Последний день Смещения

Антон так и не понял — сам он споткнулся и упал, или это капитан скомандовал «стой» — и они присели, а потом повалились наземь. Голова уже напрочь отказывалась соображать. Крайняя степень усталости. Тело еще можно было заставить двигаться, а вот мысли заставить ворочаться — уже вряд ли. Ощущения притупились, сам себе Антон казался похожим на сверло, которое преодолело деревяшку и уткнулось в бетонную стену — он бодро изображал какие-то действия, не продвигаясь при этом ни на миллиметр. Отчаянно ныло затекшее плечо. Антон сделал вялую попытку его размять. Пальцы были как деревянные — вминались, словно в тесто. Проклятая «дура», подумал Антон, расплющила все плечо.

— Не спать, — жестко предупредил капитан. — Увижу, кто носом клюет...

Ой, да не увидишь, снова подумал Антон. Темнота была — хоть глаз коли. Кошмарные перепутанные звезды сияли ослепительно, но вхолостую. Их свет был словно нарисован на твердом небе. Люди в этом свете виделись смутными силуэтами. Просто не верилось в их существование.

Антон ощупал землю вокруг себя. Сухая трава пружинила под ладонями. Какая-то осенняя лужайка что ли? Или поле? Он надавил посильнее и ощутил тогда твердость и холод подмороженной земли. Ни черта было не разобрать. Земля холодная — это ведь плохо. Застужусь на ней, спину еще прихватит... Антон с усилием приподнялся, подняв зад от земли. Застыл, покачиваясь, на корточках. Сидеть так было труднее, но застудить спину или колени — намного хуже. Если прихватит поясницу, он просто не дотащит «дуру» до следующего привала. Он снова пошарил ладонями вокруг. Зачехленная «дура» нашлась неожиданно далеко, Антон даже испугался мимолетно, что чуть ее не потерял — придвинулся вплотную к шуршащему брезентовому боку, осторожно, чтобы не звякнуть металлом, обнял за кожух ствола.

Потом силуэт капитана придвинулся к нему вплотную — Антон послушно округлил глаза и показал, что не спит. Капитан кивнул и неслышно скользнул дальше, к Спичкину. Антон прислушался, раздастся ли звук пощечины... но не раздался. Спичкин тоже не спал. Антон не видел его в темноте — «дура» сейчас была как раз между ними. Капитан обошел ее, ощупав мимоходом — проверил, не уронили ли затвором вниз. Капитан — все-таки железный, подумал Антон. Сверхчеловек какой-то... Антон силился припомнить — видел ли он капитана спящим? Хоть один раз? Видел ли его просто отдыхающим, сидящим без движения? Гофман уже объяснял ему, что это необходимо — обходить каждого на марше. Необходимо обходить. Не просто пунктик такой, и не стремление задавить панику рутиной. Однажды, сказал Гофман, так вот потеряли одного гражданского. Шли через африканский тростник, кому-то почудилось движение в траве. Остановились и залегли, а того моментально сморило. Уже стало инстинктом — легли, значит можно спать. Ночь была такая же, как эта — ярчайшее небо и полная непроглядь впереди. Да еще и тростник. Все поднялись, а он не поднялся, только при перекличке отозвался машинально. Так и ушли...

Потом искали — бесполезно. Всё ведь меняется. Ни направлений не существует, ни ориентиров. То, что вне пределов видимости — изменчиво, текуче, как ртуть. Когда пошли назад, на поиски — и тростника-то уже не было. — А что было? — сразу же спросил Спичкин. — А какая разница? — удивился Гофман. Но Спичкин запросил и заканючил, дескать — ну очень важно, нужно же понять алгоритм Изменений... и так далее... легче было просто ответить, чтоб отвязался, но Гофман уже и не помнил, что оказалось на месте того тростника. — Не помню, — раздраженно сказал Гофман, — что я тебе, архив ходячий, все запоминать? Вроде кусты какие-то, колючие, тля... — В отличии от капитана, Гофман избегал напрямую материться, подбирал слова созвучные, что удивляло Антона и очень ему импонировало, но полностью обойтись без неопределенных артиклей всё же был, видимо, не способен. Антон уже привык. А Спичкин не отставал. — А место точно было то же самое? Легко ведь в темноте направление потерять. Чуть-чуть не туда повернули и все... — Дурак ты, — сказал ему Гофман. — Туда-не туда... Эх ты, нетудыкомка... — А сколько времени прошло, вернулись сразу же? Далеко ли успели уйти? Никак не могу понять зависимость Изменений — от времени или от удаленности от наблюдателя... — Минут пятнадцать-двадцать, — сказал Гофман, подумав, — тысячу шагов без малого. — И что, — спросил Спичкин, — никаких промежуточных изменений? Ну там — остатки тростника, например, или обрывки какие-нибудь... солома... Нет?

Антон вспомнил все это и боролся теперь со сном, еле ворочая чугунной головой.

Спичкин, конечно, не исчерпаем. Сколько дней прошло с того разговора? Сколько тысяч шагов? Сколько тростника, песка, снега, пахотных угодий. Всякого леса сколько...

Сейчас под ногами осенняя лужайка. Что будет дальше? Что было до этого? Полнейшая чехарда в голове, не вспомнить и не угадать. Мозг всего этого не умещал.

Отрадно хоть, что осталось в мире что-то неизменное. Капитан — железный, Гофман — вполне добродушный дядька, когда не поднимает автомат к плечу, а Спичкин... Спичкин — неисчерпаем.

Антону показалось вдруг, что вокруг слегка посветлело. Он уже видел Спичкина целиком. Тот сусликом окостенел на корточках. Дужки очков разъехались, и от этого лицо выглядело перекошенным. Хрустнула трава под подошвами, Спичкин даже не шелохнулся — это Гофман, чья очередь была идти замыкающим, прошел крадучись вдоль их маленькой колонны. Автомат его качался на ремне — обостренным от недосыпа обонянием Антон уловил густой запах металла и смазки. На всякий случай он снова округлил глаза, но Гофман даже не посмотрел в его сторону, пару шагов спустя он снова превратился в неосязаемый силуэт — и силуэт капитана придвинулся к нему вплотную. Оба присели.

— Что там? — чуть слышно спросил Гофман.

Капитан помедлил с ответом.

— Точно не знаю. Глазами ничего не разглядеть. Но что-то там такое начинается впереди...

— Живое? — шепот Гофмана подобрался и отвердел.

— Нет... — капитан снова помолчал, словно перекатывая во рту камушки мыслей. — Странно ведь такое чувствовать — все никак не привыкну...

— Изменения? — сказал Гофман.

— Да, точно... Изменения...

Они оба замолчали, вслушиваясь и вглядываясь в темноту.

— Ну так что?

— Не знаю, — повторил капитан. — Не знаю. Очень сильные Изменения, очень. Словно что-то чужое впереди. Не хочется туда идти. Странное чувство. Впереди и слева. Словно шершавое на вкус. Я так вижу.

Он вопросительно посмотрел на Гофмана. Тот хмурился, соображая. Конечно, «я так вижу» — это не довод. Столько тащились сквозь темень, устали, как собаки... и вдруг — «я так вижу». Что ж теперь — назад поворачивай? Антон подумал, что вот он — так бы и сделал. Добрести до ближайшего Изменения... господи, пусть это будет обычный подмосковный березняк с толстенным матрасом из прелых листьев... зарыться в него с головой и заснуть. Ну ладно, пусть не березняк... березняк — это слишком жирно, это как подарок... пусть будет хоть тростник, хоть колючий травяной ворс саванны, что угодно, лишь бы заснуть. Выставить караул, он даже согласен караулить первым, но потом — спать. Уйти бы только с этого мерзлого поля... Надо же, воздух над ним умеренной температуры — когда стоишь вроде бы и тепло... но ляжешь — и околеешь за ночь. Утром — точно уж не подняться.

Это была идея Спичкина — одна из очередных его безумных и крайне утомительных идей. Многодневный безостановочный марш. Проверить подвержены ли Изменениям географические координаты или же они затрагивают только ландшафт. Сохранились ли на планете часовые пояса? Он собирался измерять в пути точное время рассвета и относительную высоту каких-то звезд, но Антон так ни разу и не застал его за этими измерениями. Вообще вся это затея была жидкой кулебякой. Пустые спекуляции вместо расчетов, гипотезы одна невероятнее другой... и каждый раз все дальше от науки, всё ближе к балагану. Слишком много «допустим», слишком много «а вдруг». Капитан клюнул на это только от отчаяния. Нужно было что-то делать, как-то решать ситуацию или хотя бы понять ее. Военные так устроены — им необходимо действие. Бездействовать можно только выжидая момент.

Сейчас он молчал, лихорадочно соображая.

— Мы должны двигаться прямо, — напомнил Гофман. — Мы так условились.

Капитан молчал.

— Мы можем двинуться в обход, — сказал Гофман. — Но я не гарантирую, что выйду на прежнее направление, если трасса будет ломанной. Мы можем сделать пологую правильную дугу, тогда я гарантирую направление, но это ведь займет много часов. Вряд ли мы столько выдержим. Но в любом случае — надо двигаться. Ночевать здесь мы не сможем.

Капитан молчал.

— Я могу пойти один и посмотреть, что там... — глухо сказал Гофман.

— Нет, — отрезал капитан. — Ни в коем случае. Мы держимся группой. Это самое главное. Иначе опять потеряем друг друга.

Правильно, устало подумал Антон. Это единственное, что мы знаем наверняка. Держаться вместе. Группой. Иначе не найдем друг друга. Он представил вдруг, что опять остался один. Так уже было. Темный метущийся страх, волнами поднимающийся запах опасности. Он мчался, не разбирая дороги... сердце колотилось так, что казалось ребра сейчас треснут и рассыплются. И потом — эти Черные. Антон уже видел одного — днем, с пологой вершины кургана. Черный не делал ничего, он просто стоял и смотрел вдаль, Антон сумел различить только тыльную сторону его далекой фигуры, но и этого оказалось достаточно. Антон помнил ужас, который ощутил при виде этой фигуры... помнил, как сполз с кургана и побежал куда-то... а потом ничего больше не помнил... До самого последнего момента своего одиночества — только панический бег, только цепкие касания ужаса. Спичкин рассказывал, ухмыляясь при этом — когда Антон, шатаясь и падая, вышел на их группу — то плакал, как заблудившийся ребенок при виде взрослых. Скорее всего, он говорил правду. Так оно и было. Томительно страшным было даже представлять такое — остаться в одиночестве. Лично он не отойдет от группы ни на шаг.

— Мы идем вместе, — твердо повторил капитан, к огромному его облегчению. — Идем вперед. Порядок движения прежний. Дистанцию сокращаем до трех шагов. По команде сокращаем до предела — рука на плече впередиидущего. Если... — он помедлил, словно собираясь с мыслями, — если препятствие окажется труднопреодолимым... движение прекращаем, ждем рассвета. Всем ясно? Встали!

Антон выпрямился, обнаружив, что его здорово покачивает. Утвердившись на ломких, как травяной стебель, ногах, он снова нагнулся, подхватив «дуру» за ствол локтевым сгибом, кряхтя взвалил на плечо. Была его очередь нести ствол, Спичкину досталась тяжеленная станина, и по тому, как его болтало, можно было догадаться, что никуда они уже не пойдут. Ни вперед, ни в сторону. Проковыляют десяток шагов и рухнут — в помороженную траву носом. Сколько же она весит? Килограммов шестьдесят неудобного угловатого металла. А ведь когда-то казалось, что это не так уж и много. Антон пытался подстроиться под неровные шаги Спичкина. Плечи и поясницу сразу же заломило. Плюс навьюченный на лямки боекомплект — смотанный в громадную бобину и нашпигованный патронами трак. Антон хребтом чувствовал бутылочные донышки патронов. Интересно, в кого капитан собирается стрелять из этой штуки? Однажды, когда «дура» была еще не неподъемной, а просто тяжелой, Антон рискнул обратиться к Гофману — обратиться с подобным к капитану он не решился бы ни за что на свете — зачем мы ее таскаем? Толку от нее — расчехлить, собрать — это ж прорва времени... — Я бы и ракетную установку таскал, — ответил Гофман, — да только взять негде.

К его удивлению, они не упали ни через десять шагов, ни даже через сотню. Как два муравья, придавленные одной былинкой — скрежетали зубами, но шли. Один раз, когда Спичкин споткнулся и едва не выронил «дуру» — она амплитудно заплясала в руках, и их сгорбленный оружейный тандем потащило в сторону — он подумал — всё! Абзац. Но каким-то чудом удалось устоять и выровняться, они снова шли вслед за капитаном отставая на положенные три шага, и снова старик Лужин всхлипывающе булькал горлом, семеня рядом. Гофман замыкал колонну, запах настороженности шел от него, как пар от чайника.

Размеренно шагающий впереди капитан шевельнул вдруг плечом и обошел голый, словно высушенный куст... в котором Спичкин, пыхтящий под станиной, очень ожидаемо завяз ногами. Антон так разозлился на его неуклюжесть, уже порядком надоевшую, что не почувствовал плотного запаха, разлитого впереди. Под ногами капитана вдруг отчетливо плеснуло, словно тот наступил в лужу. Он остановился и присел, и они со Спичкиным остановились тоже. Старик Лужин, терзаемый легочными хрипами, остановился покорно и безразлично. Подтянулся перекрученный напряжением Гофман, повернулся спиной и отгородил их от всего остального пространства.

Капитан коснулся темной земли, зачем-то понюхал ладонь, потом достал фонарь и, прикрывая рефлектор, быстро посветил себе под ноги.

— Что там? — не выдержал Гофман.

— Вода, — отозвался капитан. — Болото. Или... нет...

Он еще раз понюхал ладонь, осветил ее фонарем.

— Странная какая-то. Грязная вроде.

Антон сделал пару шагов в его сторону, чувствуя, как болтается на прицепе одеревеневший от усталости Спичкин. Запах болота, до сих пор не ощущаемый, вдруг появился — сразу, а на следующем шаге набух и затвердел, заставив съежиться ноздри.

— Стоять! — приказал капитан. — Куда?

Запах был таким плотным, что напрямую ощущался лицом. Он был странно знакомым и походил на вонь закисшего солидола, источаемую «дурой», только без металлического привкуса.

— Нефть! — сказал Антон. Капитан смотрел, не понимая. — Это же нефть.

— Назад, — сказал тогда капитан. — Отходим назад.

Они отпятились — туда, где под ногами не чавкало. Капитан подошел к Гофману и опять коротко мигнув фонарем, осветил перепачканные пальцы. В электрическом свете они масляно лоснились.

— Как думаешь? — спросил он. — По виду — очень похоже, но нефтью вроде не пахнет. А? Что скажешь?

Гофман осторожно понюхал растопыренную капитанскую пятерню.

— А как должно пахнуть? Я вроде не нефтяник?

— Так же как мазут, надо думать.

— Антоха... — сказал Гофман. — Ты — нефтяник, что ли?

Антон помотал головой.

— Нефтепровод? — спросил капитан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Может это быть нефтепровод, а? Ведь они же длинными бывают. Тысячи километров. Через тайгу.

— Тайгу? — оживился Спичкин. — Где тайга?

Капитан задумчиво всмотрелся в мутнеющую темноту впереди.

— Светает, — сказал Гофман. — Через полчаса — рассветные сумерки. Там посмотрим.

Циферблат его часов зеленовато светился. Гофман поправил рукав и свечение пропало. Опять была непроглядная ночь — никакого намека на рассвет.

— Необязательно, — сказал Спичкин. — Время не совпадает. Часовые пояса тоже все перемешаны. Я уже понял...

— Понял... — тихо взорвался Гофман. — Чего ж ты молчал, если понял? Шарахаемся в темноте, как колобкова корова.

— Надо было убедиться, — сказал Спичкин. — До конца убедиться.

Его конец «дуры» все тяжелел, Антон с большим трудом держался прямо. Спичкин, надо полагать, уже просто висел на нем. Антон подумал, что сейчас он упадет тоже. Они еще немного поспорят, и он упадет. И уже не встанет.

— Это молодая нефть, — сказал он, чтобы не упасть. — Незрелая нефть. Нефтяное болото, как в Девоне.

— Это черт-те что ты сейчас говоришь! — отрубил Спичкин и повис уже совсем откровенно.

— Это точно? — спросил Гофман. — Антон, ты ручаешься? Да? Такая информация — откуда?

— На Земле нет нефтяных болот, — как заведенный твердил Спичкин. — Они были — миллиарды лет назад. А сейчас нет.

Пожать плечами совершенно не представлялось возможным — на одно плечо давила «дура», другое оттягивал боекомплект, насмерть прогибая ключицу. Поэтому Антон просто стоял и молчал, производя впечатление, должно быть, туповатое. Ему было все равно сейчас. Слишком устал. Отчего, почему, откуда... Сколько можно спорить? Только и делаем, что идем и спорим. До хрипоты, до сердечных перебоев. Молодая нефть — это же очевидно. Запах молодой, незрелой нефти — запах сгнивших под давлением водорослей, сдавленной черной жижи, которая томится под земляной толщей, и верхний бесполезный слой которой выносится на поверхность грунтовыми водами. Так очевидно, что не требует пояснений.

Капитан вдруг выпрямился и, опять сделавшись решительным и железным, вытер о штаны перепачканную ладонь.

— Уходим, — сказал он.

— Куда? — это был Гофман, голос доносился словно из-за черной ширмы, и Антон испугался, что теряет сознание — потряс екающей чугунной головой.

— Уходим, — повторил капитан. — Назад и правее. Гофман... Коля! Держи его.

Антон сделал несколько шагов по инерции, потом вдруг до него дошло, что станину «дуры» никто кроме него не держит. Спичкин, видимо, упал. Стоило только об этом подумать, как спину свела мгновенная свинцовая судорога. Его невесомо потащило в сторону. Злясь на себя, и на Спичкина, и вообще на всех — он переступал по лужайке, наклоненной как штормовая палуба. Потом ноги подломились в коленях. Он уронил с плеч лязгнувшее железо, кубарем полетев следом, в травяной перемороженный хруст.

Потом обнаружил, что стоит на коленях, опираясь на неохватный кожух «дуры», лямка боекомплекта съехала на шею, он загнанно и мелко дышит верхушками легких, и колени уже вовсю мерзнут и ноют.

Он напрягся нечеловечески и встал прямо... содрогаясь, как в лихорадке.

Гофман, ругаясь, поднимал Спичкина, тот ворочался, ободрительно мекая и извиняясь — мол, отключился, не понимаю, как это произошло, извините, ребята, я встану, я пойду. Ему, наверное, и впрямь казалось, что он держится бодрячком, на самом деле тело его совершало вялые бессмысленные копошения. Он никак не мог утвердиться на корточках. Ноги волочились — как плети, не имеющие ни костей, ни суставов. Гофман упрямо тянул его кверху. Антон вспомнил вдруг про старика Лужина и его словно кипятком обдало. Если и старик упал... Он в ужасе оборотился, но старик Лужин стоял, уронив руки, скособенясь, с апатией восставшего мертвеца, но стоял. Крепкий дед, с уважением подумал Антон. Высохший, но крепкий. Как дерево.

— Вставай! Вот хер вялый... Вставай!!! — уговаривал Гофман.

— Идти надо, — сказал подошедший капитан. — А ну... Замерзнем к...

Он добавил что-то до такой степени матерное, что Антон не сумел осмыслить.

Спичкин, наконец, поднялся — тряс головой, рассыпая вокруг извинения и запах смертельной усталости.

Антон наклонился, обхватил «дуру» посередь ствола и начал тянуть, не особенно веря в успех. Неожиданно она подалась — выворачивая поясницу Антон закатил ее на плечо и оказалось, что теперь они несут ее вдвоем с капитаном, причем именно несут, а не тащат, как было до того — капитан, принимая на себя основную тяжесть, отодвинул его вперед, к ребристому цилиндру пламегасителя — что широченный Гофман идет теперь впереди, а Спичкин и старик Лужин ковыляют чуть поодаль, сцепившись руками и раскачиваясь, как два усталых бестелесных духа.