Последний День Аникитоса

Томный вечер, овеянный благостными зефирами и окутанный благоуханием плодовых древ, опустился на древние улочки Апира, стародавней столицы Халфа. Но отнюдь не для всех вечер был томен.

В городском особняке Анаксадринов, раскинувшем белоснежные портики подле Белой агоры, виднелось оживление: лучшие фамилии города, чей родослов был старше многих государств, стекались со всех концов города под лирические ноты златострунных арф. Поводом для всеобщей радости было возвращение с военной службе Аникитоса Анаксадрина.

Аникитос сызмальства проявлял упорство в собственных решениях и независимость мнения. Вместо поступления в лицеум, он самовольно вступил в гимнасий, ради более частых и сильных физических тренировок, а по его окончании наотрез отказался идти к легендарным источникам знаний Гносеонона, и, несмотря на крики, увещевания, слёзы и мольбы родителей, записался добровольцем на военную службу. Благодаря хлопотам отца, юного Аникитоса назначили личной стражей великого герцога, но тот опять-таки не восхотел быть здесь, в Апире, за спиной крепких стен и под надёжной защитой имперских легионов, а вознамерился отведать настоящей войны. Близко сойдясь с одним влиятельным дартадским офицером, он добился своего перевода в Боэцас, в окопную грязь и всенощные бдения на беспокойных крепостных валах.

Здесь и оправдало себя имя Аникитоса, — за те двадцать пять лет, что он служил в сих беспокойных землях, во всех неисчетных стычках с сепаратистами, шайками разбойников и потерявшимися флорскими патрулями, он ни разу не был ранен, ни проиграл ни одной битвы и не пустился в бегство ни от одного противника. Стойкость и мужество Аникитоса омрачалось лишь одним, — наличием собственного мнения и непослушанием начальству в том случае, если он считал приказы неразумными. Тем не менее, к концу срока службы он достиг солидного командующего поста, а многочисленные связи — среди дартадских аристократов был обычай отправлять сюда своих отпрысков для прохождения своеобразной школы жизни — сулили ему блестящие перспективы.

Каждый друг или знакомый Анаксадринов теперь прочил наперебой великое будущее Аникитосу, а последний, хоть сейчас и танцевал под излияние вдохновлённых музыкантов, но в уме уже прикидывал дальнейшие путь к манящим дартадским вершинам, благо, его роду уже давно было подарено имперское гражданство и посему это было для него вполне возможно.

Вино лилось рекой через края кратеров, а рядом с ними возвышались полки иноземных закусок, подаваемых празднующим целой армией слуг, зажженные лампады источили благостные ароматы, голоса и музыка оглушала весь квартал, всюду в особняке виднелись многочисленные цветы и венки, — престарелые родители Аникитоса не поскупились на торжество.

Когда луны собрались оканчивать положенное им дежурство, собравшиеся начали постепенно расходиться, усталые, но страшно довольные. Когда Эксекий, старинный друг Аникитоса и известный художник, заявил о своём желании отпочить от гулянки, то ратный муж, несмотря на выпитое вино, решился провожать Эксекия домой, тем паче он находился в ста шагах от его собственного. Подбадривая и поддерживая друг друга, друзья доплелись с грехом пополам до конечного пункта, но вот, уже на подходе входной двери заметили, что подле её кто-то стоит.

Это была женщина, вернее, ветхлая старуха, которая, однако же, обрядилась в роскошные одеяния и старательно измалевала своё скисшее лицо пудовым слоём косметики в отчаянной схватке с природой, в которой победа оказалась за природой. Аникитос сквозь толщу выпитого удивился открывшемуся зрелищу, — верно, разрисованная обезьяна и то была бы симпатичнее. Точно говорят, что самое глупое, что есть на свете, это побитые молью кокетки, всуе пытающиеся побороть старость, стоя на краю могилы.

Скорее всего, Анаксадрин все же чересчур перебрал, ведь старуха резко развернулась и посмотрела в его сторону пристальным взглядом, каким обычно одаривают кредиторов или крыс в подвале. Иссохшая маска, бывшая её лицом, с трудом зашевелилась и из обвисшего рта донёсся хриплый голос:

—Смейся-смейся, сын Анаксадринов, смерть свою найдёшь ты быстрее меня, прежде чем Солфар зайдёт ещё раз, смерть ты отыщешь, навечно и враз.

Произнеся грозное предсказание, потёртая дама скукурузила презрительную гримасу, поколебавшую сердце ужасом таже такого закаленного вояки, как Аникитос, и с неожиданным проворством закульгала прочь, оставив друзей в растерянности. Постояв столбами минут пять, те окончательно отошли от пренеприятнейшего впечатления и, взглянув друг на друга, залились неестественным смехом.

Когда Аникитос вернулся к себе домой и, после освежающего омовения лежал в кровати, тщетно ожидая прихода сна, он раз за разом проворачивал слова старухи в голове. И почему бред реликтовой формы жизни столь задел его? Но мысль о смерти не переставала преследовать его чёрной тенью. За двадцать пять лет, проведённых в пылу сражений и звона клинков, он познакомился со смертью, многажды раз приводил её в жизнь, видел, как она сама приходила незваной гостьей к его сослуживцем, но не разу ни думал о том, что она может дойти и до него, ведь его называли неуязвимым, казалось, сама смерть пятилась прочь от него. И тут вдруг умереть. Здесь. В Апире. В мирном городе, а не в стачке с неприятелем. Да быть того не может! А если да?

Аникитоса разбудила служанка, обеспокоенная стонами, доносившимися утром из комнаты. Матёрый воин, разбитый ночными треволнениями, устало поднялся и, исполнив утренний ритуал, спустился вниз, к семейному завтраку, спешно глотая яблоки под вопросительные взгляды домашних. Покончив с завтраком, он оделся по дартадской моде и направился к зданию Протектуры, где он условился встретиться с одним влиятельным чиновником и обсудить текущую картину имперской внутренней политики и перспективы интеграции в неё.

Выйдя из дому, Анаксадрин направился по улице низ, свернул за угол, как услышал возню наверху и всплеск женского визга. Полуосознанно он отскочил назад, и вовремя, — еще секунда промедления и цветочный горшок разбился вдребезги не об брусчатку, а об его голову. Воинственно взглянув наверх, он хотел было высказать мысли вслух о полной некомпетентности, чуть не стоившей его жизни, но, увидев виноватую улыбку привлекательной соседской горничной, сменил гнев на милость, и галантно раскланявшись, продолжил свой путь. "прежде чем Солфар зайдёт ещё раз, смерть ты отыщешь, навечно и враз" — проклятие, вот же чепуха в голову лезет!

Здание Протектуры находилось в историческом старом городе, на так называемой Имперской агоре, — в былые времена она именовалась Судебной, но поскольку суда здесь не правили без малого двести лет, а имперцы прочно засели в бывшем здании суда, сделав её резиденцией военного протектора и его администрации, то народ счёл справедливым сменить название на более подходящее духу времени. Большая площадь была обнесена с трёх сторон лёгким портиком, служащим излюбленным местом для собраний наиболее политизированных членов города. С севера отчётливо вырисовывался могучий фронтон Гносеонона, возвышающегося над этой частью города подобно мраморной горе. Мощёную плитами площадь украшали две статуи: фрументариев Гавиния и Галлика Каников, отыскавших, по приказу протектора Аревила, затерянную библиотеку Гносеона, и памятник Планконоису, основателю одноимённой династии. Древняя статуя сызмальства покорила сердце Аникитоса, любовавшегося могучей игрой мышц великого герцога, восхищавшегося его мужественной позой, готовой в любой момент отразить атаку неприятеля, созерцавшего небывалую одухотворённость и естественность форм бронзы, вглядывавшегося в блеск его загадочных глаз, бывших инструкциями из самоцветов.

Аникитос и теперь, ожидая назначенного часа, смотрел на медного Планконоиса, уверенно державшегося за меч уже Бог весть какое столетие. Да именно эта статуя сподвигла его на ратные подвиги, ведь тот мир, который мы знаем, куётся железом и кровью.

От философских размышлений ратника отвлекло странно смятение, воцарившиеся в Протектуре. Всегда мрачно-молчаливое и непроницаемое здание ныне более походило на шумный улей, захваченный врасплох какой-то напастью. Подойдя к монументальному входу, Аникитос прознал в чём дело, — тот самый чиновник, с которым он должен быть встретиться, только что скончался, оступившись на лестнице.

Пробившись сквозь толпу, молодой Анаксадрин оказался в просторном мраморном наосе, посреди которого виднелись носилки, с возлежавшим на них телом со свёрнутой головой. Застеклевшие глаза мертвеца всё ещё были открыты. Подойдя к носилкам, с минуту Аникитос пристально вглядывался в лик покойника, а затем, закрыв ему глаза, молча удалился прочь. "прежде чем Солфар зайдёт ещё раз, смерть ты найдёшь, навечно и враз» — в голове невольно вспылили слова старой карги. Смерть действительно преследовала его по пятам.

Не в характере Аникитоса было пасовать перед врагом, каким бы грозным он не был и сейчас, когда грозное предзнаменование начало воплощаться в жизнь, он не намеревался отступать назад. Есть одна старая халфская поговорка: отсеки голову и тело станет прахом, - именно это Анаксадрин и намеревался сделать, нужно отыскать старуху и решить этот вопрос в самом корне. Хорошо сказать, но как исполнить? Впрочем, есть у него в городе человек, подходящий для этой цели как нельзя лучше, — бывший фрументарий, перешедший на бюрократическую службу, но сохранивший былые связи. Он отыщет хоть фибулу среди Урванийских гор. Вдохновлённый собственной сообразительностью, халфец без промедлений направился к дому искомого человека.

Пересекая Тенистый Проспект, -— одну из главных улиц Апира, вечно гудящую и запруженную, как муравейник, он приметил хорошенькую девушку, торговку или служанку, спешно собиравшую с земли в корзину яблоки, верно, выпавшие в этой сутолке.

Воздух разрезал порывистый свист, стук копыт и бешеное ржание лошадей. По Тенистому Проспекту, очертя голову, неслась карета, распугивая пешеходов, еле успевавших отскочить а сторону, чтобы не быть раздавленными под бешеным галопом скакунов.

Экипаж был уже совсем близко, можно было пересчитать все волосы кучера в его бороде, а девушка то ли ничего не слышала, то ли слишком самоотверженно собирала яблоки. Решение пришло к Аникитосу быстро и бесповоротно, как на войне. Рванувшись к девушке, он стремительно увлёк её прочь с пути кареты, прошедшей столь близко, что, потеряй он мгновение, и она уже задавила бы не девушку, а его.

Когда вихревой экипаж пронёсся мимо, Аникитос мимоходом опустил взгляд на его окно и ужаснулся: в карете сидела именно та старуха, что этой ночью возвестила ему скорую гибель. Но, быть может, это всего-навсего игра возбужденного воображения, призрак фантазии, прирожденный напряжением нервов? Но дьявольские скакуны увлекли карету слишком далеко и удостовериться в свидетельстве глаз было невозможно.

Девица уразумела, что молодой Анаксадрин оказал ей неоплатную услугу, однако на вопрос несколько заинтересованного Аникитоса, как её зовут, она молча показалась на рот и уши, демонстративно скрестив руки, — девушка была глухонемой.

Аникитос стоял напротив дома бывшего фрументария, рядом же с ним находилось и бывшее обиталище почившего в сей день чиновника, — обсудив поиски старухи, он направится к родителям погибшего и, как полагается, принесёт свои соболезнования с предложением о помощи.

Обиталище имперской ищейки в отставке расположилось на втором этаже многоквартирного дома, недавно построенного специально для дартадской части населения Апира, — местные жители наотрез отказались заселяться в инсулы. Минув лестницу с крутыми ступеньками, Аникитос чуть не столкнулся с крепким мужчиной угрюмейшего вида, облачённым в черный пеплос и серый хитон, одним взглядом которого можно было убивать всякую радость в этом мире. Впрочем, бездна с ним. Анаксадрин, осмотревшись по сторонам, безопасности ради, застучал в крепкую дубовую дверь, оснащённую многочисленными засовами. Из-за деревянной крепости раздался хмурый голос:

—Кого там нелёгкая принесла к нам?

—Аникитос Анаксадрин, верный сын Халфа и слуга Империи.

—Тогда добро пожаловать.

Десять железных засовов раскрылись и в дверном проёме возник маленький тщедушный человек с глазами хорька, беспокойно бегавшими из стороны в сторону, на поясе у него красовались ножны, в которых терпеливо ждал своего часа стилет. Обменявшись пустыми любезностями, хозяин провёл гостя в свой кабинет, напоминавший наполовину архив, а на другую половину склад диковинных вещей.

—Итак, что же привело тебя ко мне, надеюсь, не проблемы с участком? Если честно, я уже хочу наконец-то насладиться отпущенным отдыхом, а не продолжать работать, но только по знакомству.

—Нет, с землёй у нас, хвала Флорэнду, всё в порядке. Я пришёл к тебе совсем по иному поводу... — Аникитос умолк, тщетно пытаясь подобрать нужные слова. Не найдя их, он выпалил первое, что пришло в голову. — Между прочим, что это за кладбищенский сторож выходил от тебя?

—Гробовщик. Гробовщик церковного кладбища Аурисойона. У них сейчас плетутся кляузы с соседями из-за спорного участка кладбища, заходящего, как говорят, на территорию частных жилищ. Надеюсь, ты удовлетворил любопытство, не хочу продолжать развивать эту тему в столь солнечный и замечательный день, когда мне пожелано отдыхать, как я то заслужил.

—Боюсь, что продолжить всё равно придётся.

Бывший фрументарий вопросительно изогнул бровь дугой, пристально глядя на чуть побелевшего Аникитоса, от щекотливости ситуации топчущегося с ноги на ногу. Делать нечего, придётся рассказать всё, как на духу. И он рассказал о ночных событиях, пошатнувших основы его душевного покоя.

—Иными словами, — начал его собеседник после окончания повести, — тебя беспокоят слова полоумной старой шкапы, валандающейся ночами по улицам? Если так, то тебе стоит пойти к лекарям, промышляющим душевным здоровьем, а не ко мне.

—К сожалению не всё так просто. Боюсь, что предсказание старухи меня действительно преследует, как гончая, учуявшая запах крови. Уже несколько раз смерть стучалась в мои двери... И забрала одного человека, с которым я должен был встретиться. Ты его тоже знаешь.

— И кто же это?

—Клавдий.

Собеседник мгновенно изменился в лице.

—Как это было?

—Свернул шею, спускаясь по лестнице.

Бывший фрументарий подошёл к небольшому окну, внимательно оглядывая открывающейся из него вид. Наконец, он произнёс:

—Бедняга, а ведь подавал такие надежды, все учителя наперебой предсказывали ему большое будущее, когда мы с ним прозябали в лицеуме. Тем не менее, всё это просто совпадение. Не пристало мне, после всех пойманных преступников, после возращения похищенной статуи работы Эфпонта, после обнаружения потерянного фамильного ожерелья Интеков, после срыва покушения на военного протектора носиться конём по городу и искать какую-то там выжившую из ума старую швабру.

—Что же, — резко отмолвил Аникитос, становясь подобным льву перед прыжком, — видимо зря я тогда спас твоего братца, тащил его на своём горбу через тот проклятый лес, — а ведь говорят ещё, что дартадцы любят платить по счетам! Форменная демагогия, не стоящая и выеденного яйца!

На этот раз вскипеть пришлось фрументарию в отставке, но вскипел он по иному, молчаливо, лишь побагровев и воинственно раздвинув ноздри, словно задыхаясь.

—Никогда. Больше. Не кидайся. Такими. Заявлениями. — Было видно, что он говорит с трудом, прилагая усилия для внятного звукообразования, но, выдав эту порционную тираду, ему удалось совладать с собой и продолжить более спокойно: — Дартадцы знают, что такое долг, и как его следует отдавать. К закату солнца, сделав всё возможное и невозможное, я выведаю, кто эта старуха и сообщу тебе срочным курьером. Теперь же, для этой цели, мне нужно её описание.

Удовлетворённый Аникитос дал наиболее точное описание старушки, но собеседник не скрыл своего неудовольствия.

—Скверно, из рук вон скверно. С такой внешностью придётся повозиться.

—Отчего же?

—Это подобно поискам монеты на монетном дворе. Старая, скрюченная, морщинистое лицо, измалёванное румянами, обряжена в яркие тряпки, скрипучий голос, всего этого добра предостаточно. Сложно искать по таким признакам. Вот если бы она была, скажем, высокой, или там, с нежными руками, дело было бы прощё.

—И давно тебе стали искать дела попроще?

—С тех пор, как сменил род службы.

—Постой, мне кажется, что я её видел ещё раз, при дневном свете, но не могу быть уверен. Если я прав, она ехала в собственном экипаже.

—Это значительно сужает поиски, — заявил дартадец после дачи детального описания кареты, кучера и лошадей. — Я подыму верных людей и, будь покоен, найдет они этот грозный трухлявый пень.

Прощаясь, Аникитос пригласил дартадца на симпозиум, назначенный на этот вечер, но тот ответил вежливым отказом, заявив, что этот вечер он проведёт с женой на постановке комедии дель арте "Гробница Счастья" новомодного флорэвендльского автора.

Спускаясь по лестнице вниз, Анаксадрин продолжал беседовать о влиянии флорского искусства, как в подъезде возникла ещё одна фигура, несущаяся со скоростью выпущенной стрелы. Не успел Аникитос сообразить, как фигура прошмыгнула мимо, крепко задев его локтем, так что, потеряв равновесие, халфец кубарём полетел вниз, опробовав своим телом все оставшиеся ступеньки.

Липкая, тёплая темнота завладела его разумом, пустым, как амфора после дня рождения. Ничего его не тревожило. Ничего не волновало. Страх перед смертью отступил. Да и как может быть страх там, где ничего нет? Но вдруг всецарящая тьма отступила вспять, и сквозь её густую пелену пробилась боль, назойливо пульсирующая у него в затылке. Вместе с болью пришёл и свет, сначала слабый и размазанный, как далёкая дымка, а затем всё более и более отчётливый, и из света вдруг...

—Ты чуть не убил его, кусок засохшей дубины!

Над ним стоял дартадец с той фигурой, что чуть не укатала его на тот свет. Под глазом у фигуры гордо маячил сочный синяк.

—Откуда же я знал, что всё так обернётся?

—А должен был подумать прежде! Аникитос, надеюсь, вторые похорона нам не грозят?

Халфец слабо улыбнулся в ответ.

Отклонив все предложения о помощи, он, собравшись с силами, поднялся, и направился, как пообещал сам себе, с визитом скорби к родителям скоропостижно скончавшегося чиновника.

На улице перед домом родителей Клавдия уже столпилась целая вереница людских тел, пришедших выразить сожаление о уже почившем теле и поинтересоваться, где пройдут похороны и нельзя ли будет с них что-нибудь урвать.

Воинские навыки понадобились Аникитосу, когда он окунулся в людскую толпу скорбящих, для преодоления которой ему пришлось задействовать все силы локтей и ног. С боями пробившись сквозь людскую завесу, он исполнил своё намерение, высказав родителям почившего своё глубочайшее сожаление и поинтересовавшись, не может ли он что-нибудь для них сделать, на что pater familia попросил его сопроводить в Авитусойон, на кладбище коего и должны навечно схоронить под кровом земли его последнюю отраду.

Выполнив просьбу и сопроводив пожилую чету к мозаичным нефам Авитусойона, он отстоял вместе с ними службу, борясь с болью в затылке, а затем направился к себе, проведя остаток времени в приготовлениях к симпозиуму.

На симпозиум собрались ближайшие друзья Анаксадринов, ибо давать два больших приёма подряд в Апире почиталось верхом неприличия. Однако что-то невесёлое, тягостное и тёмное витало теперь в белоснежных мраморных стенах. Аникитос, несмотря на род службы всегда сохранявший превосходное расположение духа, сейчас походил на спасённого в последнюю секунду утопленника: растерянного, мрачного, молчаливого.

Буквально каждую минуту Анаксадрин подзывал к себе слуг и расспрашивал: не приходил ли гонец? В иной раз, он прямо гнал их к входной двери, проверить, не стоит ли кто под ней. Только бы старуху нашли, а он уж тогда избавиться от этого кошмара.

По обыкновению, меж изощрёнными разглагольствованиями об искусстве и политике, собравшиеся играли в коттаб, демонстрируя собственную ловкость, но всегда державший пальму первенства Аникитос ныне постоянно промахивался мимо сосуда, расплёскивая вино и причиняя прислуге новую работу, так что в конце-концов в сердцах он наотрез отказался дальше участвовать в этом времяпровождении.

Под час пылкого обсуждения действий сепаратистов и, особенно, их главы, Салютиуса Ариса, Аникитос, возбуждённый ожиданием наихудшего и самой темой разговора, заглотнул особо крупную виноградину, вставшую у него комом в горле. Хрипя почище стада подстреленных ланей, он вскочил с своего места и, судорожно вцепившись руками в низкий столик, начал судорожно извиваться, пытаясь выдавить виноградину.

Растерявшиеся на секунду друзья, увидев Аникитоса в опасности, быстро собрались с духом и пришли ему на помощь, крепко схватив его за стан. После нескольких нажимов, из корчущегося Анаксандрина вылетела злополучная виноградина. Мужчины, как это водится после опасности, звонко рассмеялась и начали подтрунивать над товарищем, ставшим совсем уж похожим на восковое изваяние.

Чем ниже садился Солфар, тем белее становился Аникитос, специально севший на то место, откуда он сможет наблюдать закат во всех красках. В руках его явственно проступила дрожь и уже самые недалёкие и ненаблюдательные приметили, что дело нечисто. Но вот, вспыхивают пожаром последние отблески дневного светила и оно скатывается прочь за горизонт.

Аникитос, закрыв глаза, ощупывает себя руками. Жив. Ещё жив. В напряжённом ожидании проходит минута. Две. Он открывает глаза. Пять. Смерти так и нет.

Известно, что, чем дольше сдерживать что-либо, то тем больше это что-либо набирается внутренний силы и, если оно всё же вырвется наружу, то уже со всей той силой, коей это что-либо до этого сдерживали. Так произошло и с Аникитосом: бессонная ночь, треволнения дня, смертельные известия и угрозы жизни всё время держали его в стальных щипцах, но теперь, когда слова старой карги очевидным образом не сбылись, весь груз прошедшего дня разом упал с него, словно могильный курган, и обнажил в нём чувство прямо противоположное недавно пережитому.

Сначала Анаксандрин лишь расплылся в широкой, как океан, улыбке, затем начал тихонько посмеивается, но с скоростью лесного пожара эти смешки переросли в настоящую бурю, громоподобный неистовый смех, каким зачастую умеют разряжаться лишь те, кто лишён разума. Все собравшиеся с удивлением воззрились на друга, недоумевая, что же могло его так рассмешить.

—Прости меня за бестактность, друг, — начал один из них, — но позволь мне полюбопытствовать: в чём кроется причина буйного веселья?

Аникитос, с трудом подавив в себе раскаты смеха, повернулся к говорящему, готовый лопнуть каждую секунду от переполнявших его чувств.

—Не поверите, господа, но я должен был быть мёртв с восходом солнца, но, как видите она село, а я стою. — Он снова залился неукротимым смехом. Слёзы градом катились из его глаз

—Постой, а кто тебе это напророчил?

—Кажется, я знаю, — вмешался в разговор Эксекий, — это не та ли пожилая дама, которую мы вчера застали у дверей моего дома.

—Она.

—Помилуй Святой Флорэнд! А я-то думал! Эта дама желает мне смерти с частатой приливов, — как видишь, я живей живого.

—Так кто же это?

—Агнесса Эвсханес, вдова одного состоятельного купца, которая, обретя свободу от оков брака, на смертном одре пустилась во все тяжкие. Мне пришлось писать её портрет и она... мгм, проявила ко мне определённый интерес. С тех пор мне приходилось часто сталкиваться с ней возле дома, поскольку отделаться от данной дамы было весьма тяжко и связано с большой экспрессией. Вчера я излишне предался чаше и не узнал её, но теперь с точностью могу констатировать, что это она.

—Иными словами, меня прокляла выжившая из ума старуха, сторожившая тебя под домом для безумных попыток утех?

—Верно.

Не возьмусь за описание того смеха, разразившегося вулканическим выбросом из глотки Аникитоса, когда он узнал всю подноготную всей этой истории. Если бы хохот можно было обращать в энергию, то её бы хватило на то, чтобы перебросить гору с места на место, вспахать все нивы Халфа, перелить Туманные Воды в Океан Раздора, а Океан Раздора в Туманные воды и пробить дыру размером в стадий к центру Кеменлада. Иными словами, смех был поистине устрашающим, прямо-таки божественным в наиболее тёмном и экзальтированном понимании этого слова. Это было безумие, наваждение, буря, шторм, ураган смеха. Все залы и чертоги поместья были охвачены смехом, трещали от его напора и вот-вот готовы были обвалиться под его тяжестью. Смех был повсюду и смех был всем, поистине, человек не мог выдержать такой силы, сотрясающей его чресла. И Аникитос не выдержал. Последнее, что он ощутил в своей жизни, была резкая, всепронзающая боль в голове, такая, будто его освежёванный мозг бросили в чан с кипящим маслом. А вслед за болью пришло ничто.

Когда в поместье Анаксандринов прибыл срочный гонец, долженствовавший вручить пакет от бывшего фрументария, то слуга, отворивший дверь, со скорбью велел тому возвращаться вспять, ибо господин Аникитос только что скончался от смеха.