Последний день летний

I

Последний летний день 202x года выдался на редкость жарким и солнечным. После долгих недель бесконечных дождей, свинцовых туч и ледяного ветра, ставших уже обычными для московского лета («ни хрена себе глобальное потепление — это не потепление, это новый ледниковый период!» — как модно ворчать у старожилов, прекрасно помнящих, что во времена дорогого Леонида Ильича и солнце светило ярче, и трава была зеленее, и девки были моложе и красивее) — вдруг вернулось то, старое лето. Как будто и не последний день летний стоял молча у двери, а юный июль буянил во всей своей красе.

Виктор Борисович и Ольга Николаевна, заранее ознакомившись с прогнозом, ещё с начала недели строили планы. Виктор Борисович агитировал «в поля» — поваляться с пивасиком и воблой под любимой берёзкой. Ольга Николаевна, несмотря на возраст, была женщиной живой и энергичной и категорически не желала потратить такой день, наблюдая, как супруг законно накачивается «Баварским». После обычного для людей, проживших вместе десятилетия, набора споров, примирений и поцелуев решили: утром - на Хованку, к родственникам, а после обеда - в поля. Компромиссы за долгую семейную жизнь они находить научились.

К девяти утра они уже сидели в почти пустой электричке, а вскоре шагнули в тенистые аллеи огромного московского Города мёртвых.

Навестить нужно было многих: родителей Ольги Николаевны, отца и деда Виктора Борисовича, ещё кое-какую дальнюю родню. Могилы были разбросаны по огромным пространствам кладбища — ноги пришлось помять изрядно. От модного в девяностые чёрного габро на могиле тестя и тёщи (с которыми, вопреки анекдотам, у Виктора Борисовича отношения сложились вполне тёплые) они уже едва плелись. Жара давила, древний асфальт под ногами весь пошёл трещинами.

Виктор Борисович мечтал только об окрошке с ледяным квасом, прохладе первого этажа и вечерней станции с разливайкой. Высока, высока над Землёй синева… Любил он распластать свою тушку на травке под тихо шелестящими берёзками и, прихлёбывая холодное пивко, лениво смотреть в небо.

Ольга Николаевна, опираясь на его руку, рассеянно скользила взглядом по неспешно проплывавшим мимо надгробиям. «Прасковья Анисимовна Змеючкина 1886–1989»... «Заслуженный лётчик-испытатель Орлик-Соколовский 1930–1992».

И вдруг она остановилась. Сердце ухнуло вниз. В горле пересохло. Взгляд упёрся в почти стёртую надпись на небольшом дешёвом камне:

«Олечка Иванова 05.07.1973 — 12.08.1976. Любимой доченьке от мамы и папы»

Виктор Борисович, повернув голову к супруге, спросил: «Оленька, что...» - и сразу осёкся. Такой свою жену он не видел пожалуй ни разу за все долгие десятилетия семейной жизни! Лицо белое, глаза огромные и пустые. Виктор Борисович уронил на асфальт сумку с глухо брякнувшим мелким шанцевым инструментом и подхватил Ольгу под локти. «Оля! Оленька! Милая моя, да что с тобой такое? Тебе плохо? Что у тебя болит? Сердце? Сердце, да? Я сейчас... подожди... я сейчас... что-нибудь придумаю....» - бестолково кудахтал Виктор Борисович, и в голове его в этот момент было пусто - он совершенно не представлял что надо делать.

Ольга Николаевна, вывернувшись из его рук, трясущимся пальцем показывала на какую-то могилу: «Там... там... там моя могила! Я там похоронена! Маленькая!» Виктор Борисович метнулся к могильной ограде, вглядываясь в стоявшую на могиле плиту. На плите той красовался бравый молодец с автоматом ППШ и медалью «За отвагу» на широкой груди, заснятый на фоне развёрнутого красного знамени. «Гвардии старший сержант Тартукин. 1923 - 1996» гласила надпись под фото. Виктор Борисович вернулся к Ольге Николаевне которая тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в ладони. «Оля! Тебе показалось! Смотри, тут какой-то Тартукин похоронен! Тебе просто показалось!» - принялся утешать он жену.

Ольга Николаевна долго всматривалась в героическую физиономию. Потом уткнулась мужу в грудь: «Извини, милый... я и вправду наверно просто на солнце перегрелась...»

Они постояли ещё несколько минут под взглядами снующих мимо трудолюбивых иностранных специалистов и медленно направились к выходу.

Уже у конца аллеи Виктор Борисович обернулся. На миг ему показалось, что с плиты смотрит не гвардии старший сержант Тартукин, а пухлая детская мордашка.

Он моргнул.

Гвардии старший сержант был на месте. Только почему-то Виктор Борисович потом так и не смог вспомнить — была ли на плите звезда.

II

Всю дорогу до дома молчали. Ольга Николаевна была погружена в какие-то свои мысли, а Виктор Борисович не решался нарушить её раздумья. Дома Ольга сразу ушла в свою комнату и заперлась изнутри - что было для их семьи делом неслыханным. Виктор Борисович, потоптавшись под дверью, в конце концов осторожно спросил: «Оленька, а как же в поля?» «Иди один» - последовал ответ. «Без тебя?» «Иди, Витя. Я хочу побыть одна, извини». Виктор Борисович, немного ещё повздыхав и посомневавшись, в конце концов прихватил термопакеты и не пообедав отправился в сторону станции.

В разливайке, слегка пофлиртовав с продавщицей - чисто чтобы квалификацию не терять - затарился «Баварским» и бодро отправился под берёзки.

Первый литр принёс умиротворение. Второй — размышления.

«А ведь Олька мне рассказывала что когда она совсем маленькая была - она очень сильно заболела и чуть не умерла. А если бы она и вправду тогда умерла? Или ещё проще - не пошёл бы я тогда в общагу к Таньке Гетмановой в карты на раздевание играть, не проиграл бы Ольке трусы свои... Наверно ничего бы у нас и не было. И чего? Как бы я жизнь прожил без Ольки? Ну один-то бы не остался, конечно. Вон как Ленка ко мне в институте клеилась. Или та же Верушка - староста. Классные ведь девахи были! Если бы у меня тогда не было Ольки - я бы точно с кем-нибудь из них замутил бы. Или вообще с двумя сразу. Или вот Юлька с моей первой работы. Она конечно разведёнка с прицепом была - но бабёночка видная. И ко мне похоже реально неровно дышала. Да не, фигня всё это. Я бы ни с какой другой женщиной кроме Ольки не смог бы жить. Мы же эти... половинки, во! Ты и я - половинки, ты и я - две кровинки, ты и я - тихих странствий тихий берег... или тихих странствий мирный берег... или мирных странствий тихий берег... не помню уже каких странствий какой берег - но не суть...»

И на этой оптимистической ноте Виктор Борисович стал тихонько задрёмывать. Вечернее солнышко так ласково грело, берёзки так мелодично шелестели, торопящиеся снять последние дары лета полосатые шмели так убаюкивающе гудели! И грезилось Виктору Борисовичу что он не просто на травке лежит - а прорастает он в землю корнями. Из всех его конечностей, из всего его тела ползут и ползут, тихо шурша, многочисленные корешки - и прорастают в землю аж до самого её центра. А земля родная тихонько шепчет ему на ухо: «Спи, богатырный кот - бегемот, спи... прорастай в земелюшку родимую, прорастай... припадай к истокам силушки несказанной... земля родная примет нас - и всех, и каждого отдельно...»

Тут-то его иголкой и кольнула мысль: «А что если бы меня самого не было? Вон когда в детстве у деда с бабкой в деревне Васька — тракторист нас катал в прицепе да спьяну в кювет съехал. Обошлось тогда — а если бы прицеп кувырнулся? Раздавило бы нас всех как курят. Или тогда, в 93-м в Останкино - тоже ведь считай случайно живой остался. И что бы изменилось в итоге? Ну, вышла бы Олька не за меня, а скажем за Костяна Афонькина — тот клинья подбивал всерьёз пока я его не обломал. А дальше? Да считай ничего бы и не изменилось. Обошёлся бы мир без меня прекрасно. Это я вот без солнышка не обойдусь. Ну и надо солнышком пользоваться пока есть возможность. Ой что-то меня совсем разморило...»

Тем временем Ольга Николаевна, поплакав в подушку, тоже задремала. Снилось ей, что парит она среди розовых облаков — легко, спокойно. И вдруг — свет. Нестерпимо яркий. Голос. Она разобрала только: «Тебе ещё рано» и «Ты должна». Что рано, что должна?

И её потянуло вниз — быстро, стремительно, к зелёным пятнам лесов и синим лентам рек.

Она проснулась. В прихожей хлопнула дверь — Виктор Борисович вернулся.

«Ну почему он у меня такой культяпый? И почему я его так люблю?»

Она повернулась на другой бок.

«Спать. Завтра рабочий день. И успокоительного попить надо. Нервы уже ни к чёрту».

И заснула — крепко, без сновидений.

А где-то в другом мире последний день летний тоже стоял молча у двери.

И дом был тот же.

Только жили в нём не они.