Последний из модераторов

Готов узнать я самое плохое

И страшное, что ты мне мог принесть,

Готов услышать тягостную весть

Ответь скорей — погибло ль королевство?!

Шекспир

Плохой человек. Честный. Именно такой вердикт был вынесен мной по делу Пьера Ливингстона. Так я и написал в отчёте. Как и положено, я слегка покривил душой и не стал составлять полный список преступных наклонностей подследственного. А этот возвращенец со звёзд был изрядно сентиментален, весьма добродушен и к тому же очень смел. Но хорош бы я был, подавая наверх безупречный отчёт! И это после двадцати двух лет безупречной службы полной нареканий, выговоров и штрафов. Эдак меня самого привлекли бы за честность и добросовестное выполнение должностных инструкций (ст. 827 УК ГБ). А служебные обязанности в наше время следовало исполнять спустя рукава, слава Твэмпаэр.

Я ещё раз пробежался по тексту и, внеся пару грамматических ошибок, отправил файл в Совет Негодяев. Амба. Теперь пускай у них голова болит. Хорошее, кстати, слово «амба», к сожалению, совершенно вышедшее из употребления. Было в нём что-то дореволюционное.

— На сегодня всё, — сказал я Леночке, вырубая служебную сеть. — Ухожу домой.

Я всегда уходил со службы хотя бы за полчаса до окончания рабочего времени и всегда громогласно об этом заявлял.

— Да, Модератор. Зашибись, Модератор. Что бы ты сдох, Модератор, — ответила Леночка дежурными фразами, как обычно изображая прилежную секретаршу. Вон у неё и дипломы в рамочках: за образцовое хамство, за адюльтер на рабочем месте, за опоздания.

— Слушай, я сто раз тебе говорил — у нас прослушки нет, — ласково сказал я. — Можно нормально разговаривать.

— Бережёного ТЭР бережёт, — вполне резонно возразила Леночка. — Я тогда тоже всё и тоже домой.

— Ну нет, — сказал я. — Вот подготовишь Выскочке резюме по текущим делам, тогда и ты всё.

Обрекая Ленку на сверхурочные, я закрывал свой недельный план по мелким гадостям, а ей давал возможность подзаработать. Но она всё равно надула губки.

— Балуете вы его, — она ехидно прищурилась. — Выскочка он Выскочка и есть. Внаглую же вас подсиживает, а вы ему же и помогаете. А помогать людям грех.

Напрасно она это сказала. За такое, если узнают, могут и штраф впаять за проявление сочувствия. Но с другой стороны, можно отмазаться тем, что она хотела мне настроение испортить плохими известиями. Да и откуда им узнать? Прослушки у нас, слава Твэмпаэр нету. Или есть?

— Выскочка ещё молодой, ему надо себе репутацию делать, вот и подсиживает, — добродушно ответил я. — Нехай.

Про себя же подумал, что подсиживает, сволочь, усердно подсиживает и наверняка подсидит. Я конечно, подонок дипломированный, но этот из новых, он подлости делал совершенно искренне, на генетическом уровне, не задумываясь. Отличное поколение мы вырастили, любо-дорого!

— А с Ливингстоном что? — спросила Леночка, провоцируя меня на суровую отповедь на тему превышения служебной заинтересованности, но я уже вчера на неё орал и просто лень было в конце рабочего дня напрягаться. Лучше завтра с утра ещё наору, и оценка по моральному климату в нашем офисе как всегда будет «пять».

— А Пьером Ливингстоном пусть занимается Совет Негодяев, — сказал я, решительно направляясь к выходу.

— Всем бы такой образцовый служебный пофигизм, Модератор! — с завистью сказала Леночка.

Я остановился в дверях, поражённый внезапной мыслью.

— Слушай, — сказал я. — Тебе не кажется это странным?

Леночка вскинула на меня васильковые глазки и с готовностью внимать щёлкнула себя по мочке уха, отключив сетевую коммутацию.

— Нет, ну вдумайся, — продолжил я. — Полтораста лет прошло со времён Первой Творческо-Эмпатической Революции. Семьдесят со времён второй. А мы по-прежнему полны атавизмов, мы всё также вынуждены задействовать колоссальные ресурсы для контроля за выполнением, казалось бы, таких естественных, присущих от рождения, генетически обусловленных правил.

— Это тебя наш звездоплаватель так достал? — сочувственно поинтересовалась Леночка, подпустив в тон достаточное количество сарказма.

— В том числе, — согласился я. — Как Левингстон с его дореволюционными понятиями приживется у нас? Ты не подумай, что я жалею его. Мне административка за мягкосердечность не нужна. Просто у возвращенца совсем нет времени на адаптацию к нашим реалиям.

— Думаешь, он не сможет хамить в очередях, пьяным драться по пятницам в барах и никогда не возвращать долги? — Леночка прищурилась, перечисляя нормативы типового поведения, которое детям вдалбливают с первого класса на уроках ОБЖ — Общественно Безнравственной Жизни.

— Боюсь, что Левингстон не увидит за этой мишурой нашей философии, — задумчиво сказал я и попрощался с Леночкой.

Прошёл по коридору к холлу и, нажав кнопку вызова лифта, направился к лестнице. Сегодняшний норматив по мелким пакостям я точно выполнил — камера зафиксировала, что теперь именно из-за меня на седьмом этаже остановится лифт, а пассажиры психанут, что никто не вошёл. Проигнорировав охранника, я покинул здание МММ — Министерства Мотивированных Модераторов.

Домой я решил пешком не ходить. Сегодня был вечер пятницы и не хватало мне ещё попасть под бампер какого-нибудь бухого активиста, решившего продемонстрировать таким манером верность идеалам Подлинных Стремлений. В былые времена мы эдаких приспособленцев на Совете Модераторов в два счёта выводили на чистую воду, но теперь контроль всё больше доверяют искинам и всех модераторов потихоньку отправляют на покой. Выскочка поэтому и копал под меня, удачно выбрал момент. Поеду на таксо, решил я.

Плохо, конечно, что таксо не делает промежуточных остановок и по дороге домой мне теперь не заскочить в супермаркет. Это новомодное изобретение пришлось по душе многим жителям Сияющих Трущоб: товар в магазинах раскладывался в свободном доступе и народ стал массово пренебрегать домашней доставкой и ходил тырить жратву в маркеты, чтобы заработать баллы на мелких кражах. А охранники маркетов получали баллы за проявление халатности. Здорово всё же придумали парни из Отдела Первобытных Инстинктов.

Очередная недавняя попытка заменить таксистов искинами потерпела очередной сокрушительный крах, и за рулём сидел обычный эфиоп. Он сразу взял быка за рога.

— Возвращенец-то наш!

— Да, — согласился я.

— Как он их всех?

— И не говори.

— Не-е-т, — не произнёс, а прямо-таки пропел таксист. — Он у нас далёко пойдёт, большим человеком станет, это я тебе точно говорю.

Я не возражал, лишь ткнул пальцем в потолочный планшет, указывая адрес.

— Это ж однозначно будет образец для подражания! — продолжал восхищаться Пьером Ливингстоном скудоумный водила. — Он же со своим древним благородством и приличным воспитанием прямо-таки опрокидывает навзничь всю нашу, едва устоявшуюся, социальную систему. Причём делает это в соответствии со своими глубинными инстинктами. А не в том ли цель нашего общества, чтобы обеспечить беспрепятственное движение к глубинным инстинктам, к Подлинным Стремлениям?! А?

Задавая этот риторический вопрос из методички по аморальному воспитанию, он даже слюной брызнул на ветровое стекло. Мне захотелось испортить настроение этому жлобу, и я сказал:

— Говорят, скоро опять промежуточные остановки разрешат.

Но он лишь бешено взглянул на меня и ничего не ответил. Я тоже не стал ему говорить, что Пьера Ливингстона прозванного Возвращенцем, астронавта с вернувшегося из межзвёздного перехода «Кита Карсона», скорее всего, скоро приговорят к утилизации.

Остаток пути мы ехали молча. У подъезда я пнул урну, но ничего не высыпалось. Пусто. Значит, дворник вышел из запоя и приступил к обязанностям — дурной знак! Я направился к своей квартире с тяжёлым сердцем из-за нехороших предчувствий. И они оправдались. Входная дверь была приоткрыта, а из квартиры доносились голоса. Я набрал в лёгкие побольше воздуха, готовясь разразиться отборной бранью, и вошёл в прихожую.

— Чтоб вас, гости дорогие… — начал я и осёкся.

В гостиной на диване сидели Выскочка и Пьер Левингстон.

Я вопросительно поглядел на Выскочку и он, щурясь от удовольствия, продемонстрировал мне набор электронных отмычек. Талантливый всё же парень! Незаконное проникновение в жилище вышло из моды лет двадцать назад: хлопот много, а баллов за стремление к Подлинным Стремлениям с гулькин нос. Вот никто и не стремился. Это в былые времена, когда было, что украсть — это да! А теперь всё у всех одинаковое, по списку. Но тут налицо ещё и вторжение в частную жизнь, да ещё и частную жизнь непосредственного руководителя, я же ему пока ещё начальник. Да, надо было отдать должное Выскочке, он умел мыслить нестандартно.

— Гнида ты купоросная, — сказал я ему, слегка приобнимая.

— Ваша школа, Модератор, ваша школа, — первую часть фразы Выскочка произнёс с неподдельным уважением, вторую — открыто глумясь.

Пьер Ливингстон почему-то смотрел на нас с выражением жалости на лице.

— А вот и наш звездоплаватель! — воскликнул я, фальшиво улыбаясь. Этой улыбке меня когда-то учил сам Жора-Прохиндей, с той улыбкой, что была у меня в молодости, я бы карьеры не сделал. Теперь стыдно вспомнить, какая искренняя улыбка была у меня в молодости.

Пьер, явно преодолевая неловкость, ответил:

— Да пошёл ты!

Неплохо, потихоньку адаптируется.

— Можно ещё сплюнуть или задницу почесать, — подсказал Выскочка.

Пьер неуверенно почесался в паховой области. Я тихонько похлопал в ладоши и сказал:

— Очень хорошо. Вижу, что вы уверенно продвигаетесь по пути овладения Подлинными Стремлениями.

— Фуфло толкаешь, — сказал Пьер и совершенно шикарно сплюнул через дырку в зубах. — Я давно уже просёк, что это у вас всё пропаганда. Официальная идеология. А людишки, как им и положено, норовят поганку завернуть. То-то у вас каждый второй в активе, стукачей развели, что вошек на лобке у марамойки, мрази вы ссученые.

Мне чуток не понравилось, что он мне на ковёр наплевал и совсем не понравился это его циничный спич, что-то в нём было не так. Мне бытогда, старому дураку, насторожиться, но я лишь восторженно и максимально лицемерно воскликнул:

— Ливингстон, вы совершенно неотразимы, когда переходите на этот чудовищный сленг. Вам бы на сцене играть, цены бы вам не было.

Я с размаху уселся в вольтеровское кресло, и грубая кожа противно скрипнула подо мной. Всем своим видом я показывал, что играть роль гостеприимного хозяина не собираюсь. Выскочка взял яблоко из вазы на журнальном столике и, демонстративно потерев о лацкан пиджака, откусил. Возвращенец поджал губы и поглядел на меня исподлобья. Ох, не впишется он в наш мир, как бы ни старался!

— Ладно, чё припёрлись, — спросил я. Не кофе же им предлагать?

Как я и ожидал, слово взял Выскочка. Давай, давай, мне было интересно, какую игру он поведёт.

— Модератор! — торжественно начал Выскочка, засунув надкусанное яблоко обратно в вазу. — У нашего друга возникли вопросы, ответы на которые превышают уровень моей компетенции. Несмотря на длительный карантин, в котором сэра Ливингстона усиленно адаптировали к нашим реалиям, он всё же испытывает некий культурный шок. Поэтому вот. Вопросы у него. К вам.

Так. Знал я, что это будут за вопросы. Предполагал. Ливингстон помялся и, наконец, решившись, сказал:

— Мне не совсем понятна функция модераторов. Ведь теперь общество, как мне показалось, основано на принципах узаконенной, жёстко регламентированной вседозволенности. И вот модераторы. Которые пресекают эту самую вседозволенность. Как-то у меня одно с другим не стыкуется. Ведь если дозволёно всё, то и гуманное поведение должно быть отнесено в разряд глубинных инстинктов. Мало ли у кого они какие? И вот он ещё, — Ливингстон ткнул пальцем в Выскочку.

— Что? — спросил я.

— Ходит везде за мной. Курирует. Якобы, помогает с адаптацией. Но сдаётся мне, он просто следит, чтобы я лишнего не болтал и наверняка вам про всё докладывает.

Я подумал, что они похожи на детей, явившихся уличать взрослых во лжи, и торжественно произнёс:

— Представителей моей профессии не случайно сравнивают со средневековыми инквизиторами или, что ещё более правильно, с прокурорами эпохи ложного гуманизма. Действительно, аналогия очевидна. Мы стоим на страже зла и беззакония, чтобы люди с одной стороны всей кожей ощущали свою беспомощность, с другой стороны — не отказывали себе в реализации своих низменных инстинктов. Наша цель — сделать так, чтобы никто не ушёл необиженным. Вы, уважаемый Пьер, рассуждая о философии неопофигизма, попадаете в распространённую ловушку: якобы, творческо-эмпатические революции сделали человека абсолютно свободным в проявлении своих желаний. Вовсе нет! Они сделали его свободным в реализации первобытных инстинктов. Не более, но и не менее. А все проявления человеколюбия и прочие розовые сопли — это всё навязанное нам ложными представлениями мы будем пресекать! И мы благодарны вам, нашим предкам, заложившим фундамент нашей доминирующей теперь философии. Ведь именно ко времени старта «Кита Карсона» мы относим зарождение Первой Твэмпаэр, когда в едином порыве вся планета, под эгидой новой философии, смогла объединить ресурсы враждебных до тех пор платформ. Все цивилизационные противоречия, приводившие к региональным конфликтам и, тем более, мировым войнам, были мгновенно нивелированы. Остался только инстинкт, который каждый имеет право удовлетворять так, как ему подсказывает этот самый инстинкт.

Вот так. Хрен ты меня подловишь. Я так до утра могу. И так и эдак. А скажешь, что я сам себе противоречу, так это я в рамках регламентированного лицемерия. Ну не мог я ему прямым текстом сказать: милый, мы тут давно все изоврались, никто никому не верит, все друг на друга стучат. И правильно делают, потому что не из страха и не по совести, а в соответствии с действующим законодательством.

— Вот именно, вот именно! — прямо-таки закричал Возвращенец. — На первых порах объединились, да! Поначалу был у нас энтузиазм. Но когда начали комплектовать экипаж, а надо было двести тысяч на борт набрать, то никто не захотел никуда лететь. В этот проект вложили безумные деньги, но никто не учёл, что, поддавшись своим инстинктам, люди почуют опасность предприятия. Ведь мы покидали Землю навсегда и непонятно зачем. Вот и утрамбовали штрафниками, как селёдку в бочку. Я ведь преступник, я говорил, меня, по сути, изгнали.

Он уже в сотый раз пытался рассказать эту историю, как его там в прошлом подвергли наказанию за какие-то его прегрешения. А мне было лень слушать, он всё не мог в толк взять, что былые его прегрешения теперь не котируются и никак не поднимут его социальный статус. Тем более, что со дня возвращения он не совершил ни одного, повторяю: ни-од-но-го антиобщественного поступка. Собственно, Выскочку я для этого к нему и приставил.

— Что же касается вашего, как вы метко подметили — куратора, — продолжил я, — то помните, как у Дюма кардинал приглашает на службу этого мушкетёра? Как его, я запамятовал, гасконец ещё? Вы читали Дюма?

— Я-то да, кино смотрел, но неужто у вас до сих пор кто-то книжки читает? — изумился Пьер.

— Остались любители, как не искореняли, — вынужден был признаться Выскочка.

— Так вот, — уже с некоторым раздражением продолжил я. — Ваш куратор подобно древнему гасконцу на службе у кардинала проведёт вас между Сциллой и Харибдой глубинных инстинктов к Подлинным Стремлениям. Вы пока в этом ничего не понимаете, вам нужен проводник.

Ливингстон как-то странно посмотрел на меня, а я не мог отделаться от ощущения, что наш разговор имеет важнейшее значение. Двадцать лет я служил безверием и ложью Модератором, а такая простая мысль, что люди до сих пор читали книги, мне никогда в голову не приходила. Ведь в каждом крупном городе наверняка было издательство, и не одно. Каждый день там безнаказанно печатали книги, которые писали в далёком прошлом, когда совершенно беззастенчиво сеяли разумное, доброе, вечное. И вероятно, их кто-то читал!

Большинство, конечно, проводило время в виртуальной реальности, которую курировал целый отдел в Совете Негодяев, редактируя при необходимости сюжеты так, чтобы принципы жестокости, предательства и эгоизма неукоснительно соблюдались. А вот чтобы кто-то контролировал издательскую деятельность, я не слышал. Только не надо ни в коем случае сразу напрямую запрещать. Наоборот. Надо выступить с декларацией защиты глубинных инстинктов и Подлинных стремлений. Ведь они у всех разные. Вот есть извращенцы, которым читать охота. Пусть читают! И сразу налетит целая свора запретителей. Вот тут мы и вмешаемся. Модераторы. И всё промодерируем.

Я даже представил, как это будет. Вот я сижу в студии виртуального телецентра и вещаю: «А я не согласен, что книги вредны, и объясню почему. Начнём с самого базового уровня, когда дети только знакомятся с литературой. Возьмём „Колобка“, где в финале торжествует лиса. Детсадовец сразу знакомится с правилами нашего мира — кто ловчее и хитрее, тот и в выигрыше. Или вспомните Карабаса-Барабаса! Это же пример эффективного менеджмента в области индустрии развлечений, основанной на подчинении воли окружающих. В более старшем возрасте мы знакомимся с „Муму“ и „Преступлением и наказанием“, продвигающими право сильного. А помните ли вы подлинного героя нашего времени — Дориана Грея? Вот уж точно у кого можно поучиться с лёгкостью обделывать свои делишки без капли раскаяния. Стыдно, господа, стыдно, не ценить классику!».

Я так замечтался, что вздрогнул, когда Выскочка неожиданно с раздражением воскликнул:

— Модератор, а вам не кажется, что все мы занимаемся невообразимой хернёй?

— Что?!

— Вы же сами говорили, что наше общество уже давно нуждается в немедленной модернизации.

— Когда это я такое говорил?!

— Говорили, говорили. А, вот. У вас в личном деле. Я нашёл.

Он щёлкнул себя по уху, приглашая в закрытый корпоративный чат, и я увидел файл из своего досье: «Не подлежит сомнению, что идеалы как Первой Творческо-Эмпатической Революции, так и идеалы Второй Творческо-Эмпатической Революции на сегодняшний день утратили своё былое сакральное значение». Это же из моей дипломной работы! Слава ТЭР, давно засекреченной. Да, Выскочка хорошо подготовился. Он мог меня свалить. Да что там свалить, тут утилизацией попахивает. Я представил заголовки: «Заслуженный Модератор МММ был подвергнут модерации высшей степени социальной защиты».

— Шантаж? — одобрительно поинтересовался я.

— Да, — почему-то смущённо согласился Выскочка.

— А кто-то мне только что заливал про нехорошую культивацию инстинктов.

— У вас просто нет другого выхода, Модератор. Или вы с нами, или я подам рапорт в Совет Негодяев. При вашем шатком положении одной строчки из досье будет достаточно, чтобы дело закончилось утилизацией.

— Что вы предлагаете? — спросил я, потому что не так просто потрендеть же они пришли.

— Мы предлагаем революцию, — застенчиво улыбнувшись, сказал Возвращенец.

— Третью Творческо-Эмпатическую? — со всем имеющимся в наличии ехидством, уточнил я.

— Не так важно, как она будет называться, — сказал Возвращенец. — Важно, что нам не будет стыдно.

После этих слов я как-то задеревенел, а Выскочка вытащил из вазы своё яблоко, посмотрел и положил обратно.

Чтобы занять чем-то затянувшуюся паузу, я включил трансляцию. На телеканале начался ролик о пользе мелкого хулиганства для социального рейтинга гражданина. В кадре упитанный малец прицельно попадал футбольным мячом в окно, а осколки превращались в воздухе в золотые монетки.

— Хорошо, что вы конкретно предлагаете? — спросил я, выделив «конкретно».

Они переглянулись. Возвращенец снова заговорил:

— Поправьте меня, если я не прав, но по моим наблюдениям современный мир в основе своей имеет высокоразвитую компьютерную сеть. Именно по причине того, что всей экономикой, политикой и управлением заведуют искины, вы с таким остервенением заняты внедрением новой морали. Хорошо-хорошо, не такой уж и новой для вас! Но внедряется она, как я заметил, не так успешно, как вам хотелось бы. Да и насколько вам, апологету современной идеологии самому этого хочется? Очевидно же, что надо всё это менять, ваш мир забрёл в какой-то странный закоулок и замер на грани коллапса. Поверьте мне, вашему предку: ничего хорошего на культивации низменных инстинктов вырастить нельзя.

— Всё это спорно, спорно, — пробормотал я.

— Нет, это бесспорно, — очень уверенно сказал Возвращенец. — Мной проведён самый тщательный анализ. Я, знаете ли, очень хорошо умею анализировать. Вернее, не сам. Сам я пишу программы. Писал. Меня за это и выгнали. А у вас очень, очень мощные компьютеры. И вашу цивилизацию ждёт крах. Это точно.

— Переходите к сути, — сказал ему Выскочка.

— Что? Ах да. Я всё время отвлекаюсь. Мы предлагаем запустить вирус в сеть. Очень хороший вирус. Примитивный, как сапог. Этот вирус такой древний, что ваши системы его просто не заметят. А когда заметят, будет поздно. Сеть рухнет.

— Вы хотя бы представляете, какие глобальные последствия повлечёт за собой ваша авантюра? — спросил я, холодея от предчувствия.

— Мы всё просчитали, — горячо заговорил Выскочка. — Пьер создал надёжные симулякры. На экономике это почти не отразится, не будет ни войн, ни эпидемий. Так что последствия минимальные, кроме полного коллапса действующей морали. Но мы этого, собственно, и добиваемся.

— А что взамен?

— Пусть сами решают.

— Кто?

— Люди.

— Да, — подтвердил Пьер. — Всё это пусть люди сами.

— Сами, — ехидно произнёс я. — Знаем мы, как они решают.

Если бы ко мне кто другой пришёл с такими разговорами, я бы его сам скрутил, по почкам настучал и доставил в оперативную часть Министерства. Потому что с провокаторами следует поступать именно таким образом. Но эти двое не провоцировали, нет, они действительно задумали произвести необратимое действие во благо всего человечества. Ладно Возвращенец, но вот от Выскочки я такого никак не ожидал. Таким циничным всегда казался! Видно и, правда, старею, не распознал я его, не вычислил.

— Но ведь вы поймите, что пока Сеть будет рушиться, нас с вами преспокойно утилизируют? — спросил я. — За нами сразу придут.

— А вот и нет, — сказал Выскочка. — Мы сбежим. На «Ките Карсоне». Пьер прекрасно обучился управлять кораблём. Правда, нас сильно закинет в будущее, но это уже детали.

Так вот что они задумали! «Кит Карсон». Могучий плод древней цивилизации, на который возлагали такие надежды, и который создал такие проблемы по возвращению. Потому что никто не мог в толк взять: что нам делать с его единственным пассажиром? А пассажир оказался с начинкой. С гнильцой оказался, проходимец, возвращенец хренов, миссионер долбанный.

— Я так понимаю, вам нужны от меня коды доступа в глобальную Сеть? — спросил я, заранее зная ответ.

— Да, — просто сказал Выскочка.

И я дал им коды доступа. А чего время тянуть, и так всё ясно. Я не хотел в утилизацию, говорят это неприятно. Разрушить мир, в котором живёшь и сбежать в будущее. Которое будет, как прошлое. А почему бы и нет?

***

Они ушли запускать вирус, а я поехал к Ленке собирать вещи. Она умница, она быстро всё поняла. Я пихал в чемодан класса люкс какие-то шмотки, не понимая, что и зачем я делаю. Я только заметил, что у меня трясутся руки.

— Ленка, давай с нами, — сказал я, отлично зная, что она откажется.

— Нет, — сказала она тихо.

— Дура, за тобой же придут.

— Не могу я. Кто-то должен остаться, чтобы, чтобы… — она всхлипнула.

Женщины… вот как ни странно с ними всегда со времён революции было больше всего проблем. Я перечитал предостаточно архивных материалов. Засекреченных, между прочим! Так вот, с инстинктами некоторые женщины упорно не хотели дружить, они упорно цеплялись за устаревшую мораль, сопротивлялись низменным нравственным импульсам и готовы были жертвовать собой, чтобы спасти других. Вот и Ленка туда же. А может это и есть основной женский инстинкт?

— Тебе не надо никуда бежать, — захлёбываясь говорила Ленка. — Я не знаю, как объяснить, но я чувствую, тебе лучше остаться. Как-нибудь всё обойдётся.

Ага, обойдётся. Я вспомнил мордоворотов из нашего оперативного отдела и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

***

На «Кит Карсон» мы проникли без труда. В Совете Негодяев никому и в голову не пришло выставить хоть какую-нибудь охрану возле древнего звездолёта. И правильно: кому он нафиг нужен? Пьер Ливингстон провёл нас по бесконечным коридорам огромного корабля и по-хозяйски расположился в командной рубке. Он гостеприимным жестом указал нам на свободные кресла возле пульта управления. Два ряда кресел. Выскочка уселся рядом с Ливингстоном, а я расположился во втором ряду.

— Прогреем двигатели и старт, — сказал он с гордостью. Он был дома.

А Выскочка похлопал его по плечу. Эти дурачки радовались, как дети, а я с ужасом думал о том, что отныне мне предстоит жить в чудовищной эпохе, где положено притворяться хорошим человеком.

— Пьер, а куда делся весь экипаж? — спросил я. Странно, что этим никто не поинтересовался раньше. Вообще реакция общественности на возвращение «Кита Карсона» была примерно такой: «Вернулся? И замечательно. Один человек на всём корабле? Ну и зашибись». Всем было пофиг. И Возвращенца спихнули на меня, а я спихнул его на Выскочку.

— Весь экипаж погиб, — сказал Пьер Ливингстон. — Кто-то умер во время эпидемии, кто-то не пережил вспышки массового психоза. А потом ещё был бунт. И ещё разные некрасивые вещи. Я много раз пытался рассказать, но меня почему-то никто не хотел слушать.

Странное дело, но я испытывал перед ним неловкость. Похоже, мне будет куда легче адаптироваться в мире Пьера Ливингстона, чем он адаптировался в нашем.

— Пьер, а почему вы зубы не вставили? Это же вам при посадке досталось? Жёстко садились, да? — спросил я.

— Не ждал таких перегрузок, — смущённо признался Пьер.

Мне приятно было проявить сочувствие теперь, когда уже за это никто не накажет.

Пьер нажал кнопку на пульте и двигатели взревели.

И тут я услышал вызов по локальной сетке. Это звонила Леночка. За ней пришли.