Последний человек

Всё, что я вижу, трясётся. Глаза не успевают синхронизировать картинку. Скулы сжаты, зубы вот-вот раскрошатся от невообразимого усилия. Руки, ноги, всё тело сковано — не пошевелиться.

Звук напоминает хлопок захлопнувшейся двери, в которую бьёт ураган. Он нарастает, переходя в протяжный гул, а затем — в рев.

Вижу, как в небольшой смотровой бойнице чернота сменяется порывистыми всполохами пламени.

Ситуация нестандартная. Паники нет. Это ненормально.

Вокруг — переплетение проводов и циферблаты приборов. Один из них бешено наматывает цифры. Присматриваюсь. Нет, всё наоборот: числа бегут в обратную сторону — от тысячных долей к единицам.

Странно.

Пытаюсь вспомнить физику процесса — атмосферное торможение, скорость вхождения, углы атаки, — но в голове возникает пустота. Не забытьё, не провал в памяти, а именно идеально ровная, протокольная тишина. Будто кто-то щёлкнул тумблером, отключив целый раздел знаний, которыми я, очевидно, должен был владеть.

«Это нормально для длительной криосохранности», — приходит на ум объяснение.

Слишком логичное. Словно его подкинули.

Хлопок.

В тело врезается ощутимый удар. Теперь тяжесть нарастает с каждой секундой — перегрузка вжимает меня в анатомическое ложе. Мы тормозим. Отрывочные детали складываются в пугающую ясность: я в капсуле. Я лечу к поверхности. Я… Кто я?

Зарево пламени в смотровом окне сменяется ровным желтоватым светом. Щелчки механизмов. Слышен рокот, переходящий в ощутимое покачивание корпуса.

Ожидание.

Я уже приготовился к тому, что меня расплющит о грунт, но всё происходит с точностью до наоборот. Перегрузка исчезает. Капсула мерно качается, словно на волнах, и мягко замирает — ни тебе удара, ни встряски. Шипение снаружи. Движение исчезает, я его больше не ощущаю. Циферблат уверенно показывает ноль.

Металлический щелчок — фиксаторы освобождают тело.

«Фаза доставки — успешно», — проносится в голове.

Я вздрагиваю от неожиданности. Есть в этой формулировке что-то инородное, неестественное. Не мысль это вовсе. Это… Это больше похоже на знание. Команду. Сводку.

Я отрываю тело от ложа, упираюсь рукой в обозначившийся проём — тонкую светящуюся линию. Часть корпуса просто отпадает, глухо ударившись о землю.

Делаю шаг наружу. Ожидаю, что ноги подкосятся — атрофия мышц или что-то подобное. Но тело слушается с пугающей чёткостью. Баланс, глубина шага, распределение веса — всё выверено до миллиметра. Слишком выверено.

Адреналин, — мысленно пожимаю плечами. Но где-то на периферии сознания шевелится: мышцы так не восстанавливаются за секунды.

Свет ударяет в глаза, следом нахлынывают запахи цветущих трав и сырости. Я выбираюсь наружу. Капсула лежит в центре аккуратной воронки, примяв кустарник. Лесополоса вокруг цветёт буйно, почти неестественно.

Поднимаю голову к небу, чтобы сориентироваться, и замираю.

Ни облаков. Ни солнца. Небо затянуто идеально ровной, молочно-белой дымкой.

Купол.

Мысль приходит сама собой. Я не вижу границ, но чувствую их спиной — давящее присутствие замкнутого пространства.

Голоса вдалеке. Детские восторженные крики — я распознаю их сразу. Они приближаются, тянутся многоголосьем со стороны лесополосы.

«Задача: спасти человечество», — снова оно. Постулат, знание, пришедшее из глубины сознания. Теперь оно сопровождается чем-то ещё: схемой, переплетённой паутиной связей. Эта вспышка на секунду накладывается на реальность, а потом исчезает, оставив после себя мерцающую рябь на периферии зрения.

— Спасти, — сиплю я. Хриплость собственного голоса режет слух и говорит лишь об одном: я давно не разговаривал.

Рябь повторяется. На этот раз дольше.

«Эхо», — мелькает в сознании слово, которого я не вызывал. Название. Имя. Интерфейс.

Мошу головой, прогоняя наваждение.

— Смотрите, смотрите! — надрывается детский голосок. — Это космонавт! Я же говорил, что это корабль!

Стайка утопающих в траве карапузов лет семи выстраивается передо мной рядком. Они разом затихают, лишь смотрят на меня, а я смотрю на них.

Я жду удивления. Страха. Восторга. Чего угодно.

Но они смотрят с тихим, почти изучающим спокойствием. Словно знают, что я здесь появлюсь. Словно ждали.

— Привет, — не зная, что ещё сказать, выдавливаю я.

Никакой реакции. Только ветер шевелит траву между мной и ними.

— Кто первый покажет мне дорогу к поселению, тому покажу фокус, — заявляю я, пытаясь разбавить молчание первого контакта.

Наконец один решается. Поглядывая то на меня, то на капсулу, он задаёт вопрос:

— Дяденька космонавт, а что значит «первый»?

Тут же подхватывает второй, рыжий мальчишка:

— Фокусы, — заинтересованно произносит он. — Покажите!

Вместо ответа я хватаюсь за большой палец правой руки и, сделав вид, что отрываю его, прячу за ладонью. Выходит неплохо, но дети не ахают. Они смотрят с вежливым любопытством.

— Хотите, прикручу на место? — спрашиваю я, помахав культей.

Рыжий мальчишка не отвечает. Он прищуривается, смотрит на мою руку, потом мне в лицо. В его взгляде есть что-то неуместное для семилетнего ребёнка: усталость. Не физическая — какая-то глубинная, давняя.

— Зачем? — говорит он спокойно. — Медицинский центр вон там. Вам новый сделают.

Он машет рукой в сторону леса, но я не успеваю проследить направление.

Потому что мальчишка добавляет, глядя прямо в глаза:

— А вы железный, да?

Вопрос повисает в воздухе. Трава замирает. Даже ветер, кажется, перестаёт дышать.

— Почему железный? — медленно спрашиваю я.

— Все большие — железные, — говорит он, и в его голосе нет ни капли сомнения. — Как у ангела в книжках.

Я моргаю. Ловлю отражение в металлической панели капсулы — обычный рост. Ничего сверхъестественного.

«Ангел», — повторяется в голове эхом. Словно кто-то внутри меня тестирует слово на вкус.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— Меня? — мальчишка вдруг теряется, будто вопрос застал его врасплох. Он оглядывается на других детей, те синхронно пожимают плечами. — Не знаю.

— Как это — не знаешь?

— А зачем? — искренне удивляется он. — Нас же много. Мы просто… есть.

Второй мальчик, тот, что спрашивал про «первого», вдруг разворачивается и бежит к лесу, выкрикивая на ходу:

— Я первый! Я сказал, что он пришёл! Я видел железную кровь!

«Железная кровь».

Слова мальчишки отзываются в затылке коротким спазмом. Больно не было. Но было что-то другое — ощущение, что внутри меня кто-то откликнулся. Словно сигнал прошёл по нервным окончаниям, которых быть не должно.

Я машинально тру предплечье, чувствуя под пальцами твёрдую, упругую плоть. Кожа, мышцы, кости. Всё человеческое.

— А вы правда космонавт? — спрашивает девочка, до этого молча стоявшая в сторонке. Она меньше остальных, с кудрявыми волосами, собранными в два пучка.

— Правда, — неуверенно киваю я.

— А зачем вы прилетели?

Вопрос простой. Детский. Но я не знаю ответа. Вернее, знаю — но этот ответ чужой. Словно не мой.

«Спасти человечество».

— Помогать людям, — говорю я наконец.

Девочка кивает, принимая ответ как должное.

— А можно с вами? — спрашивает она. — Мы тут одни. Совсем одни. Уже… — она задумывается, наморщив лоб, — давно.

Я оглядываю детей. Семь, может, восемь человек. Все чисто одеты, ухожены, сыты. Но что-то не так. Слишком тихие. Слишком спокойные. Ни один не плачет, не просится к маме, не спрашивает, когда за ними придут.

— Где ваши родители? — спрашиваю я.

Дети переглядываются. Рыжий мальчишка, тот, что предлагал сделать мне новую руку, пожимает плечами:

— А кто это?

Я открываю рот, пытаясь ответить, и понимаю, что не знаю, что сказать. Объяснять семилетнему ребёнку, что такое родители? Это всё равно что объяснять рыбе, что такое вода.

— Взрослые, — пробую я с другой стороны. — Большие?

— А-а-а, большие, — говорит мальчик. — Они появляются иногда, а потом уходят.

Его голос не дрожит. В нём нет ни тоски, ни страха. Только факт. Констатация.

— Совсем? — переспрашиваю я.

— Совсем, — кивает он. — Но теперь вы здесь.

Он смотрит на меня. Все они смотрят. И в их взглядах я читаю то, что заставляет моё сердце на мгновение сбиться с ритма.

Они смотрят на меня не как на спасителя. Не как на взрослого.

Они смотрят на меня как на нового, большого.

Рыжий мальчишка шагает ближе, протягивает руку и касается моего запястья. Прикосновение лёгкое, но я чувствую его каждой клеткой.

— Тёплый, — говорит он и улыбается. — Ангелы все тёплые?

Я не успеваю ответить.

В тот же миг в затылке полыхает. Не боль — вспышка данных. Тактическая сетка накрывает реальность, расчерчивая детей цветными метками: зелёный — безопасно, синий — неопределённость, красный…

Красного нет. Но пустота на месте красного хуже.

Перед глазами бегут строки — не текст, а что-то глубже, код, вписанный прямо в зрение:

[АНАЛИЗ ОКРУЖЕНИЯ]
[БИОМАССА: 8 ЕД]
[ВОЗРАСТ: НЕОПРЕДЕЛИМ]
[ЦИКЛЫ: 37]
[ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: КЛАСТЕР «ЭДЕМ»]
[СТАТУС: ОЖИДАНИЕ ОБНОВЛЕНИЯ]

Я моргаю — и видение исчезает. Остаётся только рябь на периферии и металлический привкус во рту.

— С вами всё хорошо? — спрашивает девочка с льняными волосами. — Вы побледнели.

— Всё нормально, — выдавливаю я. — Просто… устал с дороги.

Она кивает, не веря. Я вижу это по её глазам — слишком взрослым для такого маленького лица.

— Медицинский центр в той стороне, — говорит она, указывая туда же, куда показывал рыжий мальчишка. — Там можно отдохнуть. И вам сделают новую руку, если нужно.

— Спасибо, — говорю я.

Я делаю шаг в указанном направлении, и дети расступаются, пропуская меня. Но когда я поравниваюсь с рыжим, он хватает меня за рукав.

— Вы придёте? — спрашивает он. — Вы же не улетите?

В его голосе впервые прорезается что-то человеческое. Не спокойствие. Не констатация.

Страх.

— Я постараюсь, — отвечаю я, не зная, что ещё сказать.

Он отпускает рукав. Кивает.

— Хорошо, — говорит он и улыбается. — А то прошлый улетел.

Я останавливаюсь.

— Какой прошлый?

Мальчик моргает. Улыбка сползает с его лица, сменяясь растерянностью. Он смотрит на других детей, те синхронно качают головами.

— Не помню, — говорит он наконец. — Наверное, показалось.

Он разворачивается и бежит догонять остальных, которые уже двинулись к лесу, оставив меня стоять на месте.

Я смотрю им вслед. Семь фигурок в траве. Семь меток в системе, которую я не должен был видеть.

«Кластер „Эдем“», — повторяю я про себя, и слова обжигают горло.

Я не знаю, что это значит. Но тело знает. Оно напрягается, готовясь к бегству или атаке, хотя разум не видит угрозы.

«Прошлый улетел».

Я поднимаю голову к небу, к молочно-белому куполу, скрывающему настоящее небо.

Кто я? Зачем я здесь? И почему эти дети, которые не помнят своих родителей, помнят того, кто был до меня?

Я перевожу взгляд на капсулу. Она лежит в воронке, блестя на солнце (или на том, что его заменяет), и в её зеркальной поверхности я вижу своё отражение.

Мужчина. Усталый. В лётном комбинезоне. Серые глаза, тёмные волосы.

Человек.

Слишком правильный человек, — шепчет внутренний голос. — Слишком живой для того, кто спал…

Я отворачиваюсь от отражения и иду вслед за детьми.

Вопросы подождут. Сначала нужно понять, куда я попал. И почему это место пахнет не свободой, а клеткой.

А в затылке, на самой границе сознания, пульсирует:

«Задача: спасти человечество».

«Фаза адаптации — успешно».

«Эхо: калибровка завершена».

Я не знаю, что значит последнее.

Но мне очень не нравится, как это звучит.