Последний дар леса

Еремей стоял на пригорке и смотрел, как его деревня превращается в пепел.

Дым поднимался к низкому осеннему небу жирным, тяжелым столбом, и ветер нес гарь прямо на них, будто сама земля выдыхала им вслед проклятия. Еремей глянул на небо, ища глазами солнце, и подумал невольно: "Перун гневается. Или не Перун? Кто там нынче наверху - поди разбери". Война пришла чужая, с чужими богами, а свои молчат. Молчат и смотрят. Там, где еще вчера стояла его изба с резными наличниками, где под окнами цвела калина, которую сажала еще покойная жена, - там теперь полыхало чадное месиво. Крыша провалилась, и пламя вылизывало стропила с таким жадным хрустом, словно голодный зверь обгладывал кости.

Еремей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Сорок лет он здесь прожил. Сорок лет он вставал с первыми петухами, обходил двор, проверял запоры, ладил с соседями, мирил ссорящихся, хоронил стариков и принимал роды у молодых баб. Он помнил каждую трещину на бревнах своей горницы, каждый скрип половиц, каждый камень на деревенской улице, который сам вкапывал еще мальчишкой, помогая отцу.

Теперь от всего этого остался только дым и пепел, который оседал на плечи беженцев серой липкой пылью.

- Еремей Михеич, - раздался сзади робкий голос. - Люди ждут. Идти надо.

Он обернулся. Сзади стоял Молчан, лесник, угрюмый мужик с руками, которые, казалось, помнили каждое дерево в округе на ощупь. Молчан смотрел не на пожар - в сторону, на темнеющую стену леса, куда им предстояло уйти. И взгляд у лесника был странный, какой-то прислушивающийся, будто он уже слышал то, чего другие не слышат.

- Сколько нас? - спросил Еремей, прокашливаясь. Голос сел от дыма и от того, что внутри, под ребрами, сидел ком размером с кулак.

- Двадцать три души, считая младенцев. Староста кивнул и двинулся вниз с пригорка, к людям.

Они сидели и стояли на опушке тесной кучей, прижимая к себе узелки с тем немногим, что успели схватить. Кто-то держал кур в плетеной корзине, бабы прижимали к груди детей, мужики хмуро смотрели в землю. У края толпы Корней, кузнец, перебирал свой инструмент - молот, клещи, зубило - и лицо у него было такое, будто он собирался не бежать, а вернуться и бить, бить кого-то этим молотом до тех пор, пока руки не отсохнут.

Рядом с кузнецом сидела на поваленном бревне Багряна, старая знахарка. Она не смотрела ни на пожар, ни на людей. Она смотрела в лес, и губы у нее шевелились беззвучно, будто она считала что-то или припоминала давно забытое.

- Поднимайтесь, - сказал Еремей, стараясь, чтобы голос звучал твердо. - Встали и пошли. Некогда сидеть.

- Куда идти-то, староста? - подал голос кто-то из мужиков. - Там война, тут лес. В лесу зима скоро. Чем кормиться будем?

Еремей посмотрел на говорившего. Кузьма, плотник, мужик хозяйственный, без дела никогда не сидел, но сейчас лицо у него было серое, затравленное.

- Лес прокормит, - ответил Еремей, и голос его прозвучал тверже, чем он чувствовал. - Молчан знает. Грибы, ягоды, дичь. До зимы избу поставим, печи сложим. Не впервой. - Он помолчал и добавил, скорее для себя, чем для людей: - Хозяева лесные, примите. Не чужие мы, свои. Свои.

Он врал. Никто из них никогда не ставил избу посреди леса с нуля, имея на руках только топоры и два десятка пар рук, половина из которых - бабьи да детские. Но если он сейчас покажет слабину, если дрогнет голос - люди сядут на землю и не встанут. Будут ждать смерти, сложа руки.

- Я пойду первый, - неожиданно сказал Молчан. - Тропы надо смотреть. Там, дальше, может, места есть.

Он шагнул в лес, не оглядываясь, и через мгновение его спина уже растворилась среди серых стволов. Еремей проводил его взглядом и кивнул остальным:

- За ним. По одному, не толпитесь. Детей за руки держите, не отпускайте.

Они двинулись. Первыми пошли бабы с детьми, за ними мужики с поклажей, последним Еремей, подталкивая отстающих и подбирая оброненное. Лес встретил их тишиной - не той живой тишиной, когда слышно, как птица перекликается или белка цокает, а мертвой, давящей на уши, от которой начинало звенеть в голове.

Корней, шагавший сразу за бабами, вдруг остановился и принюхался:

- Пахнет странно. Не лесом пахнет.

- Чем же? - спросила Ульяна, молодая мать, прижимавшая к груди закутанного младенца.

- Не пойму. Чем-то сырым. Подвалом, что ли. Или погребом старым, который давно не открывали.

- Иди давай, - Еремей тронул кузнеца за плечо. - Напридумываешь еще.

Но сам он тоже чувствовал этот запах. Сырой землей пахло, прелью, чем-то глубоким, что должно лежать под слоем листвы и не выходить наружу.

Они шли до вечера. Лес не кончался, стволы стояли стеной, и казалось, что они топчутся на месте. Солнце пробивалось сквозь кроны редкими косыми лучами, и в этих лучах плясала пыль, поднятая десятками ног.

Когда начало темнеть, Молчан вышел из-за деревьев так же внезапно, как исчез.

- Там поляна, - сказал он, и голос у него был глухой, чужой. - Место хорошее. Ручей рядом. Становиться можно.

Он посмотрел на Еремея, и старосте показалось, что в глазах лесника на миг мелькнуло что-то странное - будто благодарность, но не человеку, а кому-то другому.

- Веди, - кивнул Еремей. - Становимся.

Они вышли на поляну, и Еремей окинул ее взглядом хозяйским, цепким. Место и правда было ладное: ровное, сухое, с одной стороны прикрытое высоким берегом ручья, с другой - редколесьем, которое можно вырубить на постройки. Земля под ногами пружинила, густо поросшая мхом.

- Костер разводите, - распорядился Еремей. - Бабы, готовить ужин. Мужики, со мной - лапник рубить, шалаши ставить.

Закипела работа. Люди зашевелились, заговорили громче, и мертвая тишина отступила, сменилась привычным шумом человеческой возни. Еремей рубил ветки вместе со всеми, не позволяя себе ни минуты отдыха, пока не стемнело окончательно и в центре поляны не запылал высокий костер, бросая пляшущие тени на стволы деревьев.

Ужинали молча. Ели сухие лепешки, запивая водой из ручья, и никто не жаловался, хотя у Еремея самого саднило в горле от сухомятки. Когда дети начали клевать носом, их уложили в шалашах, прижав друг к другу для тепла.

Еремей сидел у костра, смотрел на огонь и слушал, как потрескивают сучья. Рядом примостился Лука, молодой послушник из сожженного храма, и шевелил губами над своей книгой, читал молитвы, наверное. Еремей покосился на него и отвернулся. Пусть читает, не мешает.

Ночь обступила поляну плотной стеной. Лес молчал, и в этом молчании было что-то неправильное, насторожившее Еремея еще днем. Он прислушался. Ни сверчков, ни сов, ни далекого воя зверя. Только тишина, густая, как смола.

- Спать иди, староста, - раздался голос Багряны. Знахарка подошла неслышно, села рядом на корточки. - Я посижу. Покараулю.

- Тоже не спится? - спросил Еремей.

Багряна помолчала, глядя в темноту между деревьями. Потом сказала тихо, почти шепотом:

- Место это... он его нашел не просто так. Молчан. Его лес привел.

- Что ты несешь, старая? - нахмурился Еремей. - Сам он шел, сам и нашел.

- Ты погляди на него, - Багряна кивнула в сторону шалаша, где устроился лесник. - Спит? Не спит он. Глаза открыты и в потолок смотрит. И улыбается. Чему он улыбается среди ночи, Еремей?

Еремей хотел рявкнуть, прикрикнуть на знахарку, чтобы не мутила людей в первую же ночь. Но вместо этого поймал себя на том, что смотрит туда же, куда смотрела Багряна, и вдруг ему показалось, что лицо Молчана в отсветах костра и правда выглядит странно. Умиротворенно. Будто человек вернулся домой после долгой дороги.

- Иди спать, - сказал он устало. - Завтра тяжелый день. И чтобы я таких разговоров не слышал.

Знахарка поднялась, покачала головой и ушла в темноту, к женскому шалашу. Еремей остался у костра один.

Огонь трещал, выбрасывая искры в черное небо. Лес молчал. И в этом молчании Еремею вдруг почудилось, что деревья стоят не как попало, а кругом, плотным кольцом, и смотрят на поляну, на людей, на него.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Встал, подбросил в костер сухих веток и пошел к своему шалашу.

Перед тем как провалиться в сон, он вспомнил лицо Молчана в тот миг, когда лесник вышел из леса и сказал: "Место хорошее". И взгляд этот - сытый, довольный, будто человек домой вернулся после долгой разлуки.
Еремей подумал: "Может, и правда домой? Лес-то наш, древний. Может, Молчан Велесукланяться ушел, пока мы тут копошимся?"
Мысль эта мелькнула и пропала, но осадок остался. Так не смотрят на находку.
Так смотрят на то, что давно искали и наконец получили.