же… я поймал себя на том, что стою и слушаю.

Смешно. Глупо. Нелепо.

Но мне показалось, будто в углу спальни — там, где доски выглядели чуть темнее — стоит тень. Неправильная. Будто вытянутая вверх.

Потом я моргнул — и тени не стало.

Усталость. Конечно.

Я вышел, стараясь не смотреть на пол.

Ровис довез меня до участка.

Перед тем как выйти, он сказал:

— Если получите новые письма… сообщите сразу. Мы считаем, что кто-то пытается вас запугать. Возможно, чтобы скрыть преступление.

— Да, конечно, — ответил я.

И в этот момент у меня вырвался непроизвольный вопрос:

— Скажите… вы проверяли… кто еще мог писать? Может быть, родственники? Соседи?

Ровис посмотрел на меня внимательно, но без подозрения.

— Проверяем всех. Но пока — никаких совпадений. Почерк нигде не встречается.

Нигде. Это слово почему-то застряло во мне Будто почерк был… ниоткуда.

Вечером я вернулся домой. Открыл дверь. И увидел — на полу, прямо у порога — лежит конверт.

Новый.

Свежий.

С моим именем.

Чуть теплый.

И я понятия не имел, когда он там появился.

Конверт лежал на полу, как брошенная записка школьника. Самый обычный — белый, новый, аккуратный. И именно это было самым странным.

Я стоял над ним почти минуту, пытаясь вспомнить, не засовывал ли я его в карман утром, не оставил ли почтальон что-то в дверном проеме, не мог ли он упасть из ящика, когда я открывал дверь.

Нет. Я точно ничего не ждал.

Я поднял его. Бумага была чуть теплой — не горячей, но явно не комнатной температуры.

Это меня раздражало.

— Ладно, — пробормотал я. — Останки тепла от рук почтальона.

Как будто почтальоны носят конверты, держа в ладонях, а не в сумке. Но я старался не думать о нелогичных вещах.

На конверте было мое имя. Почерк аккуратный. Ровный. Очень похожий на тот, что стоял на письмах Элмера.

Я вскрыл конверт.

Внутри был листок. И всего два слова:

«Ты был там.»

Я моргнул. Повернул лист, ища остальную часть фразы. Но он был пуст.

— Чепуха, — произнес я вслух.

Решительный звук, как будто мне нужно было убедить не дом, а самого себя.

Я положил конверт на стол и прошел на кухню. Но уже через минуту вернулся — посмотрел на него снова.

«Ты был там.»

Где — «там»?

Дом Элмера? Коридор? Комната с царапинами?

Но я был там вместе с Ровисом. Не один. Всего час назад.

Я покачал головой.

— Кто-то играет, — сказал я. — Играет плохо.

Почерк мне казался странно знакомым, но я списал это на внушаемость. Когда смотришь слишком много чужих букв, мозг начинает искать и находить сходства.

Люди любят видеть лица в облаках, а себя — в чужом почерке.

Ночью сон не шел. Я лежал на спине, глядя в потолок, слушая обычные звуки дома. Они были… обычными. Совершенно.

До тех пор, пока в коридоре не раздался легкий щелчок.

Не стук. Не шаг.

А как будто доска чуть прогнулась. Под весом чего-то. Очень легкого.

Я поднялся, прошел в коридор босиком

Никого. Ничего.

Пол был гладкий, ровный.

Я вернулся в комнату и лег. И только тогда заметил: на полу, у порога спальни, доска выглядела… чуть-чуть приподнятой. Совсем чуть-чуть.

Но когда я моргнул — выглядела ровной.

Старые дома любят такие фокусы: дерево ведёт, меняется влажность, и вот уже кажется, что что-то дышит под ногами.

Утром позвонил Ровис.

— Мы проверили почту, — сказал он. — Последние два письма, которые вы получили… они не могли быть написаны Элмером.

— Он мертв восемь лет, вы уже говорили, — сухо ответил я. — Кто-то другой их подделывал.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я говорю о двух других. Тех, что датированы шестью годами назад.

Я замер.

— Что с ними?

— У нас есть его старые документы. Дневник. Записи. Подписи. Последние два письма из вашей пачки написаны другим человеком. Не Элмером.

Я почувствовал, как кожа на руках покрылась холодным мурашечным раздражением. Не страхом, скорее раздражением.

— То есть, — сказал я, — кто-то шесть лет назад подделал его почерк.

— Вероятно, — сказал Ровис. — Мы проверяем. Но есть странность…

Я ждал.

— Тот, кто их писал… пытался имитировать почерк Элмера. Но делал это нестабильно. Иногда писал слишком уверенно. Иногда слишком знакомыми движениями.

— Что значит знакомыми? — спросил я.

— Почерк очень похож на другой образец, который мы нашли, — ответил Ровис. — На один из документов, что вы подписали у нас вчера.

Я сел.

— Это невозможно.

— Я не говорю, что это вы, — спокойно сказал он. — Я говорю, что почерк похож. Иногда почерк бывает похож у родственников. Или у людей, которые пишут похожим образом. И все же — это может быть важно.

Он не подозревал меня. Он говорил спокойно, деловито. Но в глубине голоса было нечто… настороженное.

— Вы уверены, что не писали Элмеру часто? — спросил он.

— Абсолютно, — сказал я.

И это было правдой.

Или я в это верил.

После звонка я долго сидел на кухне, глядя на конверт с надписью Ты был там.

И вдруг понял, что не помню вчерашний вечер полностью.

Есть четкие воспоминания:
— как я вошел в дом Элмера;
— как рассматривал царапины;
— как держал в руках пустой конверт.

Но путь к дому… дорога… возвращение…

Провал.

Как будто кто-то аккуратно вырезал кусок дня и вставил на его место пустоту.

Я сжал ладонью виски. Усталость. Переутомление. Стресс.

Разумеется.

Я поднялся и прошел по коридору. Пол под ногами был ровным, как и всегда.

Я наклонился, чтобы поправить край ковра, и нечаянно коснулся доски пальцами. Она снова была теплой. Теплее, чем утром. Словно под ней кто-то дышал.

И когда я отдернул руку — мне показалось, что внизу, в пустоте под полом, что-то тихо скользнуло.

Не звук — ощущение, как будто воздух под досками легким движением сменил положение.

Я выпрямился. Выругался тихо. И сказал себе:

— Чертов Элмер, ты заразил меня своим безумием.

Но когда сел за стол, то увидел, что рядом лежит ручка.

Моя ручка.

С темными чернильными следами на пальцах. И откуда-то я понял, что держал ее ночью. Но не помнил — зачем.

Наверное, записывал какой-то сон — бывало раньше. Я решил не придавать значения.

“Из личного архива инспектора Ровиса: дело Элмера К.”

Я прибыл к дому М. в 05:42 утра.

Вызов был странным: его голос по телефону звучал сухим, спокойным, но… будто отдающимся эхом. Так говорят люди в пустых помещениях. Или — под землей.

Дверь оказалась не запертой. Следов взлома не было. Следов борьбы тоже.

Дом встретил меня полным порядком — слишком аккуратным, слишком собранным, как квартира, которую убирают перед долгим отъездом или перед смертью.

На столе лежала аккуратная стопка писем. Сверху — пустой конверт без марки. Я поднял его — он был теплым.

Не от батареи. Не от руки. Теплом, которое бывает у вещей, только что оторванных от живой кожи.

В спальне М. не было.

Кровать застелена. Окно закрыто. Ни пылинки, ни складки.

Я прошел в коридор — и заметил, что ковер сдвинут на пару сантиметров. Под ним — доска. Приподнятая. Едва, но достаточно, чтобы заметить, если знать, что искать.

Когда я наклонился, чтобы осмотреть, доска… опустилась сама собой, мягко, будто кто-то под ней убрал ладонь.

Я не стал поднимать ее.

Я медленно выдохнул и поднялся.

В такие моменты понимаешь границу: не между жизнью и смертью — между знанием и тем, что знания разрушает.

На столе я нашел записку.

Почерк М. — но не такой, каким он писал у нас в отделении. Резче. Дерганее. Слишком ровный для человеческой руки и слишком неровный для подделки.

В записке было всего две строки:

«Мне больше не нужно писать.
Я вспомнил.»

Ни даты. Ни подписи. Ни адресата — хотя было очевидно, что письмо предназначалось мне.

Я прочел его трижды. И каждый раз понимал все меньше.

Я обошел дом — тщательнее, чем требовала инструкция. Все было на месте. Ничего не разбито. Ничего не украдено.

Только одно настораживало: в пыли у дальней стены коридора был след. Не отпечаток ноги — не сапога, не носка. И не лапы.

След был длинный. Плоский. Сужался к одному концу, словно след от… от чего-то мягкого, скользившего по полу боком. Но… след поднимался на стену.

И исчезал на высоте человеческого роста.

Не кошка. Не человек. И уж точно — не ветер.

Я позвал:

— М.?

Тишина.

Я позвал снова — тише.

И мне показалось — только показалось, разумеется, — что под половицей в ответ что-то едва слышно провело по дереву.

Не стуком. Не скрипом.

Движением. Как будто кто-то проверил, ушел ли я.

Или наоборот — понял, что я пришел.

В отчете я напишу, что М. покинул дом. Его местонахождение не установлено. Следов преступления нет.

Это будет правдой в пределах того, что полиция считает правдой.

Но свое личное заключение я оставлю здесь, подшитым отдельно, без номера и кодировки.

По всем признакам, М. исчез через пол. Точнее — вернулся туда.

Объяснить это иначе я не могу.

Или — не хочу.

Потому что в доме Элмера я видел такие же следы. Потому что письма писались рукой человека, которого не было в живых. Потому что сам М. говорил о шуме, который слышат только те, кто стоит сверху, — и те, кто ждет снизу.

И потому что, когда я уже уходил, доска в коридоре еще раз поднялась — едва заметно, на дыхание.

Как будто кто-то под ней потянулся. Как будто хотел проверить ушел ли я.

Я закрыл дверь. И понял: дело Элмера К. и дело М. — одно дело. И оба они закончились там, где начинается пустота под домом.

Где живет то, что не пишет писем — пока человек не забывает, что писал их сам.

Где нет имен, только движение. Теплое. Ровное. Затаившееся.

Там, где он теперь.

Там, где я больше не буду смотреть.

Есть все основания полагать, что Элмер жаловался именно на присутствие своего кузена М., но доказывать это я не буду.