ПРОЛОГ. Последний щебет


Я помню, как мой отец, орнитолог, говорил: «Птицы — это последние динозавры. Они помнят то, что мы забыли». Я смеялся тогда. Сейчас я не смеюсь.


Это началось с птиц. Все думали, что они умирают. Но они не умирали. Они просто... доставляли. Как почтальоны. В их щебете, в их полёте, в самом воздухе, что они рассекали крыльями, был зашит код нашего уничтожения.


Я видел, как мой сосед, мистер Танака, кормил голубей. Через шесть часов он безжалостно рвал зубами тело своей жены.


Весь этот ад укладывается в шесть часов. За это время можно посмотреть три фильма, доехать до другого города, родить ребёнка... или превратиться в монстра. Шесть часов — это новый рубеж человечности.


И теперь мы бежим. Но куда бежать от неба? От воздуха? От самих себя? Аэропорт... это насмешка. Мы пытаемся убежать от птиц на самолёте — их стальном подобии. Мы просто спешим на встречу с судьбой, которая уже ждёт нас в облаках.


Это не конец света. Это конец нас. А мир... мир будет принадлежать им. Последним динозаврам. И, возможно, это справедливо


КНИГА 1


Глава 1. Точка невозврата


Путь в ад часто начинается с единственной, самой разумной цели — спастись.


Воздух в терминале был густым и тяжёлым, словно его отлили из расплавленного страха. Он не просто пах — он был субстанцией, вязкой и плотной, в которой смешались дыхание тысяч глоток, аромат дорогих духов, перебитый кислым душком паники, и неумолимая нота чего-то чужого, металлического, принесённого извне. Этот воздух было трудно не только вдыхать — им было трудно жить. Он давил на веки, заставлял сердце биться неровно и гулко, как барабан в заглохшем зале.


Оглушающий гул толпы не был простым шумом. Это был единый, низкочастотный стон, рождавшийся где-то в самом основании мира. В нём тонули отдельные крики, сливаясь в первобытный хорал отчаяния. В этом живом, бурлящем море Химари была одиноким островком, пытающимся укрыть от бури самое хрупкое — маленькую Юри, прижавшуюся к ней. Девочка не плакала. Она затихла, уйдя в себя глубоко, как устрица в раковину, но её тельце выдавало её — оно вибрировало мелкой, неумолимой дрожью, словно от внутреннего холода.


«Держись, солнышко, держись», — шептала Химари, и её слова были крошечным бумажным корабликом, который тут же тонул в океане всеобщего хаоса. Её взгляд, остекленевший от ужаса, скользил по искажённым лицам, и он поймал момент, который отпечатался на сетчатке навсегда. У выхода к гейту B14 мужчина в дорогом, но безнадёжно помятом костюме, с лицом, похожим на ритуальную маску из белого мрамора, беззвучно оттолкнул женщину, цеплявшуюся за его рукав. В его движении не было злобы. Была лишь холодная, безжизненная целесообразность. Женщина, не издав ни звука, осела на пол, и её фигура, маленькая и беспомощная, мгновенно исчезла в бурлящем потоке тел, словно её и не было. Химари инстинктивно прикрыла ладонью глаза Юри, пытаясь отгородить её от этой истины: мир сбросил свои покровы, обнажив голый, бездушный механизм выживания.


Их единственной нитью к спасению был рейс AL-214 — последний лайнер у выхода C5. Его двигатели, издавая хриплый, надсадный рёв, были единственной музыкой, в которой ещё слышался намёк на порядок. Но добраться до него казалось невозможным. Путь преграждала стена из людей — не отдельных личностей, а единого организма, спаянного единым, слепым инстинктом.


И тогда мир замер.


Гул их самолёта перекрыл другой звук — нарастающий, пронзительный вой рейса JL-815, который срывался с соседней полосы, неестественно тяжёлый и неустойчивый. На его шасси, в стальных объятиях, виднелись тёмные силуэты — последние отчаявшиеся. Он оторвался от земли, и его левое крыло сразу же накренилось вниз, будто невидимая тяжесть давила на него. Он продержался в багровом, неестественном небе всего тридцать секунд — тридцать вечных сердечных сокращений. Химари, не в силах отвести взгляд, смотрела, как он описывает в воздухе медленную, почти изящную дугу, а затем его нос клюнул вниз, и он рухнул в ангар на краю поля.


Сначала родилась вспышка — ослепительно-белая, короткая, затем — огненный шар, медленный и величавый, увенчанный чёрным, клубящимся цветком дыма. И лишь потом донёсся звук. Не грохот, а глухой, сокрушающий душу удар, который прошёл не через уши, а через кости, заставив содрогнуться пол под ногами. Последние стёкла в арочных сводах терминала высыпались вниз с печальным, нежным звоном, похожим на слёзы.


Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, звенящая. Она была страшнее любого гула. В этой внезапной немоте чей-то одинокий, сдавленный всхлип прозвучал как признание в полном поражении. И этого хватило.


Надежда, последний оплот, обратилась в пепел в том далёком пламени. Теперь рейс AL-214 был не просто самолётом. Он был последним зыбким миражом в пустыне безумия, и за него были готовы отдать душу.


Толпа у трапа перестала быть человеческой. Она стала колышущейся, единой массой, где локти, спины и выпученные глаза слились в один узор. Химари, улучив миг, когда два тела сцепились в немой борьбе, рванула вперёд, прикрывая Юри.


«Ребенка! Пропустите, там ребенок!» — её голос был чужим, сорванным шепотом, потерянным в общем гуле.


Их втолкнули внутрь волной — бездумно, случайно, как щепки. Они рухнули в узкий проход между креслами, на холодный пол. От резкого толчка Юри наконец закричала — тонко, пронзительно, и этот звук, чистый и незащищённый, прорезал спёртый воздух салона, как лезвие.


«Мест нет! Пристегнитесь!» — голос стюарда у двери был срывающимся, истеричным. Он изо всех сил упирался в тяжелую дверь, но снаружи в неё упирались десятки ладоней, прилипших к иллюминатору, как бабочки к стеклу.


И тогда толпа у трапа расступилась. Не от страха, а от некоего безмолвного признания иной, высшей силы. Из неё, как тень из стены, вышел мужчина в черном. Его костюм был безупречен, а лицо — абсолютно спокойно. В его руке лежал пистолет — не как угроза, а как аргумент, холодный и неоспоримый.


Он приставил ствол ко лбу стюарда.

—Открой, — его голос был тихим, ровным и безразличным. В нём не было ни гнева, ни страсти. Лишь констатация. — Или твоя смерть будет следующей. Она ничего не изменит.


Стюард, беззвучно рыдая, отступил. Дверь открылась, впустив последний вздох отчаяния снаружи. Мужчина в черном переступил порог, отстранив стюарда лёгким, почти небрежным движением. Дверь захлопнулась с финальным, безжалостным щелчком. Звуком, который разделил мир на «до» и «после».


Самолет тут же рванул с места, подхваченный неведомой силой. Химари, прижимая к себе дрожащую Юри, смотрела в спину мужчины, который невозмутимо шёл по салону, как будто шёл по пустой улице. Он был олицетворением нового порядка — холодного, безэмоционального, беспощадного. Она сидела на полу, в тесноте, пропитанной чужим страхом. Они улетали. Но куда? В отравленное небо, навстречу неведомому. А в салоне, среди спасшихся, теперь находился тот, кто принёс с собой новый, бездушный закон. И её единственной опорой в этом рушащемся мире была маленькая, хрупкая девочка, чьё будущее висело на тончайшей, невидимой нити.


Глава 2. Последний день прекрасной эпохи


Рай не заканчивается внезапно. Он медленно истекает кровью, пока ты не осознаешь, что уже давно в аду.


Всего десятью часами ранее мир был соткан из света и хрупкой красоты. Солнце, ещё не достигшее зенита, играло в полупрозрачных лепестках сакуры, отбрасывая на землю кружевные, шевелящиеся тени. Воздух в новом парке «Намба» был свеж и сладок, пах влажной землёй, травой и тонким ароматом цветущих вишен. Казалось, сама весна вздыхала полной грудью. На стильной лавочке из светлого, полированного дерева, словно в рекламном ролике о беспечной жизни, сидели Акира и Химари, наслаждаясь короткой передышкой между встречами — драгоценными минутами, украденными у стремительного ритма Осаки.

«Вкусно», — сказала Химари, с наслаждением доедая последнюю хрустящую крошку сэнбэй. Её пальцы, лежавшие на коленях, нервно и незаметно для посторонних мяли складки короткой юбки — вечный, знакомый Акире признак её лёгкого, фонового беспокойства, будто она даже в покое была готова сорваться с места.


«Говорил же, в той лавке лучшие рисовые крекеры в городе», — улыбнулся Акира, и в его глазах светилась тихая, мужская гордость от того, что он смог её порадовать.


В этот самый миг над их головами с внезапным шуршащим шумом, похожим на рассыпающиеся бисер, пронеслась стая воробьёв, сорвавшаяся с ветвей цветущей сакуры. Акира невольно проследил за ними взглядом, щурясь от яркого солнца. И тогда его плечи внезапно содрогнулись от короткого, сухого, лающего кашля. Звук был резким и неуместным, словно трещина на идеальной глазури.


«Всё хорошо?» — мгновенно наклонилась к нему Химари, её брови сдвинулись в лёгкой складке беспокойства.


Акира откашлялся, проводя тыльной стороной ладони по губам. «Ничего особенного. Наверное, аллергия. На это дурацкое цветение». Его голос снова был ровным, но в воздухе на секунду повисло что-то невысказанное.


«Нам уже пора, Акира-кун», — мягко, но настойчиво напомнила она, снова бросив взгляд на циферблат часов. «Перерыв заканчивается. Мацумото-сан убьёт нас, если мы опоздаем на брифинг даже на минуту».


Они встали и быстрым, деловым шагом направились вниз по аллее, уходя от безмятежности парка к холодному, сияющему стеклянному фасаду штаб-квартиры корпорации «Ишида Индастриз», который возвышался словно монумент порядку и эффективности.


Офисное пространство с открытой планировкой гудело ровным, убаюкивающим гудением — симфонией клавиатур, приглушённых телефонных звонков и невнятных деловых бесед. Воздух был стерилен и кондиционирован. Внезапно этот отлаженный фон нарушил странный, хриплый звук. Не крик и не кашель, а скорее болезненная попытка вдохнуть сквозь плотно сжатое, непослушное горло.


Химари оторвала взгляд от светящегося монитора. В дальнем углу, за изолированным стеклянным столом, сидел её коллега, Кэнта. Он был новичком, тихим и замкнутым, почти тенью. Сейчас он сидел, сгорбившись, его некогда прямая спина судорожно вздымалась с каждым коротким, затруднённым вдохом.


«С ним что-то не так», — прошептала Химари, больше себе, чем кому-либо.


Она подошла к его столу, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не привлекать внимания остальных, погруженных в работу.

«Кэнта-сан, вам нужна помощь? Может, принести воды?» — её голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине, наступившей после того хрипа.


Мужчина медленно, с неимоверным усилием поднял на неё взгляд. Химари почувствовала, как холодная волна прокатилась по её спине. Его лицо было неузнаваемым — землисто-бледным, покрытым мелкими каплями липкой испарины, которая отбрасывала блики под светом неоновых ламп. Но самое ужасное были его глаза: они были воспалёнными, ярко-алыми, будто кто-то вылил за веки багровую тушь, и склеры почти полностью утонули в этом кровавом тумане.


«Кажется... я заболел», — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет камней. Он провёл рукой под носом, и Химари с ужасом увидела, что его пальцы испачканы алыми, густыми потеками, резко контрастирующими с бледностью его кожи.


«Я... я сейчас принесу салфеток!» — испуганно бросила она, инстинктивно отшатываясь, и уже готова была рвануть к кулеру.


«Не надо беспокоиться... наверное, просто переутомился...» — его шёпот был слабым, прерывистым, и в нём слышалась не столько надежда, сколько мольба оставить его в покое.


И в этот самый момент, словно разрывая тонкую плёнку нормальности, с улицы донёсся сначала отдалённый, нарастающий гул, похожий на рёв приближающегося шторма. Он быстро перерос в оглушительный, диссонирующий гам — панические крики, разрывающие воздух сирены скорой и полиции, и... отчётливые, сухие щелчки выстрелов.


Сотрудники как по невидимой команде разом подняли головы и рванули к огромным панорамным окнам, из которых открывался вид на главный проспект. То, что они увидели, не укладывалось в рамки привычной реальности. Это была не просто давка. Это было зрелище, вырванное из кошмара.


Внизу, по безупречному асфальту, бежала обезумевшая, единая масса людей. Они не просто спешили — они метались, сшибали друг друга, и их лица, искажённые гримасами чистого, животного ужаса, были обращены назад, в сторону невидимой угрозы. Кто-то падал, и его тут же поглощала эта бегущая река. Какой-то мужчина, споткнувшись, пополз по асфальту. К нему подбежал другой, замер на секунду, заглянув ему в лицо, и затем, с лицом, искажённым отвращением и паникой, рванул прочь с удвоенной скоростью, будто увидел саму смерть. Сзади, лавируя между людьми, мчались полицейские на мини-мотоциклах. Но они стреляли не в толпу, а сквозь неё — в кого-то невидимого, кто был позади, чьё присутствие ощущалось лишь по этой волне всепоглощающего страха.


Офис погрузился в гробовую, давящую тишину, нарушаемую лишь тяжёлыми, хриплыми вздохами Кэнты в углу. Идеальный, стерильный мир за стеклом треснул с оглушительным грохотом. И все понимали — эта трещина, широкая и бездонная, уже бежала по коридорам, подбираясь к их дверям. Последний вдох старой жизни был сделан. Следующий будет принадлежать хаосу.


Глава 3. Чужой код


Сознание — это программа. А любая программа уязвима перед вирусом, написанным более продвинутым разработчиком.


Воздух в стерильном святилище науки, Центре контроля заболеваний, был тяжелым и неподвижным, словно в склепе. Его выхоленная чистота, пропахшая озоном и едкими дезинфектантами, была теперь отравлена другим, неуловимым химическим соединением — запахом неподдельного, животного страха, который просачивался сквозь кожу и респираторы. За толстой прозрачной перегородкой из акрилового стекла, в герметичном изоляторе, двигались три живых кошмара, три артефакта нового мира.


Первый, бывший дорожный рабочий с телом борца сумо, с размаху, с тупой и неумолимой силой, бился головой в непробиваемую преграду. Глухой, ритмичный стук — тук-тук-тук — отдавался в костях наблюдателей, словно зловещий метроном, отсчитывающий последние секунды старого человечества. По заляпанному кровью и волосам стеклу уже стекали густые, алые дорожки, рисующие абстрактный узор собственного уничтожения.


Второй, мужчина в лохмотьях некогда дорогого костюма, застыл в центре камеры, издавая низкое, булькающее хрипение, похожее на работу сломанного мотора. Его левая рука была вывернута в плечевом суставе под физиологически невозможным углом, болтаясь, как плеть, но он, казалось, не просто не чувствовал боли — он был абсолютно невесомым для нее.


А в углу, в самой тени, сидела третья. Девочка-школьница в бело-голубой униформе, залитой багровыми подтеками. Она не металась и не билась в конвульсиях. Она просто сидела, скрючившись, уставившись в пустоту перед собой, и... улыбалась. Улыбка была неестественно широкой, растягивающей губы в жутковатой гримасе, обнажающей сцепленные в оскале зубы. И она была абсолютно, вселенски пустой, лишенной хоть капли смысла или эмоции.


— Данные однозначны, — голос доктора Айко Сато был сухим и простуженным от бессонных ночей и перегруза кофеина. Она не отрывала воспаленного взгляда от монитора, где в танце крутились трехмерные модели чужеродных белковых структур, напоминающие ядовитые цветы. — Это не вирус. И даже не прион в классическом понимании. Это... инженерный гибрид. Целенаправленно созданный биологический ключ. Он не реплицируется в крови или слюне. Его среда — нервная ткань.


— Но как тогда объяснить скорость распространения? — Доктор Кэнтаро Ямада, обычно невозмутимый, резко отодвинулся от окуляра электронного микроскопа. — Мы не находим следов активного патогена в образцах воздуха, взятых непосредственно из этого бокса! Они не заразны при прямом контакте!


— Потому что источник не здесь! — Доктор Юки Оширо, самый молодой и потому еще не научившийся скрывать панику, нервно теребил в пальцах дорогую титановую ручку. — Споры! Микроскопические споры, заключенные в липидную оболочку! Их разносят птицы! Мы отследили все первичные вспышки — они с математической точностью повторяют миграционные пути городских голубей и воробьев! Люди вдыхают их, патоген по обонятельным нервам поднимается прямиком в мозг и...


производит перезапись.


— Перезапись? — Ямада фыркнул, но в его глазах читалась та же нарастающая тревога. — Выражайся точнее, Юки! Мы не в дешевом научно-фантастическом сериале!


— Он целенаправленно уничтожает неокортекс и гиппокамп! — вмешалась Айко, ударив ладонью по столешнице, отчего зазвенели пробирки. — Он стирает личность, память, эмпатию, инстинкт самосохранения! Оставляет только базовые, рептильные отделы, отвечающие за немотивированную агрессию и базовые двигательные функции! Они не зомби, Кэнтаро. Они... исполняют программу. Одна команда: «Уничтожить».


ТУК-ТУК-ТУК.


Стук головы о стекло становился все навязчивее, почти мелодичным. Теперь в такт ему пульсировала височная артерия у доктора Танаки. Кость черепа рабочего уже обнажилась, белея сквозь кровавое месиво на его лбу.


— Значит, они не представляют классической эпидемиологической угрозы, как чума или грипп, — подвел итог руководитель, доктор Макото Танака. Его лицо было пепельно-серым. — Они представляют угрозу, как пуля. Каждая зараженная особь — это пуля, выпущенная кем-то в толпу. Холодное, точечное оружие.


В этот момент навязчивый, ритмичный стук внезапно прекратился. Воцарилась тишина, звенящая и куда более пугающая. Все ученые, как по команде, повернулись к стеклу.


Рабочий, истекающий кровью, замер, его стеклянный, ни на чем не сфокусированный взгляд был устремлен в пустоту. И тогда девочка-школьница в углу медленно, с почти механической плавностью, подняла голову. Ее пустая, застывшая улыбка теперь была направлена прямо на него.


С тихим, кошачьим шипением, больше похожим на свист выходящего пара, она сорвалась с места. Не с криком ярости, а с леденящим душу, беззвучным смешком, идущим из самой глотки. Она впилась зубами в мышечную ткань его неподвижного плеча. Раздался влажный, рвущий звук, похожий на раздирание мокрой ткани. Девочка откинула голову, и клок плоти повис у нее в оскаленных зубах. Из ее окровавленного, растянутого в улыбке рта продолжал доноситься тот же сухой, сумасшедший смех. Рабочий даже не дрогнул, не издал звука. Он лишь медленно, с запаздыванием, повернул голову к новому источнику раздражения, к этой твари, пожирающей его плоть.


В лаборатории повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжелым дыханием самих ученых. Звук их собственных сердец казался оглушительным.


— Боже правый... — выдохнул Юки, его лицо позеленело, и он инстинктивно прикрыл рот ладонью.


Айко Сато медленно, как автомат, поднялась из-за стола, не отрывая шокированного, широко раскрытого взгляда от сцены немого каннибализма.

—Они... атакуют друг друга, — прошептала она, и в ее голосе было нечто большее, чем ужас. Было прозрение. — Они не различают «свой-чужой». Они атакуют любое движение, любой звук, любую жизнь. Это не просто биологическое оружие... Это идеальное. Абсолютное. Оно не просто убивает здоровых. Оно уничтожает всё живое, включая себе подобных. Это... машина для тотального очищения. Экватор.


Внезапно хрипящий мужчина с вывернутой рукой, до этого стоявший столбом, рванулся к девочке с низким рыком. Она встретила его тем же оскалом и тем же беззвучным, ужасающим смехом.


Доктор Танака медленно, словно его кости внезапно стали свинцовыми, опустился на стул. Зрение его затуманилось.

—Значит, это и есть финальная стадия, — его голос был глух и безнадежен. — Не чума. Не зомби-апокалипсис. Это... карантин, запущенный самой природой. Или тем, кто взял на себя ее функции. И мы... мы — цель.


Глава 4. Хлопок и тишина


Звук апокалипсиса — не рёв чудовищ, а короткие, деловитые хлопки, ставящие точку в человеческих историях


Торговый центр, этот некогда сияющий храм беззаботного потребления, где воздух был пропитан ароматами кофе и дорогой парфюмерии теперь был филиалом ада, вывернутым наизнанку. В полумраке, среди разбросанных манекенов и опрокинутых киосков, носились тени. Существа, еще недавно бывшие людьми, двигались с какой-то насекомообразной, судорожной ловкостью, и из их глоток вырывались нечеловеческие, щелкающие звуки, похожие на ломку сухих веток.


В центре этого хаоса, возле некогда величественного фонтана, где теперь плескалась мутная, розоватая от крови вода, стояла одинокая фигурка. Маленькая девочка в ярком платьице, словно сошедшая с рекламного билборда о счастливом детстве. Она не плакала. Она смотрела на свою мать, которая билась в агонии на холодном кафеле.


«Мама?» — прошептала она, и ее тоненький голосок был похож на звон разбитого стеклышка, совершенно потерянный в общем гуле.


Женщина была в предсмертных судорогах. Темные пряди волос прилипли к ее липкому от пота и слез лицу. Ее глаза, налитые багровыми прожилками, с неимоверным усилием поймали взгляд дочери. В них на секунду вспыхнула последняя искра осознания, жуткая и безмерно горькая.

—Юри... беги... — выдохнула она, и каждый звук давался ей невыразимой мукой. — Проси... помощи...


Но ноги девочки будто вросли в пол. Она была парализована, превращена в живой памятник собственному ужасу.


Химари, которую толпа несла вниз по остановившемуся эскалатору, увидела эту сцену выхваченным кусочком реальности — островок абсолютной беспомощности в море всеобщей паники. Без единой мысли, повинуясь лишь глубинному инстинкту, она рванула в сторону, перепрыгивая через ступеньки и тела, и в последний момент, словно подхватывая падающую бабочку, прижала к себе маленькую Юри.


— Нет! Мама! Мама! — завопила девочка, и ее крик был таким пронзительным, что на мгновение перекрыл все остальные звуки. Она вырывалась, ее маленькие кулачки били Химари по плечам, по лицу.


— Тихо, тихо, всё будет хорошо, — лгала Химари сквозь стиснутые зубы. Она развернулась и, прижимая к себе бьющееся тельце, дала толпе вынести себя обратно, к спасительному выходу.


Улица ослепила их резким дневным светом. Идиллическая картина весеннего дня контрастировала с кошмаром, который они покинули. Но здесь их ждал иной порядок — жесткий и безличный. Четкое полицейское оцепление. Бойцы в черной форме, с лицами, скрытыми шлемами и противогазами, выстроились в непроницаемую стену. Стволы автоматов смотрели не на них, а в темноту торгового центра.


— Стоять! Никому не двигаться! — прорвалось через искаженный статикой громкоговоритель. Голос был металлическим, лишенным всякой эмпатии. — Эвакуация по одному! К автобусам, строиться в колонну!


Людей, словно скот, построили в неровную, дрожащую шеренгу. Химари, не выпуская из объятий обессилевшую, всхлипывающую Юри, двинулась вместе со всеми, ощущая на себе пугающе-безразличные взгляды из-за темных стекол шлемов.


Возле дверей армейского автобуса, похожего на бронированного жука, стояли двое в герметичных защитных костюмах. В их руках — биометрические сканеры «Цикада», издающие тихое, утробное жужжание. Один из солдат, не глядя в глаза, поднес холодный щуп к виску Химари. Раздался короткий писк, и на мини-экране загорелся успокаивающий зеленый крестик. Затем он так же безразлично направил прибор на Юри. Писк — и снова зеленый свет. Бумажка спасения.


— Проходите.


И в этот самый момент из черного зева торгового центра, словно из глотки чудовища, вывалилась новая волна зараженных. Они не бежали — они неслись, спотыкаясь и падая, с выпученными алыми глазами и оскаленными ртами.


— Контакт! Целиться в голову! — та же металлическая команда, но теперь в ней послышалась стальная хватка.


Воздух разорвался. Это была не паническая стрельба, а нечто совершенно иное. Короткие, точные, почти экономные очереди. Бойцы, получившие из центра эпидемиологии лаконичные данные: «поражение ЦНС, уязвимость — мозг», работали как хладнокровные мясники. Каждый выстрел был отдельным актом, лишенным гнева или страха. Хлопок.


И существо, бывшее человеком, падало, отбрасывая голову назад, с разорванным затылком. Хлопок. Еще одно. Они падали быстро, окончательно, как марионетки с обрезанными нитями. Но из темноты выползали новые, и конвейер смерти работал без остановки. Гильзы, звеня, отскакивали от асфальта, образуя блестящую россыпь. Иногда одного выстрела было мало — тело дергалось, пытаясь подняться. Тогда следовала вторая, контрольная пуля. Хлопок. И тогда оно затихало навсегда.


Химари, не в силах больше дышать, втолкнула себя и Юри в темный, переполненный салон автобуса. Люди сидели, сгорбившись, уставившись в пол. Никто не плакал. Никто не говорил. Они были похожи на пустые оболочки. Двери с громким шипением пневматики захлопнулись, отсекая видимый кошмар, но не заглушая звуков снаружи. Каждый выстрел теперь отдавался глухим ударом в металлическом кузове, словко молоток, забивающий гвоздь в крышку их старого мира.


С глухим рычанием дизельного двигателя автобус тронулся, увозя их от бойни. Объявление по внутренней связи было лаконичным и не оставляющим надежд:


«Все рейсы перенаправлены. Следующая и конечная точка эвакуации — международный аэропорт Осака».


И только тогда, в относительной тишине, завывавшей лишь ветром в щелях, Юри разрыдалась. Не истерично, а тихо, безнадежно, уткнувшись лицом в грудь Химари. Та прижала ее к себе, глядя в запыленное, испачканное окно на уходящий в дыму и огне город. Она спасла девочку. Вырвала ее из когтей самого ада. Но куда она ее принесла? И что ждало их в аэропорту — этом последнем рубеже, куда стекались, как в гигантскую ловушку, все выжившие, отравленные одним и тем же всепоглощающим страхом?


Глава 5. Нарушение герметичности


Достаточно одной трещины в порядке, чтобы хлынул хаос, сметая всех и всё на своём пути.


Гнетущая, стерильная тишина операционного зала, где царил лишь монотонный гул серверов и прерывистые хрипы из-за бронированного стекла, была внезапно разорвана. Не криком, а оглушительным, сухим скрежетом, режущим слух, будто по металлу водят ржавой пилой. Девочка-школьница, до этого момента наблюдавшая за кровавой возней «соседей» по боксу с пугающей, животной отстраненностью, вдруг метнулась. Но не к стеклу, за которым была жизнь, а к неприметной вентиляционной решетке в полу. И с силой, немыслимой для ее хрупкого тела, начала дергать ее, впиваясь пальцами в мелкие ячейки так, что ногти побелели и треснули, оставляя на металле алые полосы.


— Что она делает? — прошептал Юки Оширо, и его лицо, и без того бледное, стало прозрачным, как пергамент.


— Система охлаждения серверов... аварийный выход... — выдавила из себя Айко Сато, ее мозг, отточенный на анализе данных, быстрее всех сложил страшный пазл. Это был не прорыв. Это был расчетливый побег.


С сухим, костяным треском, прозвучавшим громче любого выстрела, решетка поддалась. Образовалась узкая щель, достаточная, чтобы в стерильный бокс хлынул поток воздуха из технического коллектора — воздуха, не прошедшего фильтрацию. В тот же миг над гермодверью замигал кроваво-красный глазок индикатора — «НАРУШЕНИЕ ГЕРМЕТИЧНОСТИ».


Оглушительная сирена взревела, заполняя пространство, давя на психику, превращая разум в комок первобытного страха.


— Протокол «Лавина»! Покинуть помещение! Немедленно! — закричал Танака, его голос сорвался на липкий, безнадежный хрип.


Началась слепая, животная паника. Они бросились к выходу, сбивая друг друга с ног, опрокидывая стулья и столики с дорогостоящим оборудованием, которое теперь не стоило ровным счетом ничего. Последним был Юки. Он оступился, его нога мертвой петлей попала в проем между поручнями передвижного столика, заставленного хрупкими пробирками. Он грохнулся на кафель, выронив планшет с бесценными, теперь уже никому не нужными данными. Хруст лодыжки прозвучал в его ушах оглушительнее любой сирены.


Он не успел даже вскрикнуть.


Трое зараженных в боксе, словно марионетки, управляемые одной невидимой рукой, синхронно повернули головы к источнику шума и боли. Они набросились на дверь, которая, потеряв герметичность, на роковую секунду зависла, застыв в протоколе аварийной разблокировки.


Щелчок. Тихий, почти вежливый. Дверь отъехала в сторону.


Юки увидел их вблизи. Пустые, алые глаза рабочего, в которых не осталось ничего человеческого. Вывернутую, болтающуюся руку офисного служащего. И ту самую, леденящую душу улыбку девочки, растянутую в беззвучном смехе. Они навалились на него единой, дышащей массой. Он пытался отбиваться, но его короткий, сорванный крик утонул в отвратительном хрусте хрящей и рвущейся плоти.


Кто-то впился ему в горло, отрывая куски мяса, кто-то раздирал когтями грудь, обнажая белизну ребер. Алая артериальная кровь хлестала фонтаном, заливая стерильный белый пол, рисуя на нем ужасающие абстракции.


Айко, обернувшись в дверном проеме, увидела это. Ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Юки — полным невыразимого ужаса и немого, детского вопроса «почему?», — прежде чем его лицо было разорвано на части.


— Закрыть! Закрыть главный шлюз! — орал Танака, и кто-то снаружи, в панике, ударил по кнопке.


Массивная стальная дверь бункера с оглушительным грохотом захлопнулась, намертво запечатав вырвавшихся монстров и окровавленные останки их коллеги внутри. Снаружи, в холодном бетонном коридоре, остались лишь трое — доктор Танака, Айко Сато и Кэнтаро Ямада. Они стояли, прислонившись к холодной, бездушной стене, и слушали, как из-за двери доносятся влажные, чавкающие звуки и тот самый, пронзительный смех, который отныне будет преследовать их в каждом кошмаре.


Выбравшись на улицу, они попали в другой, больший кошмар. Город пылал. Багровое зарево окрашивало ночное небо, пепел падал с неба, как черный снег. С визгом шин из-за угла выехал армейский грузовик, за ним, с нечеловеческой, спазматической скоростью, бежали десятки теряющих человеческий облик фигур.


— К машине! — сипло крикнул Ямада, указывая на их скромный служебный седан, стоявший у тротуара.


Он влетел в водительское сиденье, Танака прыгнул на пассажирское. Айко бежала сзади, ее легкие горели от дыма и страха. Из подворотни, словно из гробницы, выскочил зараженный в разорванной, грязной униформе почтальона. В его руке, сжимаемой в судорожном спазме, был длинный нож для вскрытия коробок, лезвие которого тускло блестело в огненном свете.


Ямада с мольбой повернул ключ зажигания. Мотор, помедлив, завелся с облегчающим душу рычанием. В этот момент почтальон, не издав ни звука, лишь тяжело и хрипло дыша, выбил боковое окно кулаком, разрывая в клочья свою кожу об острые осколки. Он вцепился в Ямаду, пытаясь вытащить его через окно, его пальцы впились в плечи пиджака.


— Кэнтаро! — закричал Танака, пытаясь оттянуть окровавленную руку.


Ямада отбивался, но почтальон, не чувствуя боли, с механической точностью всадил нож ему в плечо. Потом в бок. Раз. Два. Три. Танака, в ужасе, увидев, как к машине бегут еще двое таких же, в отчаянии рванул рычаг коробки передач и дал по газам. Машина дернулась, вырываясь. Тело Ямады, пронзенное ножом, вывалилось через разбитое окно и тяжело рухнуло на асфальт. Почтальон, не выпуская своего оружия, упал на него сверху и продолжал наносить удары. Уже в бездыханное тело. Снова и снова. Его хриплый, непрекращающийся смех был последним, что услышал Макото Танака, прежде чем машина рванула вперед.


Айко Сато, не добежав до машины, стала свидетельницей этой короткой, ночной бойни. Она застыла на мгновение, увидев, как темнеют глаза Ямады, а затем, отшатнувшись, побежала в противоположную сторону, вглубь темного парка. «Беги, Айко! Беги!» — кричал ей внутренний голос, единственное, что осталось от разума. Но парк, некогда место для прогулок, был полон движущихся теней. Они выходили из-за деревьев, их силуэты изламывались в неестественных позах. Они заметили ее. Она споткнулась о выступающий корень, упала, ударившись виском о выступающий камень. Мир поплыл, запрыгал в глазах. Она попыталась встать, но ноги стали ватными, не слушались.

Первый из них наступил ей на спину,и она услышала глухой хруст. Потом второй. Третий. Она не различала уже отдельных звуков, но чувствовала, как ее тело превращается в бесформенное, теплое месиво под десятками ног. Ее последней мыслью, пронесшейся в угасающем сознании, было: «Мы были так близки к разгадке...»


Макото Танака мчался по опустевшим, заваленным обломками улицам, сжимая руль так, что суставы пальцев белели. Он не видел дороги. Перед ним стояли лица: полный ужаса взгляд Юки, последнее отчаянное движение Ямады, падение Айко в темноту парка. Он был ослеплен горем и виной.


Внезапно на перекрестке, среди брошенных машин, он увидел мини-мотоцикл, завалившийся на бок. Без мысли, на чистом инстинкте выживания, он выскочил из машины и подбежал к нему. Рывок... Ничего. Нет ключа. В отчаянии он стал дергать провода под рулем, его пальцы скользили, дрожали.


— Эй! Сюда!


Рычащий, покрытый грязью внедорожник резко остановился рядом, чуть не задев его. Мужчина в потрепанной куртке, с лицом, испачканным сажей и усталостью, на ходу распахнул пассажирскую дверь.


— Садись, если хочешь жить!


Танака, не раздумывая, прыгнул внутрь. Внедорожник рванул с места, сбивая с ног выбежавшего на дорогу зараженного. Танака молча смотрел в лобовое стекло, на пылающий город. Он был последним. Единственным хранителем страшного знания, за которое его коллеги заплатили самой высокой ценой. И этот груз был тяжелее любого оружия.


Глава 6. Карантинный рейс


Мы не улетаем от заразы. Мы везем её с собой, потому что она сидит в наших головах и ждет своего часа.


Время перестало быть линейкой с делениями, превратившись в вязкую, тягучую субстанцию. Десять минут, тридцать, час — для Химари это слилось в один сплошной, монотонный гул турбин, что-то среднее между молитвой и предсмертным хрипом. Этот звук вдавливал в кресло, смешиваясь со свинцовой тяжестью на душе. Всего несколько часов назад она пила перегретый кофе из автомата, смайликом отвечая на сообщение мамы: «Всё хорошо, не волнуйся». Теперь это «хорошо» висело в эфире неотправленным призраком, а само сообщение казалось артефактом из другой, невероятно далекой цивилизации. Где она сейчас? Успела ли спуститься в метро, доехать до дома? Химари прижала к себе Юри, ощущая, как мелкая, неумолимая дрожь, словно от внутреннего холода, бежит по телу девочки. Та не плакала. Она ушла в себя глубоко, как в крепость, и это молчание было куда страшнее истерики — в нем читалось полное крушение хрупкого детского мира.


Салон, битком набитый людьми, был неестественно тих. Эта тишина не была мирной — она была гробовой, взрываемой лишь случайным сдавленным всхлипом или приглушенным, бессвязным бормотанием кого-то, кто не в силах был принять реальность. Казалось, коллективный разум пассажиров отключился, отказавшись обрабатывать немыслимый масштаб катастрофы, предпочитая оцепенение.


Внезапно в проходе, шатаясь, возник стюард. Его лицо было цвета небеленого воска, а пальцы судорожно впились в спинку кресла, будто это был единственный якорь в качающемся мире.

—Всем оставаться на местах! Пристегнуться! — его голос сорвался на фальцет. — Мы... берем курс на остров. Атолл Кикайри. Там есть посадочная полоса. Там... безопасно.


По салону пронесся нестройный, выдохнутый вздох — странная смесь щемящей надежды и глубочайшего недоверия. Но прежде чем это недоверие успело оформиться в вопросы, в проходе появился Он. Мужчина в черном костюме, бесшумный и неотвратимый, как тень. Подойдя вплотную к стюарду, он наклонился и что-то тихо, но с железной, не терпящей возражений властью прошипел ему на ухо. Стюард замер, кивнул, словно марионетка, и, побледнев еще больше, поплелся за ним по направлению к кабине пилотов, бросив на пассажиров растерянный, почти виноватый взгляд.


Напряжение в салоне нарастало, как электрический заряд перед ударом молнии. И вот он нашел свой выход. Из ряда ближе к хвосту с душераздирающим, животным воплем вывалилась женщина средних лет.

—Я не могу! Я не могу больше здесь дышать! Выпустите меня! — она рвала на себе волосы, царапала лицо, ее глаза были налиты кровью и безумием.


Двое мужчин, сами бледные от страха, попытались усадить ее, схватив за руки. Началась бездумная возня, крики, чей-то чемодан с грохотом упал с полки.


Прошли часы, слившиеся в один темный кошмар. За иллюминаторами сгустилась абсолютная, непроглядная тьма, и вдруг в этой черной пелене один за другим стали полыхать ослепительные сполохи молний. Слепящие вспышки на мгновение выхватывали из мрака испуганные, искаженные гримасами лица, превращая салон в стробоскопический ад. Началась паника. Из кабины выбежал тот же несчастный стюард.


—Это просто гроза! Оставайтесь на своих местах, пристегните ремни! — кричал он, но его голос тонул в оглушительном грохоте бури и нарастающем гуле голосов.


Самолет вдруг провалился в глубокую воздушную яму, заставив сердца сотен людей остановиться, а затем его с силой швырнуло вверх. Началась жестокая турбулентность. Борт трясло и бросало, как скорлупку. Багажные полки хлопали, слышался звон разбитой посуды и приглушенные крики. И сквозь весь этот адский грохот прорвался новый, леденящий душу крик, на этот раз полный не ужаса, а омерзения и отчаяния:

—ОН МЁРТВ! ЗДЕСЬ МЁРТВЫЙ!


Суматоха вспыхнула с новой, истеричной силой. В нескольких рядах от Химари, у прохода, сидел немолодой мужчина. Его голова была неестественно запрокинута на подголовник, а некогда белая рубашка на груди и животе пропиталась алым, почти черным в полумраке пятном, медленно расползавшимся по ткани. Шея была рассечена одним глубоким, пугающе аккуратным порезом, из которого на откидной столик медленно, с мертвой пунктуальностью, капала густая кровь.


И тут, будто этот труп был спусковым крючком, в другом конце салона поднялся молодой парень в рваной толстовке. В его руке, словно продолжение конечности, сверкнуло короткое, широкое лезвие. Без единого звука, с пустым, остекленевшим взглядом, он подошел к сидящему у прохода мужчине и с размаху, с нечеловеческой силой, всадил нож ему под лопатку. Тот лишь коротко ахнул и обмяк. Парень вырвал клинок и с тем же механическим равнодушием набросился на женщину у иллюминатора, нанося ей один удар за другим в живот и грудь, молча, методично, как мясник.


Крики стали исступленными, переходящими в вопли. И тут, как тень из самого кошмара, возник мужчина в черном. Всего два движения. Одно — резкое, выверенное, и нож с металлическим лязгом отлетел под кресла. Второе — короткий, хрустящий звук, и рука нападавшего сломалась в локте под невозможным углом. Парень свалился на пол, издав тихий, недоуменный стон. Мужчина в черном поднял окровавленный клинок, на мгновение его холодный, аналитический взгляд скользнул по лицу Химари, будто оценивая степень угрозы, и без тени сомнений или эмоций он вонзил нож в горло убийцы.


В салоне воцарилась мертвая, давящая тишина. Теперь ее нарушало лишь завывание шторма за тонкой обшивкой фюзеляжа.


Мужчина в черном вытер ладонь, испачканную кровью, о ткань сиденья, отпихнул тело ногой в проход и обвел салон взглядом, в котором читался приговор.

—Всем оставаться на местах, — его голос был низким, ровным и не терпящим возражений, как удар холодного оружия. — Трупы перенести в хвост. Если кто-то пошевелится не так... — Он достал из-под полы пистолет и коротко, демонстративно поднял его, чтобы все увидели черный глазок ствола. — Пристрелю на месте. Без разговоров.


Глава 7. Тихий причал для мёртвых


Последнее убежище — не спасение, а лишь пауза, где ты узнаёшь, на что готов ради ещё одного вздоха.


Внедорожник, ведомый незнакомцем, был похож на раненого зверя, рвавшегося сквозь хаос умирающего города. Он не ехал — он пробивался, сносил преграды, отскакивая от исковерканных остовов машин и тел, что уже не двигались. За каждым поворотом, из каждого подъезда и переулка, возникали новые тени — неистовые, стремительные, с глазами, пылающими неестественным алым светом. Они бросались на сталь с глупыми, фанатичными рывками, и глухие удары об бампер и двери сливались в жуткий барабанный бой, сопровождающий их бег. Один из них, молодой парень в разорванной униформе курьера, на мгновение повис на капоте, его лицо, искаженное не яростью, а пустой, ненасытной любознательностью, вжалось в лобовое стекло, прежде чем его сбросило в небытие резким, отчаянным виражом.


— Имя, — выдохнул Макото, его пальцы белыми звездочками впились в пластик панели приборов. — Я должен знать, кому обязан.


— Кейджи, — коротко бросил водитель, его взгляд был прикован к аду за стеклом, как у хищника, высчитывающего путь. — Кейджи Ошима. — Он резко вывернул руль, уворачиваясь от горящего остова мусоровоза, из кузова которого, как щупальца, свешивались несколько безжизненных, окровавленных рук.


Внезапно он ударил по тормозам так, что их бросило вперед, и ремни впились в плечи. Впереди, до самого горизонта, поднимаясь на мост и теряясь в дыму, тянулась неподвижная, окаменевшая река из металла — автомобильная пробка, ставшая братской могилой для тех, кто слишком поздно понял, что убежать нельзя. В некоторых машинах еще сидели люди — одни с размозженными головами, другие просто смотрели в пустоту остекленевшими, невидящими глазами, застывшие в последнем вопросе.


— Бежим! Пешком! — просипел Кейджи, выскакивая из машины и захватывая из багажника увесистый монтировку.


Макото последовал за ним, его ноги были ватными, подкашивались от пережитого ужаса. Они нырнули в лабиринт из стоящих автомобилей, и каждый шаг открывал новый, частный кошмар. В семейном минивэне маленькая девочка в нарядном платьице, испачканном грязью, безуспешно трясла плечо матери, чья голова лежала на руле в засохшей, темной крови. В роскошном седане седовласый мужчина в дорогом, безупречном костюме методично, с тупым упорством, бился лбом о стекло, оставляя на нем жирные, багровые разводы.


— Помогите! Ради Бога, вытащите меня, пожалуйста!


Женский голос, полный слез и первобытного ужаса, прорвался сквозь гул пожара и отдаленные крики. Макото замер и увидел ее в искореженном хэтчбеке, водительская дверь которого была вмята в салон так, что образовала металлическую ловушку. Девушка, зажатая рулем, пыталась отодвинуть его дрожащими, беспомощными руками.


— Макото, черт возьми, нет! — рявкнул Кейджи, хватая его за рукав. Его лицо было искажено не страхом, а холодной яростью отчаяния. — Смотри!


Из переулка, как падальщики на добычу, выходила группа из трех зараженных. Их движения были резкими, порывистыми, рты растянуты в беззвучных гримасах, больше похожих на зевок голодного зверя.


Но Макото уже не видел ничего, кроме глаз этой девушки — огромных, затопленных слезами, полных такого животного, чистого ужаса, что разум отказывал. Он рванулся к машине. Сорвал с себя рубашку, скомкал ее и, обмотав кулак, изо всех сил ударил по боковому стеклу. Оно треснуло паутиной. Второй удар — и осколки, словно слезы, посыпались внутрь.


— Отодвиньтесь! — крикнул он, и вместе с подбежавшим Кейджи они вцепились в искорёженную дверь. Металл скрипел и стонал, слышался сухой треск пластмассы. Наконец, проём стал достаточно широким, чтобы вытащить ее.


— Саори, — выдохнула она, выбираясь наружу и почти падая, ее тело дрожало от шока и напряжения. Макото помог ей подняться, и через минуту они уже бежали, обходя горящие машины, спотыкаясь о разбросанные чемоданы и тела. Сзади нарастал щёлкающий, хриплый гул — те трое заметили их и теперь неслись в погоню, сбивая с ног друг друга в слепой, некоординированной ярости.


Свернув в узкий, тёмный переулок, пахнущий мочой и гарью, они наткнулись на пиршество. Двое заражённых, с головы до ног в алой, свежей краске, с глухим рычанием разрывали на части тело женщины. Дороги назад не было.


Макото заметил в глубине тупика приоткрытую, неприметную дверь, над которой едва светилась, мигая, неоновая вывеска «Бар "Тихий причал"».


— Туда! — он указал на неё, и они, пригнувшись, ринулись к спасительной щели, чувствуя за спиной горячее дыхание погони.


Внутри пахло затхлым пивом, старым табаком и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным, как у сломанного холодильника с мясом. Они захлопнули дверь, и Кейджи с силой, на которую, казалось, уже не был способен, задвинул тяжеленный, ржавый железный засов. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым, свистящим дыханием и бешеным стуком сердец.


— Уходите... вам здесь не место...


Голос был хриплым, полным нечеловеческой муки, будто говорящий давился стеклом. Из-за стойки, цепляясь за пол пальцами, выполз мужчина в полосатом фартуке бармена. Его лицо заливал липкий пот, а глаза под мигающей неоновой вывеской пылали ярко-алым, будто налитые расплавленным свинцом.


— Уходите! — прохрипел он, и в его голосе на мгновение послышались последние, тонущие отголоски разума. — Я... не могу... больше сдержать...


Саори, не раздумывая, схватила со столика столовый нож для стейка. Её лицо было мертвенно-бледным, но взгляд — твердым и решительным. Она подскочила к корчащемуся на полу бармену и одним точным, профессиональным движением вонзила длинное лезвие ему в шею, ниже уха. Тёплый фонтан крови брызнул на её лицо и руки. Бармен затрепетал в последней агонии, издал булькающий, захлебывающийся звук и затих.


— Ты... правильно сделала, — тихо сказал Макото, чувствуя, как его собственные колени подкашиваются, а в горле встает ком.


Ночь тянулась мучительно долго. Саори, сжавшись в комок на кожаном диванчике, наконец, погрузилась в тревожный, поверхностный сон, вздрагивая от каждого шороха. Кейджи сидел на полу, прислонившись к стойке, его взгляд был пуст и направлен в никуда. Макото стоял у узкой щели в занавеске, глядя на умирающий, пылающий город, озаренный сполохами далеких пожаров.


Внезапно в гробовой тишине послышался звук. Тихий, булькающий, как вода, вытекающая из раковины. Макото медленно обернулся. В полумраке у стойки что-то пошевелилось.


Саори вскрикнула, проснувшись. Бармен стоял на коленях. Нож по-прежнему торчал у него в шее, как чудовищное украшение. Его алые глаза, лишенные всякого смысла, были прикованы к Саори. Он медленно, с механической плавностью, поднялся на ноги, и его губы растянулись в ужасной, неестественной пародии на улыбку.


Макото рванулся вперёд, преодолевая оцепенение. Он вырвал нож из шеи бармена с противным, сочным звуком и со всей накопленной яростью и отчаянием вонзил ему в висок. Раздался отвратительный, влажный хруст. Бармен рухнул лицом на липкий от пролитых напитков пол.


— Я убила его! — рыдала Саори, смотря на свои руки. — Я врач! Я не могла ошибиться! Я видела... видела смерть!


— Чтобы остановить их, нужно уничтожить мозг, — его голос звучал глухо, как из склепа. — Они не живы. Они — ошибка. Сбой, который нужно стереть.


Кейджи молча подошёл к телу, вынул из-за пояса тяжелый гаечный ключ и несколько раз с размаху, с тупой силой, ударил им по голове бармена, пока череп не превратился в бесформенное, кровавое месиво.


Порывшись за стойкой, Макото нашел небольшой сейф. Внутри, лежавшие как последнее причастие, лежал пистолет и два запасных магазина. Макото молча забрал оружие, ощутив холодный, твердый вес металла у пояса.


Знание, которое он нёс в себе, было тяжелее любого оружия. Он понимал теперь со всей ясностью — спасения нет. Бежать было некуда. Этот «Тихий причал» был лишь временной передышкой, камерой перед казнью. Оставалось только ждать рассвета, который принесёт с собой не свет, а новый, бесконечный день ужаса.


Глава 8. Железный пастырь


В мире, где стадо обезумело, единственный порядок — это воля пастуха с пистолетом.


Тишина в салоне была тяжелой и обманчивой — тонкой коркой льда, натянутой над бездной паники. Ее рвал лишь монотонный гул турбин, словно похоронный марш, и прерывистый, хриплый стон того парня, чью руку Рэн, мужчина с пистолетом, сломал, как сухую ветку. Стон был живым напоминанием о новой, железной власти.


Сам Рэн сидел у аварийного выхода, его пистолет лежал на откидном столике, как ритуальный предмет. Химари, прижимая к себе спящую или просто окаменевшую Юри, кожей чувствовала его взгляд — холодный, сканирующий, оценивающий каждый мускул, каждый вздох, как хищник в переполненной клетке.


— Тётя... — тонкий, пронзительный голосок прозвучал через ряд, заставляя вздрогнуть десятки людей. — Почему тот дядя плачет?


Все взгляды, как по команде, метнулись на мужчину в синем плотном комбинезоне, похожем на рабочую робу. Он сидел, неестественно выпрямившись, словно по струнке, а из его широко открытых, налитых алым светом глаз по щекам стекали густые, медленные, кровавые слезы.


Рэн двигался быстрее, чем успевала возникнуть паника. Пистолет уже был в его руке — одно плавное, отработанное движение. Он не кричал, не требовал отойти. Просто выстрелил.


Грохот в замкнутом пространстве салона был физически ощутимым ударом по барабанным перепонкам. Пуля вошла в лоб плачущего мужчины, отшвырнув его голову назад с коротким, влажным звуком. На секунду воцарилась абсолютная, шоковая тишина, и тут же ее разорвал душераздирающий, животный вопль женщины, увидевшей брызги мозга на обивке кресла впереди.


Пока все смотрели на первого зараженного, со стороны хвоста, из-за занавески туалета, поднялся второй. Молодой парень в разорванной на груди рубашке, с лицом, искаженным не болью, а пустой яростью, несся по проходу с нечеловеческой, спазматической скоростью и всей массой врезался в Рэна.


Они рухнули на пол в клубке тел. Пистолет выскользнул и улетел под кресла. Зараженный, не издавая звуков, вцепился пальцами в горло Рэна. Тот, молча, с железным, хладнокровным усилием отодвинул его, его пальцы нащупали на полу холодный металл. Еще один выстрел прогремел в давке — ослепительная вспышка на мгновение осветила искаженные ужасом лица, оглушительный хлопок ударил по ушам.


Пуля, выпущенная вслепую, пробила потолок фюзеляжа.


И мир взорвался.


Треск рвущегося металла, оглушительный свист вырывающегося наружу воздуха, вой сирены, сливающийся с человеческими криками. — WARNING. CABIN PRESSURE. MASTER WARNING. —


Салон мгновенно наполнился бешеным, ледяным ветром, вырывающимся из крошечной пробоины. Бумаги, одеяла, сумки — все закрутилось в адском вихре, хлестая людей по лицам. В ушах заложило от падения давления.


Самолёт затрясло с неистовой силой, будто гигантская рука схватила его и начала трясти. Оглушительный, сухой треск, и затем — огненный взрыв где-то у правого крыла. В салон повалил едкий, черный дым, щипавший глаза и горло. Пламя, яркое и жадное, лизнуло обшивку у крыла. Самолёт, теряя высоту и управление, с воем вошёл в штопор, швыряя людей по креслам и в проходы.


И тогда раздался самый страшный звук — оглушительный, протяжный скрежет рвущегося надвое алюминия. Треск рвущегося металла заглушил всё. Хвостовая часть с десятками пристегнутых пассажиров просто оторвалась и исчезла в бушующей, черной бездне океана и ночи. Носовую часть, с перекошенным салоном, неистовая сила швырнула вниз. Фюзеляж с оглушительным, раздирающим душу скрежетом протаранил верхушки деревьев, массивные ветви хлестали по обшивке, как бичи, замедляя падение. Последний удар о землю был страшным, сминающим ударом, но смягченным густой чащей.


Тишина.

Глубокая,оглушающая, пропитанная едким дымом, запахом горящей изоляции и... свежей земли.


Химари очнулась от резкой боли в боку. Она лежала в холодной, влажной грязи, среди обломков пластика и перекошенных металлических шпангоутов. Рядом кто-то хрипел, пытаясь вдохнуть. Юри... Где Юри?


— Тихо, — хриплый, но абсолютно ровный голос разрезал предрассветный мрак. Рэн стоял над ней, его некогда безупречный костюм был в копоти и разорван в клочья, лицо исцарапано и залито кровью из рассеченной брови. В его руке, словно приросший к ней, снова был пистолет. — Девочка жива. В шоке, но жива.


Он коротко кивнул в сторону. Юри сидела под сломанным пополам деревом, обхватив колени руками, и беззвучно, с механическим упорством, раскачивалась вперед-назад, ее взгляд был пуст и направлен в никуда.


Выживших — горстка. Десять, от силы двенадцать человек, выползающих, как призраки, из стальных останков. Они стояли, пошатываясь, и смотрели на Рэна — на того, кто невольно стал спусковым крючком этой катастрофы, и кто теперь, по иронии судьбы, был их единственным ориентиром в этом новом, незнакомом аду.


Он, не говоря ни слова, не глядя на них, решительно двинулся вглубь чащи, в сторону, откуда не было слышно плеска океана. Они, как стая испуганных теней, безропотно поплелись за ним, увязая в грязи.


Через полчаса изнурительного пути чаща расступилась, открывая вид на пологий холм. И на вершине его, сияя на первых лучах утреннего солнца, стояла она. Неприступная, молчаливая цитадель, окруженная сияющим на рассвете трехметровым забором, увенчанным рядами колючей проволоки, под которой угадывались датчики движения. По углам — камеры наблюдения с темными, непроницаемыми стеклами.


Рэн остановился на опушке, изучая укрепления. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по гладкой, без единой зазубрины, поверхности ограды, заметным вращающимся сенсорам и массивным, герметичным воротам без видимых замков или ручек.


— Через это не пройти, — тихо, с отчаянием в голосе, прошептал кто-то сзади. — Это крепость.


Рэн не ответил. Он просто продолжал смотреть. Ворота, обещавшие спасение, были так близко. Но между ними и надеждой лежала стена, казавшаяся абсолютной и безразличной к их жалкой участи.


Глава 9. Разрушенный бастион


Когда падает последний бастион, за щитом которого ты прятался, понимаешь, что следующим щитом станешь ты сам.


Безумие обрело свой собственный, чудовищный ритм — отрывистый, сухой пульс одиноких выстрелов, сменяемый тяжёлым, хриплым дыханием и шелестящим скрежетом множества ног по асфальту. Кейджи, этот могучий здоровяк, чьё тело стало живым, последним бастионом между его спутниками и надвигающимся хаосом, медленно отступал, пятясь за спины Макото и Саори. Его пистолет издал пугающе громкий, сухой щелчок вхолостую, и он на ходу, почти не глядя, пальцами, запоминающими каждое движение, вогнал в рукоять последнюю, спасительную обойму. Он был их щитом, и сейчас этот щит трещал по швам, содрогаясь от каждого нового удара.


— Бегите! Вперёд! — его голос, обычно громовой, был теперь сиплым от нечеловеческого напряжения, но в нём не было и тени страха за себя — лишь яростная решимость купить им секунды.


Они вырвались на открытое пространство, и мир встретил их неестественной, злой жарой. День пылал, воздух струился над раскалённым асфальтом, делая очертания рушащихся зданий расплывчатыми, нереальными, как в тяжёлом, лихорадочном бреду. Макото, сжимая в своей потной ладони холодные, дрожащие пальцы Саори, вёл их сквозь это марево. Его собственные пальцы были липкими, а взгляд метался, выискивая в ослепляющем солнце хоть какую-то щель, лазейку, любую тень, где можно было бы перевести дух, спрятать на секунду измученные сердца.


Вот он — проулок. Узкий, тёмный, как щель в теле города. Макото рванул Саори за собой, прижимаясь спиной к шершавой, прохладной кирпичной стене, впитывая её мимолётную прохладу. Укрытие. Временное, хрупкое, но укрытие.


Кейджи не увидел этого отчаянного манёвра. Охваченный со всех сторон стаей, он отскакивал, и, чтобы не вести погоню к друзьям, рванул в противоположную сторону, на открытое пространство. Толпа существ с алыми, горящими точками глаз ринулась за ним, их движения — резкие, порывистые, лишённые всякой логики — сливались в единый, шелестящий, прерывистый гул.


Макото увидел его исчезающую спину, широкие плечи, и древний инстинкт заставил его открыть рот, чтобы крикнуть, позвать его обратно. Но Саори была быстрее. Её ладонь с силой, не оставляющей сомнений, прижалась к его губам, безжалостная и холодная, как сама смерть. В её глазах, огромных и полных ужаса, не было жестокости — лишь леденящая душу, безоговорочная необходимость. Молчание было ценой их жизни. Они остались в безопасности, вжавшись в шершавый кирпич, слушая, как стихают удаляющиеся шаги, сливаясь с нарастающим рычанием толпы.


И тогда донёсся его голос. Голос Кейджи, полный неукротимой ярости и гордого вызова, разрезавший воздух:

—Давайте! Подходите, твари! Я вас всех!


Он оказался в кольце. Металлический лязг — он выхватил из-за пояса свою верную монтировку. Послышался сокрушительный удар, отчётливый, сухой хруст кости, чей-то короткий, нечеловеческий вопль. Ещё один удар. Он работал, как молот, мощно и размашисто, отчаянно расчищая пространство вокруг себя, покупая каждое мгновение дорогой ценой.


А потом его яростные крики начали меняться. Они сменились нарастающим, булькающим хрипом. Глухие, влажные, чавкающие звуки вперемешку с тем же щёлкающим, чавкающе-торжествующим смехом, который они уже слышали раньше. В этом звуке не было ни капли человеческого. Этой участи, казалось, было не избежать.


---


Тем временем, на острове


Цитадель, обещавшая спасение, оказалась склепом. Роскошный, выхолощенный, но склеп.


— Она мертва! Не подходи к ней! — рёв Рэна был низким, исходящим из самой глотки, животным и окончательным. В нём не осталось ничего человеческого, лишь голый, сырой приказ, не оставляющий пространства для споров или надежды.


Химари стояла как вкопанная, отказываясь верить сигналам собственного мозга, которые кричали ей правду. Им ценой невероятных усилий, грязи и пота удалось проникнуть за этот сияющий, неприступный забор. Но спасения не было. Был лишь всепроникающий смрад смерти — сладковатый, тягучий, въевшийся в дорогие обои, в ковры, в самый камень роскошного особняка.


Заражённые, бывшие охранники и прислуга в порванной ливрее, вытекали из комнат, из-за тёмных углов, бесшумно поднимались по мраморным лестницам. Их было не много, но достаточно, чтобы заполнить собой пространство. Они были тихими и быстрыми, как тени, их алые глаза пылали в полумраке. Рэн, потратив последний патрон, дрался теперь голыми руками и подобранной на ходу железной штангой, превращаясь в идеальную, бездушную машину для убийства. Каждый сломанный череп, каждое обездвиженное тело приближало его к пределу человеческих сил, стирая последние следы чего-то, что когда-то было личностью.


Химари на секунду, всего на одно роковое мгновение, потеряла Юри из виду, отвлечённая очередным леденящим душу звуком. И этого мгновения хватило.


Из-за портьеры, скрывавшей вход в будуар, вынырнул мужчина в белом, залитом бурыми пятнами фартуке повара. В его руке, сжатой в мёртвой, судорожной хватке, блеснул длинный, узкий нож для разделки мяса. Он не кричал. Не рычал. Он просто налетел на девочку, словно хищник, и вонзил сталь ей в живот с такой чудовищной, тупой силой, что острие вышло с другой стороны, разорвав тонкую ткань её платья.


Юри не вскрикнула. Лишь выдохнула, тонко и удивлённо, как будто её окликнули, и рухнула на паркет, уложенный дубовыми плашками, уже не дыша. Её маленькое тело выглядело таким хрупким на фоне богатого убранства.


Химари закричала. Но звук не вышел за пределы её сжатого ужасом горла. Она бросилась вперёд, к маленькому, бездыханному телу, но Рэн был неумолим. Его окровавленная, сильная рука сжала её запястье стальными тисками и с грубой силой поволокла прочь, вглубь этого пожирающего людей дома, оставив тело Юри лежать в одиночестве в шикарном, пропитанном смертью коридоре. Последний островок невинности был растоптан, и надежда умерла вместе с ней, на паркете, в двадцати шагах от мнимого спасения.


Глава 10. Жатва отчаяния


Надежда — последний яд, который убивает медленнее пули, но так же верно.


Воздух в заброшенной столовой был спёртым и мёртвым, словно в лёгких утопленника. Он вязко цеплялся за горло, насыщенный запахом остывшего растительного жира с прогорклых сковород, затхлой воды и нового, теперь уже знакомого — едкого аромата чужого страха, въевшегося в облупленные стены. Макото, прислонившись к липкой от грязи поверхности, судорожно, большими глотками пил воду из третьей подряд пластиковой бутылки. С него стекали ручьи, смешивая дорожную пыль, едкий пот и засохшую, чужую кровь в единую, отталкивающую маску, скрывающую его лицо. Каждый мускул горел огнём переутомления, каждое дыхание давалось с усилием, похожим на работу проржавевших, сломанных мехов.


— Всё... Это конец, — выдохнул он, и его голос, сорвавшись, превратился в хриплый, безнадёжный шёпот, обращённый больше к самому себе. — Некуда бежать. Они повсюду. Мы просто... отсрочили неизбежное.


Саори, не глядя на него, молча разорвала пополам последний чистый лоскут — бывшую салфетку. Её пальцы, тонкие и привыкшие к ювелирной точности хирурга, теперь предательски дрожали, завязывая тугой, неумолимый узел на его окровавленном, распухшем колене. Она старалась не слышать этих слов, отгораживалась от них стеной молчаливых, механических действий. В её сознании, словно заезженная пластинка, прокручивалась одна и та же, уже почти бессмысленная мысль: Должен быть выход. Должен. Иначе зачем всё это?


Тишину, густую и давящую, словно сырой саван, внезапно разорвало. Сначала это был отдалённый, протяжный вой, похожий на крик раненого зверя, но он быстро нарастал, множился, превращаясь в пронзительный, леденящий душу визг аварийной сирены, исходящий сразу отовсюду.


— Что это? — прошептала Саори, застыв с поднятой рукой, её глаза расширились, в них вспыхнул незнакомый, дикий страх.


С улицы донеслась оглушительная какофония. К сирене примешались выстрелы — уже не одиночные, робкие щелчки, а короткие, яростные очереди, рвущие воздух. К ним присоединился оглушительный скрежет тормозов, грохот разбивающегося стекла и тяжёлый, сокрушающий лязг металла. Взгляд Макото и Саори встретился поверх грязного стола, и в их глазах, на мгновение, вспыхнул один и тот же дикий, почти безумный огонёк, последняя искра утопающего: Спасение.


Осторожно, крадучись, словно мародёры в собственном городе, они подобрались к запылённому, заляпанному окну, затянутому паутиной трещин. То, что они увидели, заставило их сердца бешено, болезненно заколотиться в груди, выбивая дробь отчаяния и ложной надежды. По центральной улице, словно стальные чудовища из постапокалиптического кошмара, двигались несколько армейских бронетранспортёров. Солдаты в полной боевой экипировке, с лицами, скрытыми за стеклами противогазов, дисциплинированные и безжалостные, как автоматы, вели шквальный, методичный огонь. Вспышки выстрелов, похожие на удары молний, озаряли сумеречные улицы, и заражённые падали десятками, скошенные этой стальной метлой. В воздух взлетела дымовая шашка, и клубы едкого, бело-жёлтого дыма начали медленно, неумолимо заволакивать площадь, скрывая ужас за пеленой.


И тут, словно испуганные тараканы, из подворотни, из-за углов, высыпала группа уцелевших людей. Они бежали к солдатам, размахивая руками, их лица были искажены гримасами надежды, а крики о помощи тонули в оглушительном грохоте боя.


— Стойте! Назад! Немедленно! — донёсся чей-то усиленный мегафоном голос, металлический, безжизненный и не терпящий возражений, как удар приклада.


Но люди, обезумевшие от страха и долгого ожидания, не слушали. Они видели не угрозу, а последний шанс, последний якорь в рушащемся мире, и рванулись вперёд, к своим «спасителям».


Последовала короткая, сухая, лишённая эмоций команда, неразборчивая в общем гуле. И тут же — резкая, безразличная очередь из крупнокалиберного пулемёта. Она прошила первых бегущих, сбила их с ног, смешав в одну кровавую кучу с телами тех заражённых, от кого они бежали. Никаких различий. Никакого милосердия. Никакого отбора. Только чистая, тотальная стерилизация.


Бронетехника, не замедляя хода, двинулась дальше, её массивные гусеницы с глухим хрустом давили и тела, и хрупкие, последние надежды. Она не была здесь, чтобы спасать. Она была здесь, чтобы очищать. Выжигали всё.


Макото и Саори отшатнулись от окна, как от раскалённого железа. Их лица вытянулись, стали серыми, масками из воска, застывшими в гримасе окончательного, абсолютного краха всех иллюзий. Не осталось даже страха — лишь пустота.


— Спасать нас будут... мы сами за себя, — тихо, почти беззвучно, проговорила Саори, глядя в грязный пол. Но в её голосе не было ни надежды, ни огня борьбы. Была лишь горькая, окончательная, как приговор, уверенность. Это была не надежда, а констатация чудовищного факта.


Просидев в зловонном полумраке столовой до глубокой ночи, пока за окном не стихли сирены и выстрелы, они молча, без слов, приняли единственно возможное решение. Этот грязный, пропахший смертью зал был их последней крепостью. Их единственной тюрьмой.


Глава 11. Возвращение в точку ноль


Самое страшное наказание — не забыть ужас, а помнить его, живя в безупречной копии «до».


— Здесь должна быть вертолётная площадка! — его голос, хриплый от сжатых в кулак нервов и физического перенапряжения, рубил спёртый, пропахший дымом и смертью воздух лестничной клетки.


Рэн, не оборачиваясь, словно ведомый неумолимым внутренним компасом, взбегал по ступеням, и Химари, почти теряя сознание от изнеможения, плелась следом, её пальцы судорожно цеплялись за холодные, липкие от чего-то тёмного и засохшего перила.


Он с силой, от которой вздрогнула рама, рванул на себя тяжеленную, огнестойкую дверь с потускневшей табличкой «Выход на крышу». Их не ослепило солнце. Их окатило волной ровного, мягкого, молочно-белого света, залившего всё пространство до краёв. Химари инстинктивно зажмурилась, и когда смогла снова открыть глаза, то почувствовала, как в ноздри ударил знакомый, невозможный, забытый запах — сладковатый, нежный, пьянящий аромат цветущей сакуры, смешанный с запахом свежескошенной травы.


Они стояли в парке. В том самом, идиллическом парке «Намба», где её старый мир сделал свой последний, беззаботный вдох. Безупречные асфальтированные дорожки, ухоженные клумбы, пестрящие яркими цветами, и нежные розовато-белые лепестки, кружащиеся в тёплом воздухе в медленном, гипнотическом танце.


— Что?.. Что это такое? — её собственный голос прозвучал чужим, хриплым и полным сломанного, детского недоумения. — Что это значит?


Рэн, в свою очередь, не выглядел удивлённым. Ни тени эмоции не дрогнуло на его застывшем лице. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по идиллическому пейзажу, как сканер по голограмме, выискивая сбои, нестыковки.

—Это новый уровень, — отрезал он коротко, будто констатируя очевидный и неприятный факт.


Химари, её разум отказывался принимать происходящее, на автопилоте побрела к знакомой лавочке из светлого, полированного дерева и опустилась на неё. Тело благодарно заныло, каждая мышца протестовала против недавнего ада, требуя покоя в этом обманчивом раю.


— Говорил же, в той лавке лучшие рисовые крекеры в городе.


Она дёрнулась, как от удара током, и сердце на мгновение замерло в груди. Перед ней, улыбаясь своей обычной, немного самодовольной улыбкой, сидел Акира. Совершенно такой же, каким она оставила его в том, другом, настоящем дне.


Чтооооо? Мысленный вопль, немой и отчаянный, застрял у неё в горле, не в силах прорваться наружу. Она уставилась на него, впиваясь взглядом в его ясные, спокойные глаза, пытаясь найти в них хоть намёк на ложь, на иллюзию, на безумие. Это дежавю? Но такое... телесное, осязаемое. Она чувствовала исходящее от него тепло.


В этот момент над ними с шумным, беззаботным щебетом вспархнула с ветвей цветущей вишни стая воробьев. Инстинкт, впитанный плотью и кровью за последние двое суток ада, сработал быстрее любой мысли. Химари, как ошпаренная, отскочила от Акиры, вжавшись в деревянную спинку лавочки, её глаза расширились от паники. Тот смотрел на неё с искренним, неподдельным удивлением, и его губы сложились в беззвучное слово «Что?», но его прервал знакомый, леденящий душу звук — приступ сухого кашля.


Что делать? Что происходит? Может, это сон? Наваждение? — хаотичные, обрывочные вопросы метались в её голове, сталкиваясь и не находя ответа. Не может этого быть...


Её взгляд, пытаясь найти точку опоры, упал на лавочку. Рядом с ней, как и должно было быть, лежала её маленькая, кожаная сумочка. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами она расстегнула её и вытащила телефон. Новенький, блестящий, только что купленный. Экран ярко светился, показывая дату и время. Тот самый день. Тот самый час. Сети, разумеется, не было — всё, как в её памяти.


Если это галлюцинация, наваждение... то как объяснить эту идеальную, выверенную до мельчайших, незначительных деталей картину? Где Рэн? Она оглянулась — его нигде не было.


Внезапно её накрыла волна паники, настоящая, физическая, сжимающая горло и заставляющая сердце биться в лихорадочном, животном ритме. Это всё неправда. Парк — ненастоящий. Акира — ненастоящий.


Она должна быть на вертолётной площадке с тем безжалостным человеком в чёрном, в мире, где воздух вырван когтями и пахнет смертью!


В памяти, как вспышки молнии в чёрной ночи, всплыли отрывочные, но жутко яркие, выжженные кадры: маленькое, бездыханное тело Юри на паркете; алые, горящие угли глаз в полумраке; оглушительный рёв падающего самолёта, выворачивающий душу наизнанку; отчётливый, костяной хруст.


С криком, который застрял где-то между рыданием и воплем, вырываясь из самой глубины искалеченной души, Химари сорвалась с лавочки и бросилась прочь, сметая с пути воображаемых врагов. Она не видела дороги, не замечала оборачивающихся на неё людей с их нормальными, спокойными, ничего не понимающими лицами. Её ноги несли сами, уворачиваясь от несуществующих угроз, пока она не вылетела с тротуара на проезжую часть, в мир, который уже не был её миром.


Резкий, пронзительный визг тормозов, впивающийся в сознание. Оглушительный, сокрушающий удар, от которого время остановилось, мир перевернулся с ног на голову и погас, поглотив её целиком.


— Вы меня слышите?


Голос молодого парня, испуганный и настойчивый, пробивался сквозь толщу ваты, в которую превратилось её сознание. Химари с огромным усилием приоткрыла глаза, увидела над собой размытое, незнакомое лицо. И тогда реальность, хрупкая и обманчивая, дрогнула, и её снова, с чувством почти что облегчения, поглотила беспросветная, спасительная тьма.


Глава 12. Тихий носитель


Самый опасный вирус — тот, что не разрушает личность, а использует её как идеальную маскировку.


Столовая замерла в гнетущей, почти осязаемой прохладе, которая, словно паразит, высасывала последние крохи тепла из их измученных тел. Они лежали на холодном кожаном диванчике, погрузившись не в сон, а в тяжёлую, беспокойную полудрёму, где границы между кошмаром и реальностью были стёрты. Саори мелко, непрерывно дрожала, кутаясь в собственные руки, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Макото же, наоборот, горел изнутри. Из-под грубой, пропитавшейся кровью повязки на ноге исходил лихорадочный, почти зловещий жар, а сама рана пульсировала ровной, неумолимой болью, словно в неё вживили тикающий часовой механизм.


Сознание его плавало в лихорадочном тумане, снова и снова возвращаясь к тому утру, будто прокручивая на изношенной плёнке чужой, но такой родной кошмар. Как они втроём — он, Саори и несокрушимый Кейджи — крадучись, как призраки, выбрались из вонючего укрытия бара «Тихий причал». Город, встретивший их, был не просто пустым. Он был мёртвым. Ни рёва моторов, ни отдалённых криков, ни даже лая собак — лишь настораживающий, леденящий душу свист ветра, бесцельно гуляющего по каменным ущельям безлюдных улиц. Воздух был холодным, колким и стерильно-чистым, словно его пропустили через гигантский фильтр, убрав саму жизнь.


Им не удалось пройти и километра. Из разбитого, искореженного седана, зажатый искорёженной дверью, на них уставился заражённый. Его алые глаза, словно раскалённые угли, замерли на них. Увидев живых, он начал издавать короткие, угрожающие хрипы. Троица инстинктивно ускорила шаг, стараясь не встречаться с ним взглядом, притворяясь невидимками. Но хрип быстро перерос в низкое, животное рычание, полное слепой, ненасытной ярости. Этот звук стал спичкой, брошенной в бензин. Из-за угла соседнего здания, молча и стремительно, вышли ещё двое, их движения резкие и порывистые.


Началось бегство. Частый, гулкий стук собственного сердца в ушах, перекрывающий все другие звуки. И внезапное, нелепое падение — нога Макото зацепилась за торчащий из груды обломков прут арматуры. Адреналиновый укол чистого, животного ужаса, когда первый из них, с выпученными алыми глазами, набросился на него, цепкими, грязными пальцами впиваясь точно в раненую ногу. Макото отбивался локтями, пятками, срывая кожу о шершавый бетон, его крик застрял в перехваченном горле. А потом — тень второго, падающего на него сверху, заслоняющая серое небо.


Оглушительный выстрел, разорвавший тишину. Ещё один. Громкие, влажные хлопки, от которых вздрагивал воздух. Кейджи, как скала, стоял над ним, из ствола его пистолета поднималась лёгкая струйка дыма. Два тела обмякли, превратившись в бесформенные груды. Но один, прежде чем окончательно умереть, успел.


Его голова дёрнулась вперёв в последнем судорожном спазме, и челюсти, словно стальной капкан, сомкнулись на колене Макото с такой силой, что хрустнула кость. Волна адской, разрывающей плоть боли, белой и ослепляющей. И тут же, под кожей, начало расползаться алое, зловещее пятно, похожее на разлитые чернила.


Времени на рану, на боль и страх не было...


Теперь, лежа на холодной коже диванчика, Макото чувствовал это пятно изнутри. Это был не яд, не вирус в привычном понимании — нечто иное, чужеродное. Холодная, густая, чёрная смола, медленно, но неумолимо растекающаяся по его венам, вытесняя саму жизнь. Он помнил отчётливо, с кристальной ясностью учёного: все исследования, все данные доказывали — заражение идёт исключительно через споры, через лёгкие. С момента укуса прошло больше шести критических часов. Он не чувствовал накатывающего безумия, не терял разума, не ощущал той пустоты, что была в глазах заражённых. Но он и не спал всю ночь, прислушиваясь к каждому шороху внутри себя, пока хрупкое тело Саори слабо согревало его спину. Его мысли были ясны, слишком ясны, заточенные болью и страхом, и от этой неестественной ясности было ещё страшнее.


Утро пришло серое, свинцовое и безжалостное. Он проснулся не от света, а от страшной, грызущей, глубокой боли в ноге, которая теперь отдавалась эхом во всём теле, в каждом суставе. Сердце ёкнуло, предвосхищая удар. Он с трудом приподнялся и, превозмогая скованность в мышцах, словно ржавые шестерёнки, натянул выше штанину.


Нога, выше грязной, пропитанной сукровицей повязки, была чёрной. Не синюшной от гангрены, не багровой от воспаления, а именно чёрной, как обугленное дерево, как ночь без звёзд. Кожа натянулась и лоснилась, будто отполированный мрамор, пронизанная густой сетью вздувшихся, тёмно-фиолетовых, почти чёрных сосудов, пульсирующих мерзопакостной жизнью.


— Саори? — его голос прозвучал хрипо, непривычно глухо. Он обернулся, скрипя позвонками. Диванчик рядом был пуст. Только вмятина на кожице, где она лежала.

—Саори! — он крикнул громче, и его голос, сорвавшись, прокатился по пустому, звенящему залу, не встретив ответа.


Ответом была лишь давящая, абсолютная тишина.


Опираясь на спинки стульев, он, ковыляя и молча за собой непослушную, чёрную ногу, заковылял в сторону уборной. Дверь с жалобным скрипом отворилась. В полумраке, в потрескавшемся, покрытом пятнами зеркале, на него смотрело не его отражение. Белки глаз были залиты густым алым, будто их целиком окунули в свежую кровь. По шее, щекам, лбу проступала та же чёрная, извилистая, словно корни ядовитого растения, паутина вен, пульсирующая в такт его лихорадочному, учащённому сердцебиению. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами он расстегнул воротник грязной рубашки. Паутина раскинулась и там, по его груди и животу, уродливый, живой, ползучий узор, пожирающий его изнутри, медленно превращая в нечто иное.


Но разум... разум был ясен. Обострённо, мучительно ясен. Он понимал каждую секунду этого нисходящего ужаса, каждое изменение в своём теле. Он не стал одним из тех безумных, с пустотой в глазах.


Он с ужасом осознал, что стал чем-то другим. Чем-то новым. И это новое было куда страшнее.


Глава 13. Свидетель из кошмара


Самое страшное одиночество — помнить конец света, пока все вокруг живут в его начале.


Сознание вернулось к Химари не резким толчком, а медленным, тягучим всплытием со дна тёмного, безвоздушного океана. Белый потолок, белые стены, приглушённый, монотонный гул и щелчки аппаратуры. Стерильный запах антисептика. Палата интенсивной терапии. Последний обрывок памяти — железная хватка Рэна на её запястье, его неумолимая сила, тащившая её вверх по бесконечной лестнице, к обещанной вертолётной площадке, к спасению. Адреналин, горький страх и тающая кроха надежды.


Она попыталась приподняться, но мир внезапно поплыл, закружился в медленном, тошном вальсе, и она с глухим стоном рухнула обратно на жесткую, бездушную подушку. Только теперь она ощутила холодящие присоски датчиков на груди, тонкие, гибкие трубки капельниц, входящие в вену.


Её тело, хрупкое и разбитое, было привязано к этим машинам не ремнями, а тихими, невидимыми электронными импульсами, считывающими каждый вздох, каждый удар сердца.


В голове, словно под нарастающим давлением, начали всплывать осколки, острые и яркие: солнечный парк, улыбающийся Акира, щебет птиц, оглушительный визг тормозов и сокрушающий удар... И снова — Рэн, тёмный особняк, пропитанный смертью, маленькое бездыханное тело Юри на паркете... Картины накладывались друг на друга, наслаивались, создавая невыносимую, разрывающую сознание какофонию. Где сон? Где явь?


Она была одна. Собрав всю свою волю в тугой комок, она сделала новую, осторожную попытку, медленно, как глубоководный ныряльщик, борющийся с давлением, поднялась и села на кровати. Голова раскалывалась на части. На мониторах над её изголовьем замигали тревожные красные цифры, и тишину палаты, до этого звенящую, пронзил бездушный механический вопль сирены.


Меньше чем через минуту дверь бесшумно распахнулась, и в палату вплыла белая, безмолвная процессия — шесть врачей. Их движения были отточенными, синхронными и абсолютно безличными. Один направил ей в глаза холодный, режущий луч офтальмоскопа, заставляя морщиться и отворачиваться. Двое других снимали показания с приборов, их лица были непроницаемыми каменными масками, не отражавшими ни сочувствия, ни беспокойства.


— Вы помните, как вас зовут? — голос старшего был ровным, металлически-чистым и лишённым всякой теплоты, как голос автоответчика.


Химари кивнула, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.


— Помните, какой сегодня день недели?


— Кажется... вторник, — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а память предательски пульсирует болью.


— Сегодня понедельник, — поправил он без тени сомнения, и его взгляд стал пристальным, изучающим, будто он рассматривал редкий и неприятный экспонат. — Вы помните, что с вами случилось?


— Да... в меня врезался мотоцикл, — выдохнула она, цепляясь за этот единственный, чёткий факт.


— Вам очень повезло. Не считая сотрясения, серьёзных травм нет, — заключил он, и в его безупречно ровном голосе на мгновение прозвучала странная, неуловимая нота, будто он был... разочарован? — Мы вас понаблюдаем ещё пару дней и выпишем.


Словно по невидимому сигналу, все шестеро развернулись с одинаковой точностью и вышли, оставив её в гулкой, давящей тишине, наедине с белым потолком и навязчивыми, пугающими образами, что кружились в голове, как осенние листья в вихре.


В дверь снова постучали, на этот раз неуверенно.

—Извините, простите за беспокойство, — в проёме показалось бледное, растерянное лицо мужчины лет тридцати. — Можно с вами поговорить?


Химари молча кивнула, не в силах найти слова.


— Макото Танака. Я... я причина вашего несчастья. Я превысил скорость на переходе и не увидел вас, — он произнёс это залпом, и в его глазах читалась не просто вина, а какая-то животная, отчаянная надежда на понимание, на прощение.


— Это вы меня простите, не знаю, что на меня нашло, я сама не смотрела, — тихо, почти шёпотом ответила она, чувствуя неловкость.


— Знаете... вам, наверное, трудно будет в это поверить... — он потёр виски, глядя в пол, словно разговаривая сам с собой. — Последние три дня были очень странными. Мне мерещились... заражённые. Всюду. Я не знаю, как такое случилось. Не помню, как оказался на этой улице. Будто вылетел из другого измерения... из какого-то кошмара.


Он сказал это словно про себя, бормоча, но каждое слово повисло в стерильном воздухе палаты, отозвавшись в ней оглушительным, болезненным эхом.


— Что... что вы сказали? — Химари резко приподнялась на локте, и мир на секунду снова поплыл, но теперь её цепляло не головокружение, а стремительная, обжигающая догадка, пробивающаяся сквозь туман в сознании.


— Не берите в голову. Бред. Наверное, это у меня с головой проблемы после всего! — он неестественно, с надрывом рассмеялся, и в его смехе слышалась паника.

— Заразные... они были повсюду... — начала она, и слова полились сами, обгоняя мысли, вырываясь из глубины. — В особняке... на острове... Мы должны были выйти на вертолётную площадку, но всё исчезло... и я оказалась снова в парке... Ничего как будто и не было...


Макото поднял на неё взгляд. Весь его вид мгновенно изменился — исчезла растерянность, слетела маска вины, осталась лишь острая, почти болезненная концентрация, заставившая его глаза блеснуть.

—Значит, вы помните? Вы... вы там были? По-настоящему?


В этот момент с улицы, приглушённо, сквозь стекло, донёсся нарастающий, пронзительный вой сирен. Не одной, а нескольких — пожарные, скорая, полиция — все мчались в одном направлении, создавая тревожную, сходящуюся к одной точке симфонию надвигающегося хаоса.


— Что там происходит? — испуганно, инстинктивно сжимая край одеяла, спросила Химари.


Макото подошёл к окну, его лицо озарилось отблесками мигающих синих и красных огней, бегущих по его щекам, как отблески далёкого пожара.

—Не знаю, — тихо, почти шёпотом, ответил он. — Но что-то у меня очень, очень нехорошее предчувствие.


Глава 14. Усмешка зверя


Самый страшный монстр — не тот, что рычит из темноты, а тот, в чьих глазах ты видишь отблеск собственного вида.


Озарение, посетившее его, было безрадостным, тяжёлым и окончательным, как приговор — Саори исчезла. Дверь в столовую зияла распахнутой настежь, впуская внутрь бледный, безжалостный свет утра. Макото вышел на улицу, и солнце ударило ему в глаза, словно отполированное лезвие, вонзившееся прямо в мозг. В висках зажглись и погасли тысячи мелких, ядовитых искр, а в груди, подчиняя себе всё, закипела чёрная, смолистая, первобытная ярость. Он сделал шаг вперёд, и его тело, к его собственному удивлению, едва не потеряло равновесие не из-за боли — рана на ноге онемела, превратившись в безжизненный, чёрный, мраморный бастион, вросший в его плоть.


Позади, из-за угла, послышалось тихое, шаркающее движение. Макото резко, почти с птичьей быстротой, развернулся. Перед ним, сгорбившись, стоял заражённый, его алые глаза были тусклыми, словно потухшие угли. И в этот миг всё внутри Макото перевернулось. Ярость, горькая злоба и нечто древнее, хищное и безжалостное, смешались в его крови в единый коктейль. Он рванулся вперёд — но не как жертва, спасающаяся бегством, а как агрессор, как хозяин этой территории.


Заражённый, почуяв нечто чужеродное, бесконечно более опасное, чем он сам, инстинктивно попятился. Но Макото был стремителен, как тень. Его рука, внезапно наполненная нечеловеческой, сокрушительной силой, впилась в грязные, спутанные волосы твари. Мир сузился до одной маленькой, кровавой точки — до звонкого, костяного удара черепа о ржавый капот брошенного седана. Раз. Два. Треск ломающейся кости был глухим, влажным и на удивление удовлетворяющим.


И в этот самый миг, сквозь застилавший глаза кровавый туман, в его сознание, как ледяной нож, ворвалась короткая, ослепительная вспышка ясности. Ужас. Чистый, леденящий душу ужас от осознания того, что он творит. Он увидел расплывшееся под его руками кровавое месиво, бывшее когда-то человеком, и на мгновение с ужасом осознал себя. Но прозрение было мимолётным, хрупким. Свист и настойчивый шелест множества ног — на шум из соседних переулков, из тёмных подворотен, выползали, как тараканы на свет, новые тени. Десятки пар алых, горящих точек уставились на него, окружив полукругом.


Взгляд Макото, скользя по окружению, упал на тротуар. Там, на сером, потрескавшемся асфальте, лежало длинное, тяжёлое мачете. Широкое лезвие, покрытое бурыми, запёкшимися пятнами крови, отбрасывало в косых лучах солнца зловещие, слепящие блики. Он метнулся вперёд, и тяжёлый, неудобный для другого нож оказался в его руке так естественно, будто всегда был её продолжением, её когтем.


Началась бойня. Мачете взмывало и опускалось, описывая в воздухе широкие, размашистые дуги. Оно не рубило — оно крушило, рассекая плоть и ломая кости с пугающей, противоестественной лёгкостью. Макото двигался с неистовой, почти танцующей яростью, набрасываясь на одного заражённого за другим.


В его движениях не было и тени страха или сомнения, только холодная, отточенная, безжалостная эффективность машины для убийства. Вскоре вокруг него, на асфальте, остались лишь обездвиженные, искалеченные тела. Он подошёл к последнему, раненому, который, хрипя, пытался отползти прочь. Без тени сомнения, без намёка на милосердие, Макото вонзил остриё мачете ему прямо между глаз. Короткий, глухой, влажный щелчок поставил окончательную точку.


Он стоял один, победитель на поле боя, где не звучали овации и не развевались знамёна. Его лицо было застывшей каменной маской, лишённой всяких человеческих эмоций.


— Выходи, я знаю, ты тут! — его голос прозвучал хрипло, но чётко и громко, разрезая утреннюю, зловещую тишину.

—Я не причиню тебе вреда!


Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользил по рядам брошенных, покрытых пылью автомобилей. Он шёл уверенной, тяжёлой походкой хозяина, опустив окровавленное мачете. Кончик лезвия с противным, скрежещущим лязгом царапал асфальт, высекая короткие, злые искры.


Внутри одного из внедорожников с тёмными, тонированными стёклами, замирая от ужаса, сидела Саори. Она видела всё, каждое движение, каждый удар. Проснувшись раньше и увидев чёрную паутину, опутавшую его тело, она в панике бежала. Но бежать было некуда. Этот автомобиль стал её последним укрытием, её клеткой. И теперь она наблюдала, как человек, которого она пыталась спасти, за которым ухаживала, превратился в нечто невообразимое, в ходячий кошмар. Он был сильнее их. Он убивал их. Но что он представлял собой теперь? Новый вид? Мутацию? Орудие?


— Сама себя ты не защитишь! — его слова прозвучали ровным, громким тоном, лишённым прежних, знакомых ей человеческих интонаций, но это была членораздельная, разумная речь. Этого не могло быть. Этого не должно было быть.


Дрожащей, почти парализованной страхом рукой Саори нажала на кнопку центрального замка. Дверь тихо, с щелчком, открылась, и она вышла, застыв в нескольких метрах от него, как статуя, её лицо было белым от ужаса.


Макото медленно повернулся. И последнее, что увидела Саори, прежде чем мир погас, — это кривая, злобная, животная усмешка, исказившая его почерневшее, покрытое паутиной вен лицо. Он не стал подходить. Он лишь сделал одно резкое, отточенное движение, будто всю жизнь только тем и занимался, что метал ножи.


Мачете, описав в воздухе короткую, сверкающую на солнце дугу, с глухим, костяным хрустом вошло ей прямо в центр лба. Её тело, не успевшее даже понять, что произошло, безвольно рухнуло на асфальт, как тряпичная кукла.


Собравшиеся по периметру заражённые, наблюдавшие за этой сценой, не ринулись на свежую добычу. Они стояли и молча, с тупым, непонимающим любопытством, наблюдали, их примитивный, повреждённый разум не решался бросить вызов тому, кто был и похож на них, и так радикально, так пугающе иначе. Макото повернулся к ним, злобно, по-звериному оскалился, постучав зубами — универсальный, древний как мир жест угрозы и доминирования. В его глазах, налитых кровью, не осталось ничего человеческого — только голая, всепоглощающая ярость и абсолютное, бездонное безумие.


Его взгляд, скользя по улице, упал на мотоцикл «Кавасаки», прислонённый к стене ближайшего здания. В замке зажигания, как дразнящий символ ушедшей нормальности, торчал ключ. Макото тяжело ступил к нему, оседлал железного коня. Рывок — и с рёвом проснувшегося мотора, срываясь с места, поднимая облако пыли и мелкого мусора, он помчался вперёд, в неизвестность, оставляя за собой лишь гул мотора, запах гари и мёртвую, гробовую тишину, полную немого вопроса.


Глава 15. Одиночество хищника


Чтобы выжить в мире чудовищ, нужно не стать сильнее — нужно перестать быть человеком.


Рэн замер на мгновение, его пальцы, только что сжимавшие запястье Химари с силой стального капкана, судорожно сомкнулись в пустоте. Он не понимал — в какой именно, роковой миг упустил её? Она была тут, рядом, её прерывистое, испуганное дыхание он слышал за спиной, чувствовал исходящий от неё трепет. И вдруг — отдалённый, но отчётливый, металлический лязг тормозов и глухой, мягкий, окончательный удар.


Он обернулся, его взгляд, холодный и цепкий, скользнул по аллее. Вдали, на сером асфальте, лежало знакомое, беспомощное тело, а над ним, как муравей, суетился какой-то растерянный человек.


Раздражённо, почти беззвучно цокнув языком, Рэн отвернулся. Его лицо, высеченное из гранита усталости и воли, не выразило ни капли удивления, ни тени сожаления. Просто ещё одна переменная в уравнении исключена. Он просто развернулся на каблуке и зашагал прочь по аллее, его шаги были ровными и быстрыми, на ходу проверяя в кобуре под мышкой привычный вес тактического пистолета.


— Каждый сам за себя, — прошипел он себе под нос, и на его тонких, бескровных губах промелькнула кривая, безрадостная усмешка, лишённая какого бы то ни было юмора. — Девчонка даже с велосипедом не справилась.


Его внутренний компьютер, отточенный неделями непрерывного режима, работал без сбоев. Расчёт был холодным, безошибочным и беспощадным. Пути к спасению, которые он строил в уме, таяли на глазах, как мираж. Пытаться в третий раз штурмовать переполненный самолёт — гиблая, почти самоубийственная затея. В его мозгу, отполированном адреналином и страхом до состояния острейшего лезвия, безостановочно работал аналитический механизм. Осталось шесть часов. Ровно шесть часов до нового «раунда». До того самого момента, когда город снова, с новой силой, захлебнётся кровавой волной заражённых.


Первый цикл длился сутки. Второй — двое. Третий — трое. Логика, неумолимая и простая, подсказывала пугающий, но очевидный вывод: сейчас нужно продержаться четверо суток. Четверо суток в аду, который с каждым разом становился лишь продолжительнее. А что будет потом? Пятеро? Шестеро? Сможет ли он, всего лишь человек, пусть и закалённый в этой мясорубке, пережить четвёртую, более долгую и, несомненно, более смертоносную волну? Эта мысль, одновременно леденящая душу и пьяняще-азартная, не отпускала его уже неделю. Он почти не спал, его существование свелось к базовым инстинктам хищника: есть ровно столько, чтобы не упасть от истощения, пить, когда горло пересыхало, и быть постоянно настороже — злым, беспощадным и настолько же опасным, как сама угроза, что его преследовала.


Впереди, нарушая его безрадостные размышления, по дорожке шла женщина, крепко держа за руку подростка. Мальчик лет тринадцати вдруг резко остановился, согнулся пополам и закашлялся — не простудным, влажным кашлем, а тем самым, сухим, надрывным, который Рэн научился распознавать безошибочно, как волк узнаёт запах крови. Он видел, как горло мальчика судорожно сжалось в спазме, как его глаза, полные внезапной паники, начали дико бегать, наливаясь знакомым алым туманом.


Рэн не раздумывал. Не было ни секунды на оценку моральной стороны, ни капли сомнения или жалости. Его движения были отлажены, доведены до автоматизма, как у безупречного механизма. Пистолет оказался в его руке — плавное движение, доведённое до рефлекса. Щелчок снятия предохранителя слился с сухим, коротким, как удар хлыста, выстрелом. Пуля вошла мальчику в висок с хирургической точностью.


Женщина не крикнула — она издала лишь короткий, захлёбывающийся звук, нечто среднее между «ах...» и стоном, её глаза расширились до предела, успев отразить не ужас, а лишь начало непонимания, шока от того, что мир может рухнуть в одно мгновение. Второй выстрел прозвучал почти сразу, накрыв её незаконченный вопрос, поставив жирную, кровавую точку.


Рэн, не удостоив тела ни единым взглядом, сунул пистолет назад в кобуру. Дымок от выстрела медленно растворялся в прохладном вечернем воздухе.


—Минус два, — констатировал он ровным, механическим, лишённым всяких человеческих интонаций голосом, как будто делал пометку в невидимом блокноте.

И пошёл дальше,не замедляя шага, растворяясь в сгущающихся сумерках парка, одинокий и неумолимый решатель задач в мире, который превратился для него в одну большую, бесконечно сложную головоломку на выживание, где люди были лишь цифрами, а мораль — роскошью, которую он не мог себе позволить.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги