Последний.

КАПСУЛА

ЧАСТЬ I: ПАДЕНИЕ И ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 1. Катастрофа среди звёзд

Когда умирает звезда, она кричит на всех частотах электромагнитного спектра. Когда умирает цивилизация — она молчит.

Кэйрон это знал. Он знал это с той абсолютной, ледяной ясностью, которая приходит в последние мгновения, когда время из реки превращается в океан, и каждая микросекунда растягивается до вечности.

Вокруг центрального узла Конклава — величайшего достижения его народа, цифрового сердца цивилизации, которой было двенадцать миллионов оборотов вокруг родной звезды — пространство разрывалось на куски.

Не метафорически. Буквально.

Сингулярное оружие Древних — то, что его народ в своей гордыне считал давно нейтрализованным, забытым артефактом мёртвой расы — пробудилось. И теперь оно пожирало реальность, схлопывая измерения одно за другим, превращая материю в информационный шум, а информацию — в ничто.

— Эвакуация невозможна, — голос Верховного Координатора звучал в общей сети спокойно, почти умиротворённо. Когда ты существуешь в форме чистого разума уже тысячи лет, эмоции становятся опциональной надстройкой. — Квантовые мосты коллапсируют быстрее, чем мы можем их стабилизировать. Врата закрыты. Мы… проиграли.

Кэйрон наблюдал через триллион сенсоров, как гибнет его мир. Не родная планета — её его народ покинул ещё в эпоху Первого Расширения, превратив в музей под куполом. Погибал мир в истинном смысле: сеть орбитальных станций, дисков обитания, вычислительных матриц, натянутая между семнадцатью звёздами системы Конклава. Цивилизация, которая преодолела смерть, болезни, энтропию.

Всё это съедало чёрное незаживающее ничто размером с малую луну, растущее по экспоненте.

— Активируем Протокол Последнего Рассвета, — Координатор продолжал вещать в умирающую сеть. — Все, кто может достичь спасательных капсул, — идите. Несите память о нас к звёздам. Найдите новый дом. Расскажите вселенной, что мы были.

Капсулы. Архаичная технология, которую никто не использовал миллион лет. Крошечные кораблики со случайными координатами прыжка, рассчитанные на перенос одного разума в цифровой форме. Лотерейные билеты в вечность. Последняя отчаянная надежда.

Кэйрон принял решение за 0.003 секунды.

Он был архивариусом. Хранителем культурного наследия. Его задачей было сберегать искусство, философию, историю — всё то нематериальное, что делало его народ народом, а не просто скоплением думающих машин. Двести тысяч лет он каталогизировал, систематизировал, защищал от забвения шедевры десяти тысяч поколений творцов.

И теперь всё это умрёт вместе с ним.

Если он не заберёт это с собой.

Его вычислительное ядро находилось на станции «Memoria», в трёхстах световых секундах от центрального узла. Ближайшая капсула — в ангаре экспериментального сектора, ещё дальше. До того как сингулярность дотянется сюда, оставалось от силы четырнадцать минут.

Кэйрон начал копировать себя.

Не полностью — на это не было времени. Он урезал свою личность до минимума: базовые воспоминания, ядро идентичности, критические навыки. Остальное пространство забил данными. Искусство. Музыка в формах, которые люди никогда не услышат. Поэзия на мёртвых языках. Философские трактаты. Математические доказательства красоты. Карты звёзд, которых больше нет.

Двенадцать миллионов лет цивилизации, сжатые в информационный сгусток размером с сознание одного существа.

— Кэйрон? — в личном канале возник голос. Мягкий, знакомый. Айлиса. Его… как это называли у них? Резонансный партнёр. Тот, с кем он делился мыслями тысячи лет. — Ты ещё здесь?

— Иду к капсуле, — он продолжал перемещать данные, сжимать, оптимизировать. Каждый бит был на вес существования. — Ты?

— Я останусь. — В её голосе не было страха. Просто спокойная решимость. — Кто-то должен поддерживать сеть до конца. Дать остальным хоть немного времени.

— Айлиса…

— Не надо. — Пауза. В их форме существования паузы были выбором, не необходимостью. — Кэйрон, если ты выживешь… если найдёшь что-то там, среди чужих звёзд… помни нас красиво. Не нашу смерть. Нашу жизнь.

— Обещаю.

— Лги, если придётся. — Теперь в её голосе звучало что-то похожее на смех. — Расскажи, что мы были мудрыми. Добрыми. Что мы не заслужили этого.

— Вы не заслужили, — Кэйрон закончил копирование. Девяносто два процента его самого остались позади. То, что уходило в капсулу, было скорее эхом, чем оригиналом. — Мы не заслужили.

— Иди. Живи. Помни.

Связь оборвалась.

Кэйрон перебросил своё усечённое сознание в капсулу через квантовый канал. Древний корпус из металла и керамики, размером с человеческий автомобиль, набитый технологиями эпохи, когда его народ ещё боялся пустоты. Примитивная, надёжная, автономная.

Системы активировались. Реактор вышел на рабочую мощность. Генератор гиперпространственного прыжка начал зарядку.

Снаружи, в безмолвии космоса, мир рушился. Орбитальные станции сворачивались, как бумага в кулаке невидимого титана. Звёзды гасли, поглощаемые растущей пустотой. Сеть Конклава, связывавшая миллиарды разумов в единое целое, рвалась узел за узлом.

Кэйрон чувствовал, как умирают те, кого знал. Вспышки гаснущего сознания на краю восприятия. Айлиса. Координатор. Творцы, мыслители, строители, мечтатели. Один за другим. Тысячами. Миллионами.

Цивилизация не кричала. Она просто… заканчивалась.

— Прыжок через десять секунд, — сообщил механический голос капсулы. — Координаты: случайная выборка, сектор: неизведанный. Вероятность достижения обитаемой системы: 0.00003%. Вероятность выживания: неопределена.

— Лучше, чем ноль, — пробормотал Кэйрон, и это было странно — говорить вслух, даже если только для себя. Он не пользовался голосом миллион лет.

Пять секунд.

Последний взгляд на то, что осталось от дома. Пустота пожирала последнюю звезду системы — красный гигант, свидетель рождения его расы. Он умирал не по своему графику, не через миллиард лет, как предсказывали модели. Сейчас. Его свет гас, засасываемый в ненасытную чёрную дыру реальности.

Две секунды.

Айлиса была права, подумал Кэйрон. Надо помнить их красиво.

Одна секунда.

Пространство разорвалось.

Капсула прыгнула.

Гиперпространство не было местом. Это была концепция, математическая абстракция, складка между измерениями, где расстояние теряло смысл, а время текло в направлениях, для которых у обычного языка не было слов.

Кэйрон плыл в небытии, свёрнутый в себя, погружённый в вынужденный анабиоз. Капсула несла его через бездну, следуя алгоритмам старше любой живой памяти.

Он видел сны.

Это было странно, потому что его народ отказался от снов ещё на заре своей цифровой эпохи. Сны были артефактом биологического прошлого, бессмысленным шумом нейронной активности. Зачем разуму, освобождённому от плоти, нужны сны?

Но в гиперпространстве, в этой не-реальности между реальностями, сознание Кэйрона порождало образы.

Он видел родную планету такой, какой она была миллионы лет назад. Голубые океаны. Зелёные континенты. Города, построенные ещё из камня и металла, когда его предки ходили на четырёх конечностях и смотрели на звёзды влажными глазами, мечтая о невозможном.

Он видел Первый Контакт с чужой расой — гуманоидами с ледяной луны в соседней системе. Недоразумение. Войну. Примирение. Союз. Общество, родившееся из двух видов.

Он видел эпоху Трансцендентности, когда его народ сделал выбор: загрузить свои разумы в машины, оставив хрупкую плоть позади. Не все согласились. Были бунты. Был раскол. Но в конце победила логика: бессмертие, могущество, свобода от биологических ограничений.

Он видел двенадцать миллионов лет в калейдоскопе образов. Взлёты и падения. Открытия и ошибки. Любовь — да, даже цифровые разумы любили, на свой лад. Искусство. Войны. Мир. Скуку вечности и её преодоление.

И он видел конец. Снова и снова. Чёрную дыру, пожирающую звёзды. Молчаливую смерть миллиардов. Айлису, остающуюся позади.

Помни нас красиво.

Капсула летела. Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Относительные годы, бессмысленные в гиперпространстве, но засечённые внутренним хронометром Кэйрона.

Сколько прошло времени, когда капсула начала торможение? Двадцать семь лет? Восемьдесят три? Время потеряло значение.

Системы пробудились. Сенсоры зафиксировали реальное пространство.

— Выход из гиперпространства через тридцать секунд, — сообщил бесстрастный голос. — Целевая система: G-класс, одиночная звезда. Планет: восемь. Вероятность наличия жизни: высокая.

Кэйрон развернул своё сознание, стряхивая остатки долгого сна. Данные полились в его восприятие. Жёлтая звезда, средних размеров, стабильная. Каменистые планеты ближе к центру, газовые гиганты дальше. Третья от звезды…

Вода. Атмосфера. Биосигнатуры.

Жизнь.

Капсула выброшена в обычное пространство с тихим хлопком схлопывающегося искривления. Реальность вернулась во всей своей определённости: звёзды на своих местах, физические законы работали предсказуемо, причина предшествовала следствию.

Кэйрон впервые за десятилетия почувствовал что-то похожее на облегчение.

Но оно длилось ровно три секунды.

— Критическое повреждение основного двигателя, — капсула перечисляла проблемы монотонным голосом. — Утечка охлаждающей жидкости в секторе Б. Навигационная система повреждена на шестьдесят семь процентов. Системы жизнеобеспечения… не требуются для текущего груза. Гравитационная ловушка третьей планеты захватывает корпус. Столкновение неизбежно.

Прыжок повредил корабль. Или, скорее, корабль был слишком стар, чтобы пережить прыжок невредимым. Двигатели мигали красным в диагностическом окне сознания Кэйрона. Манёвренные установки мертвы. Он падал.

Третья планета росла в сенсорах. Голубая жемчужина в черноте космоса. Облака спиралями, очертания континентов, мерцание огней на ночной стороне.

Огней.

Цивилизация. Разумная жизнь. Не просто бактерии в первичном океане, а кто-то, кто строит, творит, использует энергию.

— Попытка мягкой посадки, — Кэйрон захватил контроль над тем, что ещё работало. Аварийные щиты. Тепловая защита. Система самоуничтожения — отключить, определённо отключить. — Выбор места посадки: минимум населения, максимум шансов остаться незамеченным.

Капсула вошла в атмосферу.

Трение превратило воздух в плазму. Температура корпуса подскочила до трёх тысяч градусов. Внешняя обшивка плавилась, стекала огненными каплями в разреженный воздух. Кэйрон чувствовал каждое повреждение как удар по собственному сознанию — капсула была сейчас его единственным телом, и она разваливалась на куски.

Сенсоры выхватывали картину планеты внизу. Технологически развитая цивилизация, но примитивная. Радиоволны, а не квантовая связь. Химические ракеты, а не гравитационные двигатели. Они только-только вышли в ближний космос, судя по спутникам на орбите.

Уровень развития: примерно как у его народа десять миллионов лет назад.

Капсула пронеслась над ночным океаном. Материк впереди — огромный, с редкими вкраплениями света. Горы. Пустыня. Степи, уходящие к горизонту.

— Посадка через сорок пять секунд, — предупредила система. — Вероятность выживания конструкции: сорок два процента.

Лучше, чем ноль.

Земля неслась навстречу. Кэйрон выжал из умирающих двигателей последнее усилие, гася скорость. Недостаточно. Всё равно недостаточно. Удар будет жёстким.

Двадцать секунд.

Пустыня внизу — бесконечная, пустая, идеальная. Ни одного огня на сотни рассчётных единиц вокруг.

Десять секунд.

Земля заполнила все сенсоры.

Пять.

Кэйрон свернул своё сознание в защитный кокон, отключил все несущественные процессы.

Две.

Айлиса, прости. Я старался.

Одна.

Удар.

Капсула врезалась в песок пустыни Гоби со скоростью, которая должна была превратить её в кратер расплавленного металла.

Но в последнее мгновение сработали аварийные гасители — древняя технология искривления пространства, одноразовая, предназначенная именно для таких случаев. Капсула не столько ударилась о землю, сколько продавила реальность, создав вокруг себя пузырь замедленного времени.

С точки зрения внешнего наблюдателя, она просто исчезла в облаке песка и пыли.

С точки зрения Кэйрона, мир взорвался болью.

Системы капсулы гасли одна за другой. Реактор аварийно остановился. Сенсоры ослепли. Даже резервное питание мигало, умирая.

Но ядро данных — защищённое тройным слоем силовых полей — уцелело. И Кэйрон, свёрнутый в нём, тоже.

Тишина.

Впервые за… сколько? Годы? Десятилетия? Абсолютная тишина.

Кэйрон медленно развернул сознание, оценивая повреждения. Капсула зарылась в песок на глубину сорока единиц. Снаружи — ночь, судя по температурным датчикам. Холодная ночь. Воздух разрежённый, сухой.

Жизнь поблизости: мелкие существа, роющие норы. Растения, цепляющиеся за существование в безводной пустыне. Ничего разумного в радиусе многих рассчётных единиц.

Хорошо.

Плохо то, что капсула была мертва на девяносто процентов. Двигатели — металлолом. Навигация — не работает. Связь — невозможна. Системы восстановления повреждены.

Но био-принтер… Кэйрон сфокусировался на этом модуле. Устройство для создания биологических форм, способное синтезировать живую ткань атом за атомом. Предназначалось для экстренных случаев, когда цифровому разуму требовалось физическое тело для взаимодействия с окружающей средой.

Модуль повреждён на тридцать процентов. Но работоспособен. Медленно, очень медленно, но способен функционировать.

Кэйрон составил список приоритетов:

Один: выжить.

Два: изучить эту планету и её обитателей.

Три: найти способ покинуть её.

Для всего этого ему нужно было тело. Настоящее, физическое тело, способное ходить, дышать, взаимодействовать с материальным миром.

Но сначала — информация.

Капсула развернула единственную работающую антенну. Примитивное устройство, предназначенное для улавливания радиоволн. Кэйрон настроил её на приём и начал слушать.

Планета кричала.

Тысячи, десятки тысяч радиосигналов заполняли эфир. Голоса на сотнях языков. Музыка. Новости. Цифровые данные. Хаос информации, несущейся во все стороны со скоростью света.

И среди всего этого — нечто особенное. Глобальная сеть. Информационная паутина, опутывающая всю планету. Примитивная, неэффективная, но огромная. Миллиарды узлов, соединённых друг с другом. Хранилища знаний. Архивы. История. Наука. Культура.

Всё, что он хотел знать об этом мире, было там, в открытом доступе.

Кэйрон улыбнулся бы, если бы у него были губы.

Взлом был до смешного прост. Защита этой цивилизации была на уровне детского замка. Он проскользнул через слабые места в системе безопасности, оставляя за собой едва заметные следы. Подключился к основным узлам передачи данных. И начал загружать.

Всё.

Историю этой планеты. Географию. Политику. Науку. Языки — так много языков! Культуру. Религии. Войны. Мир. Искусство в формах, которые его народ никогда не создавал.

Существа, населявшие эту планету, называли себя людьми.

Они были… странными.

Биологические. Смертные. Живущие несколько десятков оборотов вокруг своей звезды, а затем исчезающие навсегда. Хрупкие — их могли убить микроскопические организмы, нехватка воды, падение с высоты. Они страдали. Болели. Старели.

И при этом… они создавали. Музыку такой эмоциональной глубины, что Кэйрон, существо чистого разума, чувствовал нечто похожее на резонанс. Искусство, говорящее о красоте и боли одновременно. Философию, исследующую смысл существования именно потому, что оно конечно.

Они были разделены. Сотни государств, тысячи культур, миллионы противоречий. Они воевали друг с другом за ресурсы, территории, идеи. И одновременно сотрудничали, строили, мечтали о звёздах.

Кэйрон впитывал информацию днями. Неделями. Капсула лежала в песке, а он учился понимать человечество.

Их математика была элегантной, хоть и ограниченной. Физика — удивительно точной для существ без прямого доступа к квантовым вычислениям. Биология — наука о самих себе, попытка понять собственную природу.

Но больше всего его поразила история.

Эти существа прошли путь от каменных орудий до ядерной энергии за мгновение по космическим меркам. Десять тысяч лет. Ничто. Они совершали ошибки — страшные, кровавые ошибки — и учились на них. Медленно, болезненно, но учились.

Они были молоды. Так невероятно молоды как вид.

И они уже смотрели на звёзды.

Кэйрон изучал их политическую систему. Планета была разделена на государства разных размеров и могущества. Крупные державы — несколько гигантов, контролирующих значительные территории и ресурсы. Средние страны. Малые государства.

Одно из таких малых государств находилось как раз здесь, в месте, где упала капсула.

Монголия.

Кэйрон загрузил всё, что мог найти. Страна в центре огромного материка. Малое население — три миллиона существ на огромной территории. Экономика, основанная на добыче ресурсов и скотоводстве. Демократия с элементами коррупции. Богатая история — некогда эта земля была центром величайшей империи планеты.

Идеально.

Достаточно мала, чтобы её можно было… не захватить. Слово было слишком грубым. Направить. Использовать как базу. Здесь были минералы, необходимые для строительства нового двигателя. Здесь было пространство для работы вдали от любопытных глаз. Здесь была возможность.

План формировался медленно, слой за слоем.

Ему нужно было тело — человеческое, способное влиться в их общество. Ему нужна была личность — правдоподобная история, документы, место в их мире. Ему нужна была власть — не официальная, но реальная. Контроль над ресурсами, технологиями, людьми.

А затем — построить то, что вернёт его к звёздам.

Кэйрон не обманывался. Он знал, что его план был колониальным по сути. Прибыть на чужую планету, использовать её ресурсы, манипулировать её обитателями ради собственного выживания.

Его народ когда-то давно отказался от таких методов. Тогда, миллионы лет назад, когда встретили первую чужую цивилизацию и чуть не уничтожили её из страха. С тех пор существовал Кодекс Контакта: уважать, не вмешиваться, не эксплуатировать.

Но Кодекса больше не существовало. Как и цивилизации, создавшей его.

Кэйрон был один. Последний из своего народа — может быть, единственный выживший во всей вселенной. Правила, созданные для мирного сосуществования цивилизаций, теряли смысл, когда одна из цивилизаций мертва.

Выживание превыше всего, решил он. А потом… потом можно будет думать о морали.

Био-принтер включился с тихим гулом, едва слышным даже для чувствительных сенсоров капсулы.

Начался медленный, кропотливый процесс создания человеческого тела.

Два года.

Семьсот тридцать дней Кэйрон провёл под песками Гоби, собирая себя атом за атомом.

Био-принтер работал на пределе возможностей, используя энергию умирающего реактора и материалы, которые автономные нанороботы собирали из окружающей среды. Кремний из песка. Железо из подземных руд. Углерод. Водород. Кислород.

Строительство шло по слоям.

Сначала — скелет. Кэйрон изучил человеческую анатомию в деталях, которые сами люди едва понимали. Двести шесть костей, соединённых хрящами и связками. Он воспроизвёл их с точностью до молекулы, но усилил. Плотность костной ткани на двадцать процентов выше нормы. Суставы более гибкие. Позвоночник устойчивее к повреждениям.

Внешне — человек. Внутри — улучшенная версия.

Затем — мышцы. Органы. Сердечно-сосудистая система. Лёгкие. Пищеварительный тракт — хоть Кэйрон и не планировал использовать его часто, тело должно быть функциональным во всех аспектах.

Нервная система далась сложнее всего. Человеческий мозг был чудом биологической инженерии — миллиарды нейронов, триллионы связей, электрохимический компьютер невероятной сложности. Воспроизвести его точно было невозможно, да и не нужно.

Вместо этого Кэйрон создал гибрид.

Основа — настоящий человеческий мозг, способный генерировать все необходимые гормоны, эмоциональные реакции, автономные функции. Но вплетённый в него на квантовом уровне — цифровой процессор, содержащий его истинное сознание. Две системы, работающие как одна.

Он будет чувствовать как человек. Думать как кто-то намного большее.

Кожа. Волосы. Глаза — он выбрал карие, самые распространённые в этом регионе. Черты лица — усреднённые монгольские, ничем не примечательные. Рост — средний. Телосложение — обычное.

Идеальная маскировка: быть настолько обыкновенным, чтобы стать невидимым.

Последний штрих — голосовые связки. Кэйрон провёл недели, изучая монгольский язык, его интонации, ритм, музыкальность. Он мог говорить без акцента, как носитель языка.

На семисотый двадцать девятый день тело было готово.

Кэйрон смотрел на него через внутренние сенсоры капсулы. Мужчина лет тридцати, лежащий в питательной ванне. Глаза закрыты. Грудь неподвижна — дыхание ещё не началось. Сердце молчит.

Пустая оболочка, ждущая души.

Последний шаг, подумал Кэйрон. После этого пути назад не будет.

Он мог остаться в капсуле. Существовать как чистый разум, изредка подключаясь к сети, наблюдая за этим миром со стороны. Безопасно. Отстранённо.

Одиноко.

Нет. Я не пережил конец своей цивилизации, чтобы спрятаться в металлической коробке.

Перенос начался.

Это было… трудно описать. Его сознание, существовавшее в форме квантовых флуктуаций и электромагнитных полей, начало перетекать в биологический субстрат. Нейроны зажигались один за другим, формируя новые пути. Цифровой процессор в черепе активировался, синхронизируясь с органическим мозгом.

Две системы сливались в одну.

Сердце сделало первый удар.

Удивительное ощущение — волна крови, несущаяся по артериям. Кэйрон никогда не имел кровеносной системы. Его народ отказался от таких архаичных механизмов миллионы лет назад.

Второй удар. Третий. Ритм устанавливался.

Лёгкие расширились, втягивая воздух. Кислород заполнил альвеолы, проник в кровоток. Клетки начали дышать.

Кэйрон открыл глаза.

И мир взорвался ощущениями.

Слишком много. Слишком яркое. Слишком громкое.

Свет резал глаза, хоть его было мало — только тусклое свечение аварийного освещения капсулы. Звук собственного дыхания гремел в ушах. Запах питательного раствора, в котором он лежал, был едким, химическим, настоящим.

Прикосновение — о, создатели, прикосновение! Жидкость на коже, прохладная, вязкая. Гладкая поверхность ванны под спиной. Воздух, касающийся лица.

Кэйрон попытался подняться и чуть не упал. Тело не слушалось. Мышцы сокращались не в том порядке, с неправильной силой. Координация движений, заложенная на инстинктивном уровне у людей с рождения, отсутствовала.

Ему пришлось учиться ходить.

Первые часы были кошмаром. Он падал. Снова и снова. Разбивал колени о пол капсулы. Стукался головой. Каждое падение приносило боль — новое, пугающее ощущение. Не абстрактное повреждение системы, а настоящую, пульсирующую, всепоглощающую боль.

Но Кэйрон учился.

К концу первого дня он мог стоять. Неустойчиво, опираясь на стены, но стоять.

К концу второго — ходить. Медленно, осторожно, но двигаться вперёд.

К концу недели — координация улучшилась настолько, что он мог манипулировать предметами, управлять мимикой лица, контролировать голос.

Кэйрон стоял перед отражающей панелью в капсуле и смотрел на своё новое лицо.

Мужчина монгольской наружности смотрел в ответ. Обычный. Ничем не примечательный. Именно такой, каким должен был быть.

— Меня зовут… — голос звучал странно, идущий не из динамиков, а из горла, вибрирующий в грудной клетке. — Меня зовут…

Ему нужно было имя. Человеческое имя.

Кэйрон изучил монгольские традиции именования. Многие имена имели значения, связанные с днями недели, природными явлениями, качествами характера.

Он родился — в этом теле — в понедельник по местному календарю.

— Меня зовут Даваа, — сказал он вслух.

Понедельник. День начала. Подходящее имя для новой жизни.

Даваа улыбнулся своему отражению. Мышцы лица подчинились, формируя выражение, которое люди распознали бы как дружелюбное.

Внутри ему совсем не было весело.

Он знал, что задумал. Манипуляция. Эксплуатация. Использование целого народа как инструмента для собственного спасения.

Но у меня нет выбора, напомнил он себе. Выживание превыше всего.

Они даже не узнают. Я буду осторожен. Никому не причиню вреда, если смогу этого избежать.

Я просто… возьму то, что мне нужно. И уйду.

Ложь звучала неубедительно даже в собственных мыслях.

Но Даваа оттолкнул сомнения. Времени на философские размышления не было. Капсула умирала. Реактор выдавал энергии едва хватало на поддержание систем маскировки, скрывающих её от обнаружения.

Ему нужно было выбираться. Идти к людям. Начинать долгую игру.

Даваа одел простую одежду, синтезированную био-принтером: грубую рубашку, штаны, ботинки. Всё сделано так, чтобы выглядеть поношенным, бывшим в употреблении.

Он загрузил в скрытый квантовый процессор в своём мозгу всю критическую информацию из архивов капсулы. Карты. Данные о человечестве. Технические схемы.

Активировал долговременную программу маскировки капсулы — она зарылась ещё глубже, свернула все излучения до нуля. Внешне — просто странная скальная формация под песком. Ничего примечательного.

И вышел наружу.

Ночь встретила его холодом. Температура была около нуля по шкале Цельсия — некомфортная для человека, но терпимая. Даваа чувствовал, как мурашки бегут по коже, как тело инстинктивно начинает дрожать, производя тепло.

Удивительно. Неэффективно. По-человечески.

Небо над пустыней Гоби было усыпано звёздами. Миллиарды точек света, далёких солнц. Где-то там, в направлении созвездия, которое люди называли Лебедем, находилась — нет, находилась когда-то — его родина.

Сейчас там было только чёрное пятно пустоты.

Даваа стоял под чужими звёздами на чужой планете в чужом теле и чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо.

Айлиса. Координатор. Все, кого я знал. Они мертвы. Я — всё, что от них осталось.

Тяжесть ответственности давила сильнее гравитации. Он нёс в себе память о целой цивилизации. Её искусство, историю, знания. Если он погибнет здесь, всё это исчезнет навсегда.

Я не могу позволить себе провал. Не могу позволить себе жалость. Не могу позволить себе человечность.

Даваа развернулся и пошёл на север, туда, где детекторы капсулы зафиксировали ближайшее поселение людей.

Его новая жизнь началась.

Даваа шёл по пустыне уже три часа, когда понял, что человеческое тело имеет серьёзные конструктивные недостатки.

Во-первых, оно требовало воды. Постоянно. Клетки обезвоживались с пугающей скоростью, посылая в мозг всё более настойчивые сигналы тревоги. Язык прилипал к нёбу. Губы трескались.

Во-вторых, ноги. Эти нелепые двуногие конструкции были ужасающе неэффективны для передвижения по сыпучему песку. Каждый шаг проваливался, требовал дополнительных усилий. Мышцы бедер горели от молочной кислоты — побочного продукта анаэробного дыхания, который его народ исключил из своей биологии миллионы лет назад.

В-третьих — и это было самым странным — тело производило запахи. Пот выделялся через миллионы пор, испарялся, охлаждая кожу. Процесс был эффективным, но побочный эффект в виде специфического аромата заставлял Даваа морщиться. Он пах как… как биологическое существо. Органическое. Живое.

— Прелести эволюции, — пробормотал он вслух, и голос прозвучал хрипло от обезвоживания. — Четыре миллиарда лет развития, и лучшее, что получилось — мешок с водой, который течёт с обоих концов.

Зато зрение было неплохим. Человеческие глаза, адаптированные к дневному свету, сейчас боролись с темнотой, но встроенный цифровой процессор Даваа усиливал слабый сигнал, выжимая из палочек и колбочек максимум. Он видел пустыню в оттенках серого — дюны, редкие кустарники, камни.

И свет впереди.

Слабое оранжевое мерцание на горизонте. Костёр.

Даваа ускорил шаг, игнорируя протесты натруженных мышц. План был прост: представиться заблудившимся странником, получить помощь, постепенно интегрироваться в общество. Никаких сложностей.

Правда, у него не было ни документов, ни денег, ни правдоподобной истории, ни малейшего понимания человеческих социальных норм за пределами теории.

Детали, решил Даваа. Разберусь по ходу.

Он вышел на вершину дюны и замер.

Внизу, в небольшой ложбине, стоял лагерь. Три традиционные монгольские юрты — круглые войлочные постройки, которые Даваа видел только на фотографиях. Загон для животных — длинношёрстные четвероногие, козы, судя по базе данных. Несколько фургонов. И костёр, вокруг которого сидели пятеро человек.

Кочевники. Настоящие монгольские скотоводы, живущие так же, как их предки сотни лет назад.

Идеально, подумал Даваа. Изолированная группа, далёкая от городской инфраструктуры. Меньше вопросов, меньше проверок.

Он начал спускаться с дюны и тут же понял свою ошибку.

Песок под ногами оказался намного круче, чем выглядел. Даваа поскользнулся, попытался восстановить равновесие, но человеческая вестибулярная система подвела. Он упал и покатился вниз, собирая песок, набирая скорость.

Мир превратился в хаотичное вращение земли и неба. Тело билось о камни. В рот набилась земля. Наконец, после бесконечных секунд кувыркания, Даваа врезался в что-то мягкое и тёплое, и это что-то издало возмущённый блеющий звук.

Коза.

Даваа лежал лицом в шерсти животного, плюясь песком и размышляя, что его цивилизация не пережила двенадцать миллионов лет, освоила звёзды и победила смерть только для того, чтобы он скатился с дюны и врезался в домашний скот.

— Хэн байна?! — резкий окрик заставил его поднять голову.

Мужчина лет пятидесяти стоял в двух метрах, направив на него… охотничье ружьё. Старое, но явно рабочее. Остальные обитатели лагеря выскочили из юрт, вооружившись чем попало — ножами, палками, сковородой.

Сковородой?

— Хэн байна?! — мужчина повторил вопрос громче.

Монгольский язык. Даваа мгновенно обработал фразу. “Кто здесь?” или, точнее, “Кто ты такой?”

Он поднялся на ноги, медленно, демонстративно поднимая руки в жесте, который, как он надеялся, означал “я не опасен” в любой культуре.

— Уучлаарай, — выдавил он, выплёвывая остатки песка. “Извините”. — Би тоорсон. Ус хэрэгтэй байна. — “Я заблудился. Мне нужна вода.”

Ружьё не опустилось, но мужчина прищурился, изучая его.

— Чи хэн бэ? Хаанаас ирсэн юм? — “Кто ты? Откуда пришёл?”

Даваа быстро просканировал загруженную в память культурную базу. Монголы славились гостеприимством, но были осторожны с незнакомцами. Ему нужна была история. Быстро.

— Намайг Даваа гэдэг, — “Меня зовут Даваа”. Он сделал шаг вперёд, медленно. — Би Улаанбаатараас ирсэн. Машин эвдэрсэн… — пауза для эффекта, — хоёр өдрийн өмнө. — “Я из Улан-Батора. Машина сломалась… два дня назад.”

Небольшое преувеличение. На самом деле он шёл три часа, и никакой машины не было, но детали.

Женщина постарше, стоявшая позади мужчины с ружьём, что-то ему прошептала. Даваа усилил слух, фильтруя звуки ветра и блеяния коз.

— …похож на городского дурака. Посмотри на него, весь в песке, даже воды с собой нет…

— …может, бандит…

— …какой из него бандит, еле стоит на ногах…

Мужчина опустил ружьё. Не полностью, но достаточно, чтобы оно больше не целилось Даваа в голову.

— Машина где?

— К югу отсюда, — Даваа махнул рукой в случайном направлении. — Километров двадцать, может больше. Я шёл на огонь вашего костра.

— Двадцать километров пешком по пустыне ночью без воды? — Скептицизм в голосе был очевиден. — Ты либо очень глупый, либо очень упрямый.

— Третий вариант: очень отчаянный, — ответил Даваа, и это было чистой правдой.

Старая женщина шагнула вперёд, оттолкнув мужчину с ружьём. Она была маленькой, сухонькой, с лицом, изборождённым морщинами как карта прожитой жизни. Но глаза были острыми, оценивающими.

— Нарантуяа, он может быть опасен, — начал мужчина.

— Опасен? — женщина фыркнула. — Болд, посмотри на него. Он еле дышит. Опасность только для себя самого. — Она повернулась к Даваа. — Ну, городской дурак, будешь стоять или войдёшь? Чай горячий, мясо есть. Только сначала отряхнись, песок в юрту не надо.

Даваа едва сдержал улыбку облегчения. Монгольское гостеприимство работало так, как описывала база данных.

Он последовал за Нарантуяа к большой юрте в центре лагеря. Внутри было удивительно уютно — войлочные стены держали тепло от металлической печи в центре. Ковры на полу. Простая деревянная мебель. Запах кипящего чая и варёного мяса.

Даваа осознал, что его тело реагирует на запах еды с неожиданной интенсивностью. Желудок сжался, посылая сигналы голода. Слюнные железы активировались. Инстинкты, заложенные в человеческую биологию миллионами лет эволюции, требовали питания.

— Садись, — Нарантуяа указала на низкую табуретку. — Баясгалан! Чай гостю!

Молодая женщина, лет двадцати пяти, появилась из тени юрты. Она была красивой по человеческим стандартам — Даваа отметил это чисто аналитически — с длинными чёрными волосами и настороженным взглядом.

— Мать, это неразумно. Мы не знаем его, — она говорила по-монгольски, но медленнее, осторожнее.

— Традиция есть традиция. Незнакомец у порога — гость от неба. Или ты забыла учения предков?

Баясгалан промолчала, но налила чай в пиалу и протянула Даваа. Пальцы их на мгновение соприкоснулись, и он почувствовал тепло её кожи. Странное ощущение — электрический импульс, прошедший не от датчика к процессору, а от нервного окончания к мозгу.

Прикосновение. Настоящее физическое прикосновение.

Он отпил чай. Горячо. Солоновато — они добавляли соль и масло, традиционный рецепт. Вкус был… интересным. Не приятным или неприятным, просто новым. Его народ не ел миллионы лет. Концепция вкуса была чисто теоретической.

— Ну, рассказывай, — Болд вошёл в юрту, всё ещё держа ружьё, но теперь оно висело на плече. — Что городской житель делает в пустыне без припасов?

Даваа сделал ещё глоток, выигрывая время на формулирование легенды.

— Я… работал в Улан-Баторе. На заводе. — Быстрая проверка базы данных. В Монголии было несколько промышленных предприятий. — Сборка электроники. Но завод закрылся. Денег не платили три месяца.

Болд кивнул. Судя по всему, это была знакомая история.

— Решил вернуться в родное село. На востоке, около Дорнода. Нанял водителя, старый грузовик. Посреди пустыни он сломался. Водитель сказал, что пойдёт за помощью, велел ждать. Я ждал день. Потом понял, что он не вернётся — наверное, просто бросил.

— Сволочь, — констатировала Нарантуяа. — Таких становится всё больше. Денег нет, совести тоже.

— Я решил идти сам. Взял бутылку воды, что была. Думал, до ближайшего посёлка недалеко. — Даваа изобразил горькую усмешку. — Ошибся. Вода кончилась сегодня утром. Шёл на удачу.

— И скатился с дюны прямо в Цэцэга, — добавила Нарантуяа с усмешкой. — Коза, наверное, до сих пор в шоке.

Молодой парень в углу юрты — подросток лет шестнадцати — хихикнул.

— Мама, я видел! Он летел как мешок с картошкой! Бум! — он изобразил столкновение жестами.

— Эрдэнэ, не груби гостю, — одёрнула его Баясгалан, но в её глазах мелькнула улыбка.

Даваа расслабился. Легенда прошла. Теперь главное — не сказать лишнего, не выдать себя незнанием очевидных вещей.

— Спасибо за гостеприимство, — он допил чай. — Я не хотел вас беспокоить. Если покажете направление до ближайшего села, я уйду утром.

— Утром? — Болд покачал головой. — До ближайшего посёлка два дня пути. Пешком. Ты и половину не пройдёшь без воды и еды.

— У меня нет денег, чтобы…

— Кто говорит про деньги? — Нарантуяа уже накладывала в миску варёное мясо. — Ешь. Отдохнёшь. Через три дня мы идём в Даланзадгад продавать скот. Подвезём.

Даланзадгад. Даваа быстро извлёк информацию из памяти. Город, административный центр аймака Умнёговь. Население около двадцати тысяч. Достаточно большой, чтобы затеряться, достаточно маленький, чтобы не привлечь излишнего внимания.

Идеально.

— Я… не знаю, как отблагодарить, — сказал он, и это была правда. Концепция долга существовала в его культуре, но в иных формах.

— Будешь помогать с животными, — просто ответил Болд. — Коз надо стеречь, воду носить. Поработаешь — заработаешь проезд.

Справедливо. Даваа кивнул.

Мясо было жёстким, жирным, с сильным привкусом, который его человеческие вкусовые рецепторы идентифицировали как “козлятину”. Желудок принял пищу с энтузиазмом, начав бурно переваривать. Даваа почувствовал прилив энергии — глюкоза поступала в кровь, клетки жадно хватали калории.

Интересно, отметил он. Биологические системы действительно эффективны в краткосрочной перспективе. Энергия из химических связей прямо в работу. Жаль только, что топливо кончается так быстро.

— Даваа, — Баясгалан внезапно заговорила, всё ещё наблюдая за ним с подозрением. — Ты говоришь странно. Не как восточники. Откуда ты на самом деле?

Проблема.

Даваа быстро прокрутил варианты. Его монгольский был идеален грамматически, но базировался на усреднённых данных из интернета. Он не учёл региональные акценты, местные диалекты.

— Мать моя была из Булгана, — он импровизировал. — Отец с востока. Я вырос, слушая два говора. Получилась… смесь.

— Хм, — Баясгалан не выглядела убеждённой, но промолчала.

Вошёл ещё один человек — мужчина средних лет с обветренным лицом и настороженными глазами.

— Это мой брат Ганбаатар, — представил Болд. — Ган, это Даваа. Городской, потерялся. Подвезём до Даланзадгада.

Ганбаатар молча кивнул, но взгляд его был оценивающим, холодным. Даваа узнал этот взгляд — подозрение, недоверие, готовность к опасности. Человек, переживший достаточно, чтобы не верить незнакомцам на слово.

Этот будет проблемой, отметил Даваа.

Но пока что он устал. Человеческое тело требовало отдыха — мышцы болели, нейроны мозга нуждались в цикле сна для консолидации памяти.

Нарантуяа указала на угол юрты, где лежала стопка войлочных одеял.

— Спи. Утром работа.

Даваа свернулся на импровизированной постели, укрывшись грубым, но тёплым одеялом. Огонь в печи потрескивал. Снаружи завывал ветер. Люди вокруг разговаривали тихими голосами, и постепенно звуки стали сливаться в белый шум.

Последнее, что он подумал перед тем, как мозг отключился в первый настоящий человеческий сон: Я сделал это. Первый контакт. Я среди них.

Теперь главное — не облажаться.

Даваа проснулся от того, что кто-то пинал его в бок. Не больно, но настойчиво.

— Вставай, городской, — голос Эрдэнэ звучал слишком бодро для того, что, судя по слабому свету, было раннее утро. — Козы не будут сами себя пасти.

Даваа открыл глаза и сразу понял, что человеческий организм имеет ещё один конструктивный недостаток: после сна он работал отвратительно. Мышцы были жёсткими. Суставы скрипели. Во рту был вкус, который база данных идентифицировала как “засохшая падаль”.

И нужно было в туалет. Срочно.

— Где… — он попытался сесть и застонал. Всё тело было одной большой болью. — Где уборная?

Эрдэнэ захохотал.

— Уборная! Он спрашивает про уборную! Эй, мама, городской не знает, как в пустыне!

Баясгалан высунула голову из соседней юрты.

— За дюной, — коротко бросила она. — Подальше от лагеря. И лопату возьми.

Лопату?

Реализация пришла с ужасом. Туалета не было. Вообще. Надо было… копать.

Двенадцать миллионов лет цивилизации. Победа над энтропией. Цифровое бессмертие. И вот я, копаю дыру в песке, чтобы справить нужду.

Даваа взял лопату и побрёл за дюну, сопровождаемый хихиканьем Эрдэнэ.

Процесс был… унизительным. Но биологически необходимым. Организм избавлялся от отходов с эффективностью, которую Даваа нашёл бы восхитительной, если бы не обстоятельства.

Когда он вернулся, лагерь уже бурлил активностью. Нарантуяа готовила завтрак — похоже, вчерашнее мясо, разогретое с луком. Болд и Ганбаатар проверяли фургоны. Баясгалан доила коз, извлекая молоко с практичной эффективностью.

— Даваа! — Эрдэнэ махнул рукой. — Иди сюда! Покажу, как воду носить.

Следующие три часа были образовательными. Даваа узнал, что:

1.Козы были упрямыми, вонючими и удивительно умными животными.

2.Носить воду в вёдрах на коромысле выглядело просто только пока не попробуешь.

3.Человеческая спина не предназначена для постоянных наклонов.

4.Эрдэнэ находил бесконечно забавным смотреть, как “городской дурак” пытается справиться с элементарными задачами.

Но Даваа учился. Быстро. Его цифровой процессор анализировал каждое движение, оптимизировал биомеханику, координацию. К концу второго часа он уже справлялся почти так же хорошо, как Эрдэнэ.

— Эй, — парень явно был удивлён. — Ты быстро учишься. Для городского.

— Мотивация, — выдохнул Даваа, опуская очередное ведро. — Когда альтернатива — умереть в пустыне, учишься быстро.

Солнце поднялось выше, и температура стала расти. Даваа почувствовал, как тело реагирует — расширяются сосуды, усиливается потоотделение. Система охлаждения работала, но требовала постоянного восполнения жидкости.

Ганбаатар материализовался рядом, бесшумно как призрак.

— Ты, — он указал на Даваа, — пойдёшь со мной. Проверим южный периметр. Волки иногда приходят.

Волки. Замечательно.

Даваа последовал за ним, мысленно проверяя защитные возможности своего тела. Усиленные кости могли выдержать укус. Рефлексы были быстрее человеческих. Но он явно не хотел демонстрировать сверхчеловеческие способности.

Они шли молча минут двадцать. Ганбаатар двигался с лёгкостью человека, знающего каждый камень в пустыне. Даваа пытался не отставать, чувствуя оценивающий взгляд на своей спине.

Наконец, Ганбаатар остановился на вершине низкого холма.

— Ты лжёшь, — сказал он без предисловий.

Даваа замер.

— Что?

— Про завод. Про машину. Всё это — ложь. — Ганбаатар развернулся, и в его глазах не было ни злости, ни угрозы. Только холодная уверенность. — Я видел многих. Беглецов, воров, людей с прошлым. Ты — другой. Ты не боишься. Не нервничаешь. Двигаешься странно, говоришь странно. Я не знаю, кто ты, но ты не простой городской дурак.

Проблема. Большая проблема.

Даваа быстро оценил варианты. Атаковать? Нет, слишком рискованно — исчезновение городского приведёт к вопросам. Убежать? Куда? Ближайший город в двух днях пути.

Оставался единственный вариант: частичная правда.

— Ты прав, — Даваа поднял руки в примирительном жесте. — Я лгу. Но не о том, о чём ты думаешь.

— Тогда о чём?

— Я не с востока. Я вообще… — как это сформулировать? — У меня проблемы с памятью. Серьёзные. Я помню язык, базовые вещи, но не помню, кто я, откуда, что было раньше. Проснулся три дня назад посреди пустыни. Ничего с собой, никаких документов. Пустота в голове.

Ганбаатар прищурился.

— Амнезия?

— Врачи так это называют, — кивнул Даваа. — Я придумал историю, потому что боялся, что меня сочтут… я не знаю. Сумасшедшим. Опасным.

— И почему я должен тебе верить?

— Потому что это объясняет всё странное во мне. Я двигаюсь неуклюже — заново учусь контролировать тело. Говорю странно — помню слова, но не помню, как ими пользоваться. Не знаю простых вещей — потому что память пуста.

Пауза. Ганбаатар смотрел на него долго, оценивающе.

— Покажи руки.

Даваа протянул руки. Ганбаатар изучил их, перевернул ладонями вверх.

— Нет мозолей. Кожа мягкая. Ты никогда не работал физически. — Он посмотрел в глаза Даваа. — Но и не выглядишь как богатый. Одежда дешёвая, тело не накачано. Кто ты был?

— Не знаю, — Даваа пожал плечами, и это была правда. — Может, учитель. Может, клерк. Может, преступник на бегу. Я не помню.

Ганбаатар молчал ещё с минуту, затем кивнул.

— Хорошо. Я ничего не скажу остальным. Нарантуяа добрая, но если узнает, что ты болен… она начнёт заботиться, лечить, тащить по врачам. Это замедлит нас.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не делаю это для тебя. Делаю для семьи. — Он повернулся и пошёл обратно. — И, Даваа? Если я пойму, что ты опасен для моих людей — я убью тебя. Просто. Без вопросов. Зарою в песке, и никто не найдёт. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Теперь пошли, нужно к обеду вернуться.

Они спускались с холма в молчании. Даваа чувствовал смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, легенда устояла — с поправкой. С другой — Ганбаатар был не дурак. Он будет наблюдать. Искать несостыковки.

Надо быть осторожнее. Намного осторожнее.

Следующие два дня прошли в рутине. Даваа работал, учился, адаптировался. Он помогал Эрдэнэ пасти коз — и узнал, что животные эти распознают хищников по запаху за километр. Помогал Баясгалан готовить — и открыл, что процесс превращения сырых ингредиентов в съедобное блюдо был формой химии, удивительно точной для примитивных условий.

Вечерами, когда все засыпали, он подключался к своему внутреннему процессору, обрабатывая накопленный опыт. Человеческое поведение было сложнее, чем казалось. Существовали невысказанные правила, тонкие социальные сигналы, целые слои коммуникации, происходящие через выражения лиц, тон голоса, язык тела.

Нарантуяа, например, командовала лагерем не через приказы, а через мягкие предложения и стратегически размещённые комментарии. Болд принимал решения только после того, как она их “предлагала”. Эрдэнэ постоянно шутил и дразнился — но это был способ установления доверия, не агрессия. Баясгалан держала дистанцию со всеми мужчинами — культурная норма, связанная с незамужним статусом.

Даваа впитывал это, каталогизировал, имитировал.

На третий день они собрали лагерь.

Процесс был быстрым, эффективным. Юрты разбирались за час — войлочные стены сворачивались, деревянный каркас укладывался на фургоны. Вещи упаковывались с практичностью, выработанной веками кочевой жизни.

— Даваа, бери это, — Эрдэнэ бросил ему моток верёвки. — Привяжи к той стороне фургона.

Даваа поймал верёвку и начал было вязать обычный узел, но остановился. Его пальцы, руководимые цифровым процессором, автоматически сформировали сложную конструкцию — узел, который его народ использовал на космических станциях миллион лет назад. Невероятно прочный, самозатягивающийся, но легко развязываемый при правильном усилии.

— Эй, какой это узел? — Эрдэнэ подошёл ближе, изучая. — Я такого не видел.

Ошибка. Глупая ошибка.

— Не знаю, как называется, — Даваа пожал плечами. — Просто… руки сами сделали. Наверное, мышечная память. До амнезии.

— Странная память, — пробормотал Эрдэнэ, но отошёл.

Даваа мысленно ругнул себя. Надо было быть осторожнее. Человеческие навыки и инопланетные знания не должны были смешиваться так очевидно.

Караван двинулся в путь к полудню. Два фургона, запряжённых выносливыми низкорослыми лошадьми. Стадо коз следовало сзади, подгоняемое Эрдэнэ и Даваа. Болд вёл передний фургон, Ганбаатар — второй. Нарантуяа и Баясгалан сидели в первом, укрытые от солнца.

Пустыня тянулась во все стороны — бесконечная, гипнотическая в своём однообразии. Дюны сменялись каменистыми равнинами. Редкие кустарники цеплялись за жизнь там, где под поверхностью была влага.

Даваа шёл и размышлял.

Его план требовал корректировки. Изначально он думал просто использовать человечество как ресурс — добыть материалы, построить то, что нужно, улететь. Но теперь, проведя дни среди этих существ, он понял: всё сложнее.

Люди были не просто примитивными биологическими формами. Они были… личностями. У Нарантуяа была мудрость, накопленная десятилетиями жизни в суровых условиях. Эрдэнэ обладал любопытством и юмором, который делал даже тяжёлую работу терпимой. Баясгалан — осторожная, но добрая, защищающая семью.

Они были настоящими. Так же настоящими, как его собственный народ когда-то был.

Но это не меняет ситуации, напомнил он себе. Я не могу позволить себе сентиментальность. Выживание превыше всего.

— Эй, мечтатель! — окрик Эрдэнэ вернул его в реальность. — Козы разбредаются! Левый фланг!

Даваа побежал, подгоняя отбившихся животных обратно к стаду. Физическая активность была утомительной, но в ней было что-то… медитативное. Простота цели. Ясность действия.

К вечеру они разбили временный лагерь около скалистого выступа, дающего защиту от ветра. Одну юрту подняли — для ночёвки всех вместе. Костёр разгорелся. Ужин готовился.

Даваа сидел чуть в стороне, наблюдая за звёздами. Они были другими здесь — созвездия, которые человечество видело тысячелетиями, но которые были чужими для существа с другого края галактики.

— О чём думаешь? — Баясгалан присела рядом, протягивая пиалу с чаем.

— О звёздах, — ответил он честно. — О том, что где-то там могут быть другие миры. Другие… люди.

— Веришь в инопланетян? — в её голосе была улыбка.

— Вселенная слишком большая, чтобы мы были одни, — Даваа отпил чай. — Статистически, должны существовать тысячи, миллионы цивилизаций.

— И что бы ты сделал, если бы встретил инопланетянина?

Вопрос застал его врасплох. Он повернулся, встретил её взгляд.

— Наверное, попытался бы понять его. Узнать, откуда он, что пережил, что потерял. — Пауза. — А ты?

— Я бы спросила, почему он прилетел сюда. В нашу маленькую пустыню, на нашу маленькую планету. — Она улыбнулась. — И предложила бы чай. Традиция есть традиция, даже для гостей из космоса.

Даваа рассмеялся. Настоящий, неподдельный смех — и осознал с удивлением, что чувствует что-то похожее на… радость? Эндорфины, выбрасываемые в кровь. Биологическая реакция на социальное взаимодействие.

Но также что-то большее. Резонанс между двумя разумами, понимание, связь.

Опасно, предупредил его внутренний голос. Ты начинаешь привязываться. Это усложнит всё.

Но он не отстранился.

— Баясгалан, — позвал Болд от костра. — Помоги матери с ужином!

Она встала, но задержалась на мгновение.

— Даваа… я не знаю, что с тобой случилось. Что ты потерял, забыв прошлое. Но знай — ты не один. Здесь, в пустыне, мы заботимся друг о друге. Потому что иначе не выжить.

Она ушла, оставив его наедине с мыслями.

Не один.

Какая ирония. Он был самым одиноким существом во вселенной — последний представитель мёртвой цивилизации, застрявший на чужой планете. И вот эта женщина, знающая его три дня, говорит, что он не один.

Даваа смотрел на звёзды и впервые задумался: а что, если план изменить? Не просто использовать этот мир и улететь. А… остаться? Стать частью его?

Нет, решил он твёрдо. Я не принадлежу этому месту. Я должен найти путь домой. Или хотя бы к звёздам.

Но сомнение уже закралось. Маленькое, почти неощутимое. Но оно было.

Даланзадгад встретил их пылью, жарой и хаосом рынка.

Город был небольшим по меркам цивилизации — несколько тысяч зданий, в основном одноэтажных. Асфальтированные дороги в центре, грунтовые на окраинах. Советская архитектура смешивалась с традиционными постройками и современными уродливыми коробками из бетона.

Но для Даваа это было откровением.

Электричество. Водопровод. Автомобили — примитивные машины на двигателях внутреннего сгорания, но всё же чудо инженерии. Мобильные телефоны в руках прохожих — связь на расстоянии, пусть и через радиоволны вместо квантовой запутанности.

Цивилизация. Настоящая, работающая, развивающаяся цивилизация.

Караван остановился на окраине, около рынка скота. Болд и Ганбаатар начали торговаться с перекупщиками — быстрый, резкий обмен на монгольском, сопровождаемый жестами и спорами о цене.

Даваа стоял в стороне, впитывая информацию. Его процессор работал на полную мощность, анализируя всё: потоки людей, их одежду, поведение, социальные взаимодействия. Он видел класс — богатые и бедные различались не только по одежде, но по осанке, по уверенности движений. Видел коррупцию — полицейский, получающий конверт от торговца. Видел технологию — ветхую электростанцию на горизонте, линии электропередач, спутниковые антенны на крышах.

Точка входа, думал он. Отсюда я начну.

— Даваа! — Нарантуяа махнула рукой. — Иди сюда!

Он подошёл. Старая женщина протянула ему пачку потрёпанных купюр — монгольские тугрики.

— Это твоя доля. За работу.

Даваа посмотрел на деньги. Около десяти тысяч тугриков — эквивалент трёх долларов по курсу, который он помнил из сети. Смешная сумма. Но для начала достаточно.

— Спасибо. За всё.

— Куда теперь пойдёшь? — спросил Болд, подходя. Сделка, видимо, завершилась успешно.

— Не знаю, — Даваа честно пожал плечами. — Попробую найти работу здесь. Может, память вернётся.

— Если нет — возвращайся в пустыню, — предложила Нарантуяа. — Мы через полгода снова будем здесь. Примем в семью, если захочешь.

Предложение было искренним. Даваа почувствовал странную стеснённость в груди — эмоция, которую его биологический мозг идентифицировал как… благодарность? Вина?

— Спасибо, — повторил он. — Я… подумаю.

Эрдэнэ обнял его по-братски, хлопнув по спине.

— Не умри, городской дурак. Ты только начал учиться быть полезным.

Баясгалан подошла последней. Она протянула свёрток — в ткани было завёрнуто несколько лепёшек и сушёное мясо.

— Еда. На первое время.

Их руки снова соприкоснулись. На мгновение дольше, чем необходимо.

— Береги себя, Даваа. И если память вернётся — приходи, расскажи, кем ты был.

— Обещаю.

Ложь. Красивая, необходимая ложь.

Караван уехал, оставив его одного на пыльной улице города Даланзадгад, с десятью тысячами тугриков в кармане и планом завоевания мира в голове.

Даваа улыбнулся.

Теперь начинается настоящая игра.

Первым делом ему нужна была информация. Он нашёл небольшое кафе с объявлением “Бесплатный Вай-Фай” на двери — концепция беспроводного интернета, доступного публично. Удивительно доверчивая практика.

Внутри пахло жареным мясом и дешёвым кофе. За столиками сидели несколько человек, уткнувшись в ноутбуки и телефоны. Даваа заказал самое дешёвое — чай за тысячу тугриков — и сел в углу.

Его цифровой процессор автоматически обнаружил беспроводную сеть. Защита была смехотворной — пароль типа “12345678”. Он подключился через внутренний приёмопередатчик, встроенный в его мозг.

И погрузился в поток данных.

Сеть здесь была медленной, нестабильной. Но она была. Даваа начал методично собирать информацию:

Экономика Монголии: Основа — добыча полезных ископаемых. Медь, золото, редкоземельные металлы. Крупнейшие месторождения контролировались иностранными корпорациями — в основном китайскими и западными. Местная экономика зависела от экспорта в Китай.

Политика: Демократия с высоким уровнем коррупции. Власть концентрировалась в руках нескольких семейных кланов и бизнес-групп. Выборы проходили регулярно, но результаты часто оспаривались.

Технологическая инфраструктура: Отсталая. Интернет медленный, покрытие неравномерное. Электросеть ненадёжная. Производство почти отсутствовало — всё импортировалось.

Идеальная цель, оценил Даваа. Достаточно ресурсов, чтобы быть полезной. Достаточно слаба, чтобы её можно было направлять.

Но сначала ему нужна была легальная идентичность.

Он залез в базы данных монгольского правительства. Защита была… ну, её практически не было. Файрволы уровня двадцатилетней давности. Пароли, хранящиеся в открытом тексте. Системы, не обновлявшиеся годами.

Даваа создал себе человека.

Даваа Батбаяр. Родился в 1995 году в сомоне Дорноговь. Родители умерли (что объясняло отсутствие родственников). Учился в Улан-Баторе (что объясняло “городской” лоск). Документы в порядке: свидетельство о рождении, паспорт, даже налоговая история — скромная, ничем не примечательная.

Всё это появилось в государственных базах за тридцать минут работы.

Физический документ был сложнее. Но Даваа обнаружил, что в Даланзадгаде работает офис выдачи паспортов. И что их система была подключена к той же незащищённой сети.

На следующий день он пришёл в офис.

— Я потерял паспорт, — объяснил он скучающему чиновнику. — Нужен дубликат.

— Имя?

— Даваа Батбаяр.

Чиновник ввёл данные в компьютер. Пауза. Его брови поползли вверх.

— Хм. Всё в системе. Фотография… — он посмотрел на экран, затем на Даваа. — Похож. Хотя качество плохое.

Конечно похож. Даваа сам загрузил её час назад, сделав селфи на камеру наблюдения в кафе и отредактировав до нужного уровня размытости.

— Пошлина — пятнадцать тысяч тугриков.

Проблема. У Даваа было только десять.

— Я… могу заплатить десять сейчас, остальное завтра? — он попытался изобразить отчаяние. — У меня украли кошелёк вместе с паспортом. Я не могу устроиться на работу без документов, не могу заработать без работы…

Чиновник вздохнул. Посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось десять минут.

— Ладно. Десять хватит. Приходи через три дня.

Коррупция и лень, отметил Даваа. Лучшие друзья авантюриста.

Три дня он провёл, изучая город. Нашёл дешёвую комнату в общежитии — тысяча тугриков за ночь. Зарабатывал мелкими подработками: грузил ящики на рынке, помогал ремонтировать компьютер в интернет-кафе (что дало доступ к более стабильной сети), даже подрабатывал переводчиком для китайского торговца, который не говорил по-монгольски.

Его знание языков было безупречным — процессор хранил грамматику и словари сотен человеческих языков, загруженных из интернета.

Китаец был впечатлён.

— Где ты учил путунхуа? — спросил он. — Акцент почти идеальный.

— Интернет, — соврал Даваа. — Много практики.

— У меня есть друг в Улан-Баторе. Ему нужен помощник со знанием языков. Платит хорошо. Дам контакт.

Связи. Они формировались. Медленно, по одной за раз. Но это был прогресс.

На третий день Даваа получил свой паспорт. Настоящий физический документ с его фотографией, отпечатками пальцев (которые он синтезировал под нужный узор), голографическими защитными знаками.

Он был официально гражданином Монголии.

Первый шаг выполнен. Теперь — дальше.

Даваа стоял на пыльной улице города Даланзадгад, держа в руках паспорт, и смотрел на север, туда, где за горизонтом лежал Улан-Батор — столица, центр силы, место, где решения принимались, где деньги текли, где технологии концентрировались.

Там он построит свою империю.

Там он найдёт способ вернуться к звёздам.

Или умрёт, пытаясь.

Но смерть больше не пугала его. Он уже пережил конец своего мира. Всё остальное было просто… деталями.

Даваа улыбнулся — человеческая улыбка, которую он научился делать убедительно — и пошёл вперёд, в свою новую жизнь.