Последний город

...В некотором царстве, в некотором государстве объявили конец света. Вернее, сначала о нем объявил некий шаман, к которому потом весь люд за травой да грибами ходил. Но, как часто бывает, бред обрастает подробностями, подробности становятся легендой, а легенда превращается в пророчество. И пока этот самый конец был далеко, о нём почти не вспоминали, но когда начало конца перевалило за середину, народ заволновался.

Лесные жители каждый день строчили жалобы своей владычице и требовали конец света отменить, ибо они честные налогоплательщики, без в/п и с ч/ю, не замечены и не привлекались. Степные всадники умоляли этот самый конец отсрочить, потому как им жена вождя наследника не подарила: вот, мол, как мы с новым вождем познакомимся – так хоть на войну, хоть куда. А обитатели озер на всякий случай ушли на самую глубину – закопаться в ил, – уверенные, что там их никакой конец света не настигнет. И только людям было все равно: до конца света ли, когда корова не доена, огород не полит и голодные семеро по лавкам ревут, не замолкая?

А вот один маленький бесёнок каждый день смотрел на солнце и просил конец света случиться, потому что он устал работать на толпу начальников и очень, очень хотел выспаться. Дома.

И если бы...

Бесёнок с тоской посмотрел на голубое небо. Сегодня оно было особенно голубым – ярким, безмятежным, и ни тучки, ни облачка. Никакого намека на конец света...

– Ось, но ведь есть сущие, – шепнул ветер, – они знают...

Бесёнок чуть не поперхнулся сжеванной травинкой. Да, они есть. Сущие – так их называл дед, а он был мудрым бесом, повидавшим на своем веку многое. Сущие, Ося, говаривал он, выпуская кольца дыма, живут в людском мире, но так прячутся, что найти их можно или случайно, или если очень в них поверить. Да, добавлял, кашлянув, они верой питаются. И всё-всё про всех знают. И знают, что было. И знают, что есть. И о том, что случится. И о том, чего никогда не произойдет. В них только очень нужно верить. В них – и в их последний город. Последнее пристанище. Рубеж между сущими и людьми.

Ветер игриво взъерошил рыжеватые бесовы волосы. Здесь, в мире людей, Оська косил под сиротку – пацана без рода и племени. Клянчил, попрошайничал, скитался от деревни к городу да к новой деревне. И смущал, конечно же. Должность обязывает. Смущать, вводить в заблуждение – а там и до греха рукой подать. А за каждый грех человеческий – премия. Вот только отпуска – в отчем доме, в родном пекле – не видать как своих ушей. Не заработал. Не заслужил.

– Растешь еще и ума набираешься, – сказал вчера старший шеф сурово и глянул так огненно, что Оська присел. – Опыта мало. Домой махнешь – расслабишься и растеряешь наработанное. Стажировка, стажировка и еще раз стажировка!

– Но ведь я уже давно здесь... – проблеял бесёнок и получил в ответ очередной огненный взгляд.

– Знаешь, когда ты будешь готов бежать до дому? – спросил шеф неожиданно ласково. – Когда тебе понравится среди людей и жить, и работать. Вот когда тебя плетьми отсюда не выгонишь – и от людей не оторвешь, – вот тогда и будут тебе отгулы. А пока…

И Оська не стал ждать привычного посылающего рёва. Сам сбежал, сверкая босыми пятками и шмыгая веснушчатым носом. Удрал подальше от начальственного хутора да затаился на лугу, среди одуванчиков. Мечтая о конце света, о...

– Сущие, – снова напомнил ветер и ласково потрепал по щеке. – Спроси у них, когда. А если верно спросишь, узнаешь, как приблизить. А?

– А тебе-то что? – бесёнок повертел вихрастой головой. – Тебе-то он зачем, конец света-то?

Ветер засмеялся – зашуршал травой, пробежался волнами по лугу.

– Да всё равно мне, – отозвался весело. – Что конец света, что его начало. Это два неразрывно связанных друг с другом состояния, – пояснил снисходительно, хлопнув Оську по плечу. – Понимаешь ли, малец? Ничто не возникает из пустоты, всё берет свое начало откуда-то. И началом этого мира – знакомого тебе – был конец чьего-то старого мира, прошлого, ныне разрушенного. Для чего мне это? Я смотрю. Наблюдаю. Интересно.

Оська мало что понял и решил мудро помолчать. Поковырялся в длинном носу, посопел, недовольно изучая «улов».

– Дед говаривал, их тот найдет, кто верит... – заметил нерешительно.

– Это правда, – отозвался ветер. – И что тебе мешает поверить?

– Так их же тыщу лет никто не видал, – бесёнок сорвал и зажевал травинку. – А люди и не говорят уж – забыли давно, век-то короток. Я вот от деда узнал, но и он среди людей тыщу лет не был, и сущих не видал – только слыхал от кого-то. А раз не видать их...

– А меня разве видать? – поддразнил ветер и с разбега влепил Оське такую затрещину, что тот кувыркнулся носом в траву. И сразу же затих рядом – ни травинка не шелохнется. И прошептал смешливо: – В меня ты тоже не веришь, а, малец?

– Верю, – неохотно отозвался Оська и сел, потирая затылок.

– Видишь, верить – это легко! Так же легко, как и дышать невидимым... и летать. Хочешь полетать, пацан? Домчу до последнего приюта сущих вмиг!

– А почему он последний? – бесёнок не решался поверить в неведомых существ и оттого тянул время.

Поверить – не решался, а полетать страсть как хотелось... Однажды, вразумлял дед, дослужишься – и будут тебе крылья. И свои показывал – мелкие, ссохшиеся, такие, что и даром не нужны, а уж за службу-то без отпуска – и подавно. Но ведь когда-то он летал...

– Это всё люди, – ветер задумчиво взъерошил траву. – Они плодятся и идут по миру, как завоеватели. Кого-то извели, а кого-то – с насиженных мест согнали. Сущие всегда жили недоступно – высоко в горох, глубоко в лесах, в сердцевине топей... Но люди и туда дошли. Ка-мен-но-у-голь добывать в горах, лес рубить на деревни да болота сушить для пастбищ. Много сущих сгинуло, отход своих прикрывая, чтобы сокровища – знания да магию – вынести смогли. И осталось их – на один лишь город. На последний. Там, где людям никогда не достать. И знаешь, малец...

Но Оська его уже не слушал. После слова «сокровища» его разум перестал воспринимать смысл остальных слов.

– Сокровища?.. – повторил он завороженно. – А много? А какие?

– Ах ты, нечисть мелкая! – засмеялся ветер. – Знания – вот сокровища сущих, пацан, зна-ни-я! За которыми я тебя и направляю! А ты всё не веришь!

– Верю, – бесёнок аж облизнулся нервно и сглотнул, а перед глазами его сияли в солнечных лучах горы золота. – Верю, конечно, а как же...

– Нечисть, – повторил ветер снисходительно. – Забирайся. Прокачу.

И воздух рядом с Оськой уплотнился. Бесёнок робко уселся сверху, сжал «бока» ободранными коленками... и земля уменьшилась. И небо – невозможно голубое небо – вдруг стало... повсюду. А внизу остались лишь пятна да черточки, словно неумелой детской рукой намалеванные.

– Ух!.. – прошептал бесенок восторженно.

– Садимся, – откликнулся ветер.

– Уже?..

И под босыми ногами оказалась земля – сухая, жесткая, выжженная. И бескрайная пыльная степь – куда ни кинь взгляд. Оська неловко оправил грязную рубаху, поправил подтяжки и отряхнул короткие, чуть ниже коленей, штаны. Отчего-то ему стало стыдно являться к сущим в столь непотребном виде.

– Иди, – осторожно подтолкнул его в спину ветер. – Дальше – без меня. Всегда вперед. И верь, малец, слышишь? Верь – и найдешь.

И исчез. Только что его теплое дыхание взъерошивало отросшие вихры – и опять ни дуновения. Оська неуверенно огляделся, уже жалея, что согласился. Сидел бы сейчас на лугу и ждал очаровательную селянку, утешил бы её, концом света опечаленную, наплел с три короба да смутил... Всё проще, чем искать какой-то... город сущих. Даже с сокровищами. Но, как дед говаривал, сел на гвоздь – сам виноват и сам вынимай.

И бесёнок пошел. Вперед. Проплешины сухой травы больно кололи босые ступни. Солнце всходило всё выше и выше, и становилось жарко, душно. И очень пить захотелось. И есть. Но пить – больше. И, пожалуй, впервые за годы своей работы Оська понял, как неудобно и уязвимо человечье тело. И есть оно хочет не к месту, и пить, и жарко ему до мокрой спины, сердцебиения и тяжести в ногах. Жарко – в родной-то среде! Невыносимо жарко... А еще – ноги. Сев на землю, он осмотрел ступни и вздрогнул. Кровь. Кожа искромсана и сочится кровью.

Оське стало жутко. Неправильно всё здесь, очень неправильно... От духоты и жажды путались мысли, и сокровищ уже не хотелось. И он вдруг поймал себя на мысли, что привидевшиеся горы золота с радостью отдал бы за несколько глотков воды...

Ручеек взялся из ниоткуда. Под рукой стало мокро, меж пальцев потекла вода, и бесёнок встрепенулся. Уткнулся носом в землю... а напиться не смог. Вода касалась губ и испарялась. Дразнилась. Оська злобно помянул старшего шефа. Вот кто бы посмеялся да посрамил... Бесёнок собрал в кулак остатки сил, отодрал у рубахи рукава и перевязал кровоточащие ступни – так пацаны в деревнях делали, чтобы заразу не подцепить. И с тоской посмотрел на ручеек. Прикасаешься – и живые ледяные струйки ласкают ладонь и холодят пальцы, а как напиться наклонишься...

Зашуршали крылья, и рядом села птичка. Серая, невзрачная. И на ручеек косится.

– Да пей уж, – Оська злорадно отодвинулся, уверенный, что птичку ждет обман. Но...

Она пила. Хрупкое горлышко задвигалось, и бесёнок задушил в зародыше желание свернуть его. И напиться. Если не водой, так... Но что-то удержало. Внутреннее ощущение «нельзя!», которое и прежде не раз указывало на незримую западню. И – новое, неясное, безымянное пока чувство. Новое и пугающее.

– Ну, не мне – так хоть кому-то, – пробурчал он недовольно и попытался встать.

А птица прыгнула на его ладонь, прижала пальцы к ручейку – мелкая, но тяжелая. И смотрит так, будто...

– Чего тебе?

Она наклонилась, глотнула воды и снова уставилась, не мигая. Оська глубоко вздохнул. «Верь – и найдешь», – сказал на прощание ветер. Может, мало попросить воды – надо ещё и поверить в неё?..

Бесёнок зажмурился и представил себе, как прохладная вода касается губ, как он глотает ее медленно и с удовольствием, как она холодит пересохшее горло... И вода коснулась губ. И он пил долго и с жадностью, а когда поднял голову, птички и след простыл.

– Верь – и найдешь, – повторил Оська и встал. Расправил плечи. Огляделся. И снова помянул старшего шефа.

Степь исчезла. Вместо голой бескрайности – сады. Густая пахучая зелень, желанная тень... яблоки на траве. Откуда – бесенок уже не думал, он скачками несся к деревьям. И не сомневался – ни в существовании яблок, ни... Суще-ствовании... Суще... Сущие?

– Ты! – Оська огляделся и швырнул яблоко в ясное небо. – Ветер, где ты? Ты же и есть сущий, да? Ты, в которого просто нужно верить?

Тихий смех в шелесте листвы.

– Быстро сообразил, – ветер был доволен. – И быстро научился верить. Это хорошо.

– А город? – бесенок чувствовал и злость, и растерянность. – А остальные?.. А конец света?.. А...

...отпуск?..

– Оглянись, – снисходительно отозвался ветер. – Всё, что ты видишь, – это и есть мой город. Весь мир – мой город. Первый и последний. Мой – и той, что держит тебя. И той, что недавно утоляла твою жажду. И той, что подсказывала тебе – и помогла поверить. Мы – суть мира. Его плоть и кровь. Его душа. Его память. И ты – тоже.

– Я? – Оська едва опять не помянул шефа. Ещё услышит да накостыляет...

– Ты, – ветер улыбался безудержно, носился вокруг бесенка. – Ты – часть этого мира, не так ли, малец? Ты нуждаешься в том, что он дает, а он нуждается в том, что даешь ты. И в том, что ещё не отдаешь, но можешь отдать.

– А что я... могу? – растерялся бесенок. – Я... вообще не человек!

– А чем ты отличаешься от человека? – сущий хмыкнул. – Веришь или не веришь ты так же, как люди. И точно так же надеешься: люди – на мир в мире, а ты – на скорый конец мирозданию. А вера и надежда – наши дары. Наши сокровища. Но кроме них есть и другие.

– Какие? – Оська собрался и слушал очень внимательно. Второй раз попадать в западню сущего ему не улыбалось.

– Сочувствие, – ветер источал довольство. – Это ты ощутил, когда едва не свернул пташке шею? Жалость и сочувствие, – и повторил, копируя голос бесенка: – «Ну, не мне – так хоть кому-то».

– Брехня! – возмутился Оська, топнув перебинтованной ногой, и скривился от боли в порезанной ступне.

– Правда, – шепнул сущий. – Ты узнал, что такое боль. Жажда. Отчаяние. Ты оживаешь, парень. Вживаешься в жизнь. Постигаешь её суть.

– Брехня! – снова рявкнул бесенок, а в глубине души с ужасом понял, что... правда. И захотелось зарычать, а он едва не заплакал от обиды: – Что ты со мной сделал?.. Как же теперь... работать? Да меня и с работы, и из дома...

– Зато летать сможешь, – утешил ветер. – Сам. И путь свой сможешь найти. И дом построить – такой, откуда тебя не выгонят на работу, куда ты вернешься, когда захочешь.

Тяжесть на плечах... Оська неловко обернулся. Нет, крыльев не было, ни как у деда, ни как у шефов. Это... что-то другое. Подвижный воздух словно плащом стелился.

Бесенок сглотнул, посмотрел исподлобья туда, где ветер прогуливался по высокой траве, гоняя волны.

– Кто я теперь?..

– Поймешь. Нескоро, но поймешь, – и теплая ладонь сущего сжала подрагивающее костлявое бесово плечо. – Выбирай, малец. Хочешь – заберу дар. Вернешься назад – и забудешь, привыкнешь, самим собой прошлым станешь. А хочешь – идём дальше. К новым дарам – и к новому тебе.

– А... конец света? – Оська судорожно цеплялся за прошлое и, вновь не решаясь, тянул время.

– Дался он тебе! – ветер рассмеялся. – Он случится скорее, чем ты думаешь, – и дохнул на ухо серьезно: – ближайшей же ночью.

Бесёнок фыркнул. Сущий улыбнулся и мягко добавил:

– Конечно, когда-нибудь мирозданию придет конец. И люди сами его приближают день за днем, разрушая мир, отдаляясь от его сути, забывая о сущих в себе. И ваше ведомство этому способствует, конечно, изо всех сил. Но что тебе до него? Что важнее: мир в руинах и ты, на вечных побегушках, или же ты – новый, цельный, независимый?

Бесёнок промолчал, отказываясь вслух признавать очевидное. Выбор-то такой, что его все равно, что нет... И любое умное существо, к каковым он себя всегда причислял, выберет...

– А почему я? – спросил тихо.

– Ты услышал, – и ветер тепло обнял его за плечи. – Тебе не по душе работа, одиноко и тоскливо здесь, в навязанной тебе роли. И ты услышал меня. И оценил мой приют. Один из немногих. Один из первых. Но, верю, не из последних. И у тебя ещё будут друзья. Соратники. Выше нос! Ну же! Новая жизнь и новая суть – это не приговор. Это твои крылья. Слышишь?

Оська неуверенно улыбнулся.

– Идём. Идём дальше. За новыми знаниями. За новыми сокровищами. В моём городе их полно – были бы на месте глаза да уши. И душа. Идём.

Идём...

– Что?! – громогласный рёв с небес. – Чем это ты занимаешься?! А работать?! Оська! Работать! И где...

...текст?

Я невольно съежилась. Шеф, не к ночи будь помянутый...

– Оська, где реклама про колбасу?!

Я не Оська, я – Оксана, – завопила... про себя.

– Уже пишу...

...а вместо чудеснейшего текста про вкуснейшую колбасу от местных производителей... Сущие. И ведь как рассказ написался – сама не заметила... Раз-два и...

– У тебя десять минут!

А не уволится ли, а? И не пойти ли... искать себя в другом месте? Где я буду частью мира, в смысле – коллектива, и людям смогу принести что-то важное, и в дар от них получить нечто... существенное? Ведь сказывал дед, что есть в мире последний приют сущих, вытесненных людьми из родных мест. И я всегда верила в то, что Последний город существует. И в то, что сущие – среди нас.

Да, порой нам нужна такая малость – обычная вера... В сущих – и в наш огромный, богатый и волшебный мир.

Октябрь, 2016 г.