Последний из рода. Книга 1

Сознание вернулось ударом — резким, тошнотворным, разрывающим черепную коробку изнутри. Первым пришел запах: тяжелая сырость подвала, сладковатая вонь гнилых досок и острый, металлический дух крови. Своей крови. Она липкой струйкой стекала по виску, щекотала скулу и капала с подбородка на грудь.

Вторым пришло тело. Оно было чужим, тесным, слабым. Мышцы дрожали мелкой противной дрожью, в боку кололо, а запястья и лодыжки саднило от грубой веревки, впившейся в кожу. Глеб (он еще помнил, что его звали Глебом, что он был старшим лейтенантом спецназа «Ахмат», что его подорвали в машине) рванулся, пытаясь вдохнуть полной грудью, но тело послушалось плохо, лишь жалобно пискнув.

— Очухался? — Голос прозвучал совсем рядом, ленивый, даже скучающий.

Глеб заставил себя поднять веки. Картинка плыла, двоилась, но постепенно собралась в фокус.

Подвал. Низкий бетонный потолок, голая лампочка Ильича на скрученном проводе, желтые разводы плесени по углам. Он сидит на старом венском стуле, прикрученный к нему в несколько оборотов бельевой веревкой. А напротив, в двух шагах, прислонившись плечом к ржавой трубе отопления, стоит мужик.

Лет тридцати, щетина, помятая куртка, под которой угадывается броник. В руке он лениво поигрывал ножом-бабочкой, щелкая половинками. Легко, профессионально. Не паль, а именно инструмент для работы. Лицо равнодушное, глаза пустые, как у сома, замершего на дне. Такой не будет читать мораль, не будет пытать. Просто подойдет и сделает свое дело. Без злобы, без эмоций. Таким дают заказ, платят деньги, и они чистят «стрелки» или выносят конкурирующих барыг. Киллер средней руки. Быдловатый, но опытный.

— Очухался, — констатировал мужик, не прекращая игру с ножом. — Ну, бывай. Заказ оплачен, претензии потом на том свете предъявишь.

Он отлепился от трубы и сделал шаг вперед.

Глеб напрягся. Положение — классическая труба. Стул легкий, веревка не новая, но держит крепко. Мужик расслаблен, уверен в себе. Считает, что жертва — перепуганный пацан, который сейчас начнет скулить и просить пощады. Значит, будет играть, тянуть время, наслаждаться моментом власти. На этом и сыграем.

— Стой, — голос сорвался в хрип. Глеб закашлялся, сплевывая кровь. Горло драло так, будто туда песка насыпали. — Бабки… Бабки дам больше. Ты же за бабки работаешь?

Мужик усмехнулся, но шаг замедлил. Остановился в метре.

— Слышь, пацан, ты в какие игры играешь? — он подбросил нож, поймал его за лезвие. — Твой дядя мне уже заплатил. Хорошо заплатил.

Дядя. Информация ценная. Значит, мотив банальный — наследство. Но сейчас это не важно.

— А ты возьми и мои возьми, — Глеб мотнул головой, пытаясь убрать с глаз слипшуюся от крови челку. Получилось плохо. — Он тебе сколько дал? Тыщ двести? Триста? Я тебе пятьсот дам. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас у тебя в карманах пусто, — хмыкнул киллер, но нож все же опустил. Клюнул. Жадность — двигатель. — И откуда у тебя такие бабки, мажор дохлый?

— Карта, — выдохнул Глеб. — Кредитка… черная, платиновая. У отца была. Я знаю пин-код. Сними хоть сейчас. Там лимон есть. А ты получишь свои пятьсот.

Вранье чистой воды. Но звучало убедительно. Глеб даже сам в него почти поверил. Главное — заставить мужика думать. Думающий человек уже не так опасен, потому что он анализирует, взвешивает, а значит, его внимание рассеивается.

Киллер замер. В глазах мелькнуло что-то похожее на расчет. Он глянул на дверь подвала, ведущую наверх, потом снова на Глеба.

— Лимон, говоришь? — он сунул нож в карман куртки и, достав дешевый смартфон, включил фонарик. Свет ударил в лицо. — А не врешь, щенок?

Глеб щурился, но старался смотреть прямо в луч.

— Проверь. Только... развяжи. Руки затекли, я и пальцем пошевелить не могу. Сам карту не достану.

Мужик задумался. Секунду, две. Слишком долго. В голове уже шуршали купюры, заглушая инстинкт самосохранения. Он убрал телефон, шагнул ближе, наклонился, потянувшись к веревке на правой руке Глеба.

Это был его шанс.

В тот момент, когда пальцы киллера коснулись узла, Глеб рванулся не вперед, а в сторону и вниз, резко смещая центр тяжести. Стул с грохотом рухнул на бетонный пол, увлекая за собой и наклонившегося киллера. Тот не ожидал, потерял равновесие, выставил руки.

Глеб не дал ему опомниться. Он бил ногами, связанными в лодыжках. Один удар пришелся мужику в плечо, второй — в скулу. Киллер взревел, пытаясь вскочить, но Глеб, извиваясь всем телом, заехал ему каблуком в пах.

Мужик сложился пополам, засипел, роняя слюну на пол. Глеб, перекатившись, оказался у него за спиной. Времени было — секунда, полторы. Мужик уже тянул руку к карману, где лежал нож.

Колено! Не бей, дави!

Глеб, не имея возможности использовать руки, просто рухнул всем весом своего тощего тела на голову киллера, прижимая ее к полу. Одновременно он навалился грудью на его руку, блокируя доступ к оружию.

— А-а-а, сука! — заорал мужик, брыкаясь.

— Лежать, тварь! — прошипел Глеб, чувствуя, как веревка врезается в кожу до кости. Каждое движение отдавалось болью в связанных суставах. Но останавливаться было нельзя. Если этот бугай вырвется — все. Второго шанса не будет.

Мужик дернулся, пытаясь скинуть его. Сила была неравной. Глеб чувствовал, как его слабое тело начинает проигрывать. Тогда он сделал единственное, что мог, — вцепился зубами в ухо киллера. Со всей дури, до хруста хряща.

— А-а-а-а! — заорал тот уже по-настоящему, дико, истошно. Дернулся, но Глеб висел на нем, как бульдог. Рот наполнился медной вязкой жидкостью, но он не разжимал челюстей.

Рука киллера, наконец, дернулась, вытаскивая нож из кармана. Лезвие сверкнуло в тусклом свете лампочки. Мужик вслепую полоснул назад, по касательной чиркнув Глеба по плечу. Боль обожгла, но Глеб только сильнее сжал зубы. Он зарычал, чувствуя, как мышцы челюсти сводит судорогой.

И тут мужик сдал. Дернулся в последний раз и обмяк, завывая в голос от боли и унижения. Хватка ослабла, нож выпал из пальцев и со звоном покатился по бетону.

Глеб не сразу разжал челюсти. Он лежал, прижимая голову киллера к полу, чувствуя, как по подбородку течет чужая кровь, смешанная с его слюной. Сердце колотилось где-то в горле, легкие разрывались. Тело трясло крупной дрожью — то ли от перенапряжения, то ли от шока.

«Спокойно, — приказал он себе голосом старшины из учебки. — Работаем дальше».

Он ослабил хватку. Мужик заскулил, завозился, но Глеб тут же надавил коленом ему на шею.

— Лежать, я сказал! — голос был хриплым, звериным. — Еще одно движение — и я тебе второе откушу.

Киллер затих. Понимал, что попал. Связанный пацан, которого он должен был просто порезать, только что чуть не оторвал ему ухо. Такое не укладывалось в его картину мира.

— Нож… подай, — Глеб кивнул в сторону валяющегося оружия. — Медленно.

Мужик, шмыгая разбитым носом и прижимая ладонь к окровавленной голове, подгреб нож ногой поближе. Глеб, извернувшись, подхватил его пальцами ног. Ловкость, отточенная годами тренировок, не подвела и в этом слабом теле. Подтянул нож к рукам, нащупал лезвие и, действуя вслепую, начал перепиливать веревку.

Минута, другая. Нож был острым, но руки тряслись, и лезвие то и дело соскальзывало, оставляя на коже новые порезы. Наконец веревка лопнула. Глеб высвободил руки, с наслаждением пошевелил онемевшими пальцами, восстанавливая кровоток. Боль была дикая, но он ее почти не замечал. Следом он перерезал путы на ногах и рывком встал.

Ноги подкосились. Пришлось схватиться за трубу, чтобы не упасть. Перед глазами плыли радужные круги. Киллер так и лежал на полу, боясь пошевелиться. Глеб посмотрел на него сверху вниз. Жалкое зрелище: куртка в пыли, из разорванного уха хлещет кровь, заливая шею и воротник.

— Вставай, — приказал Глеб, подбирая с пола нож. Вес оружия в руке успокаивал. Знакомая тяжесть. Инструмент. — Сядь на стул.

Мужик неловко поднялся, косясь на нож и на Глеба. В глазах плескался страх пополам с непониманием. Таким он быть не должен. Таким быть не может.

— Ты… кто? — прохрипел он, усаживаясь на тот самый стул, где минуту назад сидела жертва.

— Я тот, кто только что сломал тебе жизнь, — Глеб вытер рукавом окровавленный рот. — Имя.

— Чего? — не понял киллер.

— Имя свое назови, мудень. Как тебя кенты кличут?

— Лысый… — выдавил мужик, нервно сглатывая.

— Ну, здравствуй, Лысый, — Глеб криво усмехнулся. — Рассказывай. Кто заказчик? Только не ври. Я по глазам вижу, когда врут.

Лысый затравленно оглянулся на дверь, но бежать под ножом не решился.

— Дядя твой… — выдохнул он. — Князь Вяземский. Дмитрий Игоревич.

Информация легла на подготовленную почву. «Дядя» — это уже второй раз прозвучало. Глеб нахмурился, пытаясь вытащить из глубин чужой памяти хоть что-то об этом человеке. Память откликнулась неохотно, обрывками: дорогой кабинет, запах сигар, холодный, оценивающий взгляд поверх очков. И чувство… чувство постоянной, давящей угрозы. Этот человек никогда не любил племянника.

— Мотив?

— Чего? — снова переспросил Лысый.

— Зачем я ему сдался? — терпеливо, как дебилу, объяснил Глеб.

— Наследство… — киллер дернул плечом. — Ты теперь главный наследник всего. Старший Вяземский, отец твой, недавно того… преставился. А дядька твой, он… он в долгах, говорят. Кредиты не бьет. Ему бабки позарез нужны были.

Глеб молчал, переваривая информацию. Князь, наследство, долги. Мир, в который он попал, обрастал деталями. И эти детали воняли так же мерзко, как этот подвал.

Он глянул на Лысого. Тот сидел, втянув голову в плечи, и тихо скулил, зажимая ухо. Жалкое зрелище. Профессионал, мать его.

— Смотри на меня, — приказал Глеб. Лысый поднял глаза. — Сейчас ты встанешь, возьмешь свой телефон и позвонишь дяде. Скажешь, что работа сделана. Что я… того. Понял?

Лысый часто закивал.

— А потом, — продолжил Глеб, постукивая лезвием по своей ладони. — Ты исчезнешь. Уедешь туда, где тебя никто не найдет. Потому что если я тебя еще раз увижу, я тебе не ухо отрежу. Я тебе башку откручу и в сортире спущу. Ты понял меня, Лысый?

— Да, да, понял… — забормотал киллер, трясущимися руками доставая телефон.

Звонок длился недолго. Лысый, заикаясь, доложил «заказчику», что «все чисто», что «пацан готов» и что он сваливает из города. Глеб стоял рядом, слушал и смотрел. В голосе дяди, доносившемся из динамика, не было ни радости, ни облегчения. Только холодное, деловое: «Деньги получишь переводом. Исчезни». Щелчок отбоя.

— Все, — Лысый протянул телефон, как собака — поводок.

— Забери, — Глеб брезгливо поморщился. — И вали. Пока я не передумал.

Лысого как ветром сдуло. Он рванул к двери, на ходу зажимая ухо, и через секунду его тяжелые шаги застучали по лестнице, ведущей наверх. Хлопнула дверь, и в подвале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением лампочки.

Глеб медленно опустился на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Руки тряслись уже не от напряжения, а от запоздалого осознания. Он только что убил человека? Нет. Не убил. Но был в шаге. Мог. Легко. Слишком легко для того, кто считал себя «уставшим от войны».

— Твою мать, — выдохнул он, закрывая лицо ладонями.

Перед глазами все еще стояла картина: Лысый, ползающий на коленях в собственной крови, со страхом в глазах. А в ушах звучал собственный голос, холодный, спокойный, отдающий приказы. Голос командира. Голос, который он надеялся больше никогда не услышать.

— Ну здравствуй, Глеб. Или кто ты теперь?

Он опустил руки и оглядел себя. Худые, бледные руки в ссадинах, дорогая, но порванная и испачканная кровью рубашка. Брюки из хорошей ткани. Туфли. Пацан-мажор, которого хотели тихо убрать из-за наследства.

— Значит, дядя, — прошептал он, пробуя слово на вкус. — Князь Дмитрий Игоревич. Ну, здравствуй, родственничек.

Он попытался встать, но тело снова предательски дрогнуло. Слишком много адреналина, слишком много боли. В плече саднило от пореза, висок пульсировал, а во рту все еще был привкус чужой крови. Глеб сплюнул на пол тягучую красную слюну и заставил себя подняться, хватаясь за трубу.

Нужно выбираться отсюда. Нужно понять, куда он попал, кто он теперь и что это за мир, где князья заказывают убийство собственных племянников.

Он сделал шаг к лестнице, но тут сверху, из-за двери, донесся приглушенный звук. Визг тормозов, хлопанье дверей автомобиля, а затем — быстрые, тяжелые шаги нескольких человек.

Глеб замер, вслушиваясь. Лысый не мог вернуться так быстро. И один. Там было как минимум трое.

А затем дверь наверху распахнулась, и в подвал ударил яркий свет фар, выхватив из темноты его фигуру.

— Стоять! — рявкнул зычный голос. — Вяземский? Жив?

Глеб, щурясь от слепящего света, разглядел фигуры: трое в камуфляже, с автоматами наперевес. За их спинами маячил кто-то еще, в штатском.

— Свои, — бросил штатский, выходя вперед. Это был крепкий мужик лет пятидесяти, с седой щетиной на квадратном лице и тяжелым взглядом. — Охрана князя, мать твою. Опоздали. Ты как?

Охрана князя? Какого князя? Отца? Но отец, по словам Лысого, «преставился». Дяди? Вряд ли.

— Жив, — коротко ответил Глеб, лихорадочно соображая. Ситуация снова менялась. Он был готов к драке с Лысым, но не к перестрелке с вооруженным отрядом.

— Где урод, что тебя похитил? — спросил штатский, оглядывая пустой подвал.

— Ушел, — Глеб мотнул головой. — Я его отпустил.

Мужик удивленно вскинул бровь.

— Отпустил? Он тебя чуть на тот свет не отправил, а ты его отпустил?

— Мне нужно было узнать, кто заказчик, — спокойно ответил Глеб, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у мужика был цепкий, профессиональный. Бывший вояка, явно. — Я узнал.

— И кто? — напрягся штатский.

Глеб помолчал секунду, решая, стоит ли говорить правду этим людям. Но деваться было некуда. Они его нашли. Они его «спасли». Им, скорее всего, можно верить. По крайней мере, пока.

— Дядя, — сказал он. — Князь Вяземский. Дмитрий Игоревич.

В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь гудением лампочки и тяжелым дыханием охраны. Штатский медленно перевел взгляд на своих людей, потом снова на Глеба. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ну, ты даешь, парень, — хмыкнул он. — В отца пошел. Тот тоже был… крепкий орешек.

Он шагнул ближе, протягивая руку.

— Полковник Бережной. Начальник службы безопасности твоего отца, светлая ему память. Пойдем, князь. Надо выбираться отсюда. Место глухое, мало ли, кто еще нагрянет.

Князь. Он назвал его князем. Глеб машинально пожал протянутую руку. Ладонь у полковника была жесткая, мозолистая, рукопожатие крепкое.

— Князь? — переспросил Глеб, чувствуя, как реальность снова уходит из-под ног.

— Ну да, — Бережной внимательно посмотрел на него. — Ты теперь глава рода, Алексей Дмитриевич. Старший Вяземский. И, судя по тому, что ты только что сделал, у рода есть шанс выжить.

Алексей. Его теперь звали Алексей. Алексей Дмитриевич Вяземский.

Глеб (или уже Алексей?) молча кивнул и, поддерживаемый под локоть одним из бойцов, побрел к лестнице. Голова гудела, плечо ныло, а в ушах все еще звучал голос Лысого: «Заказчик — дядя твой». А теперь еще и это: «Ты теперь глава рода».

Выходя из подвала в ночную свежесть, он увидел стоящий неподалеку черный внедорожник с тонированными стеклами и понял: история только начинается. И начинается она дерьмово.

В машине было тепло и пахло кожей и дорогим табаком. Алексей сидел на заднем сиденье, укутанный в чью-то куртку, и тупо смотрел в окно, за которым мелькали ночные огни незнакомого города. Рядом сидел Бережной и негромко говорил по телефону:

— Да, Дмитрий Игоревич. Нашли. Жив, немного потрепан, но в сознании. Нет, в больницу не повезли, сам отказался. Да, сейчас будем. Хорошо.

Он убрал телефон и повернулся к Алексею.

— Дядя звонил. Беспокоится. Требует, чтобы тебя сразу к нему доставили, в родовую усадьбу.

Алексей медленно перевел на него взгляд.

— Дядя? Беспокоится? — переспросил он, чувствуя, как внутри закипает холодная, тяжелая злость.

— Ага, — Бережной усмехнулся, но глаза оставались серьезными. — Говорит, что очень рад, что ты жив, и ждет не дождется встречи.

За окном мелькнул кованый забор, высокие чугунные ворота, которые, мягко жужжа, начали открываться, пропуская машину внутрь. За ними угадывался темный силуэт огромного особняка с горящими окнами.

— Ну что, князь, — Бережной положил руку ему на плечо. — Добро пожаловать домой. Там, в этом доме, тебя ждут. Как думаешь, с какими чувствами?

Алексей посмотрел на приближающийся особняк, где в одном из окон второго этажа стояла одинокая фигура, и тихо, одними губами, ответил:

— Думаю, он меня не разлюбил. Надеюсь, взаимно.

Машина плавно затормозила у парадного крыльца.