Последний из стаи

– Плохи дела, Ульв! – кряжистый воин, с окладистой бородой цвета вызревшей пшеницы и пронзительно голубыми глазами, опустился на колени подле раненого товарища, – Не дотянет Алёшка до рассвета. Скверная рана. Огонь съедает его изнутри. Лекарь нужен.

Берислав, а именно так звали этого воина, достал из висящего на поясе кисета щепотку какой-то высушенной травы и закинул её себе в рот. Тщательно пережевав её, он выплюнул получившуюся кашицу себе в ладонь и аккуратно нанёс её на небольшую рану в плече Алёшки. Сама ранка-то была крохотной и могла показаться ерундовой. Мало ли стрел сам Берислав за свою жизнь в рядах Ловчих поймал своим собственным телом? Он уже и сам не мог припомнить всех случаев.

Вот только загвоздка была в том, что стрела оказалась непростая: кожа на плече Алёшки стала белее девственного снега, что лежал на пиках, которые можно было узреть с Великой стены. А в скором времени на коже и вовсе проступил узор из чёрных вен. Алёшка покрылся липким потом, тяжело дышал и бредил.

Травы помогли практически моментально. Дыхание раненого воина выровнялось, и, если бы не осунувшееся бледное лицо, то могло бы показаться, что он просто задремал у костра этой тихой летней ночью.

– Где мы в этой глуши достанем лекаря-то?! Идти нужно! Если к концу следующей седмицы я не доставлю груз в Акркаим, с меня шкуру спустят! Причём живьём! А потом сварят в трёх кипятках! – визгливо завопил низкорослый дородный тип в усеянном колючками кафтане, вцепившись в ворот кожаной куртки невозмутимо сидящего подле костра Ульва.

Звонкий звук удара разорвал лесную тишину, и толстяк, скуля и вереща, как побитый пёс, рухнул прямо в костёр. Недовольные таким вероломством угольки угрожающе защёлкали, разлетелись в стороны и выстрелили в обидчика целым роем кусачих искр. Те, вдоволь наигравшись с подвывающим от страха и боли толстяком, взметнулись вверх, где позволили озорному летнему ветерку закружить себя в последнем в их скоротечной жизни танце.

– Слушай меня внимательно, слизняк! Если Алёшка погибнет, шкуру с тебя спущу я сам! Лично! – лёгкий гортанный акцент выдавал в Ульве уроженца севера Гардарики. Впрочем, кроме акцента об его принадлежности к северным воинам говорили и рыжая борода, которую Ульв заплёл в две тугие косы, и излюбленная северянами одежда из плотной прочной кожи, и боевой раскрас берсерков на нордически-угловатом лице.

– Но… но… но… У нас уговор, наёмник! Ты дал слово доставить груз в целости, либо полечь в бою, защищая его! – коротышка пытался дрожащими от страха руками потушить занимающийся огнём кафтан.

– Груз, да! Но про тебя уговора не было, Родомир! – варяг склонился над мычащим купцом и стиснул своими не уступающими в прочности доброй стали пальцами его пухлые щёки.

В ответ, Родомир лишь испуганно захлопал глазами, начиная осознавать шаткость своего положения.

– Не лекарь ему нужен, а волхв. Или колдун! – произнёс Ульв, приблизившись к раненому соратнику, – Тут будто сама Морана руку приложила, не будь она к ночи упомянута!

– Знаю! – буркнул Берислав, отведя глаза в сторону, – Но хотя бы лекаря.

– У Алёшки светлая душа, – тяжело произнёс северянин, – Её свет борется с тьмой насланной на него порчи. Он выкарабкается, друже!

Берислав в ответ на это промолчал, и лишь сильнее сжал в ладони рукоять своего боевого топора. Впрочем, в искренность своих слов не верил и сам берсерк.

– Где там остальных носит? – тихо рыкнул Ульв, бросив взгляд на растерявшего всю свою былую спесь купца.

Северянину остро захотелось снести голову этому напыщенному болвану, который лишь по великому недоразумению осмелился называть себя мужчиной. Ведь это именно из-за его упрямства, самый младший и балагуристый из его стаи сейчас борется за свою жизнь с неизведанной тёмной заразой. А ведь он не разменял ещё и тридцати зим…

Их было семеро: шесть лихих воинов с северным берсерком во главе. Они причисляли себя к Ловчим, но все, кто их знал, называли их «Стая». Быть может из-за волчьей свирепости в схватке, или из-за холодного ума Ульва и слаженности действий во время боя. А может и из-за имени их предводителя, ведь Ульв – толкуется с северных наречий, как Волк. Никто уже и не помнит, как родилось это название их отряда, но оно прочно и надолго за ними закрепилось.

Так вот, «Стая» была опытными Ловчими, что без устали зачищали земли Гардарики от расплодившейся на них нечисти. Они не гнушались никакими заказами и всегда выходили победителями из, казалось, самых гиблых мест. Да, зачастую израненные, но всегда в полном и неизменном составе.

Но время неизбежно текло, борцов с нечистью становилось всё больше, а вскоре Белая рать и вовсе оставила не у дел небольшие отряды, подобные «Стае». Ульв и его соратники вдоволь помыкались по всей Гардарике, и в итоге их специфичные навыки пригодились нескольким купеческим гильдиям. Купцов варяг откровенно презирал, но больше так и не смог найти места, где бы ещё могли пригодиться их клинки.

Работа, в целом, непыльная и гораздо спокойнее охоты за нечистью. Знай себе трясись в седле да поглядывай по сторонам, сопровождая торговый караван. Редкие представители лихого люда отваживались напасть на звероватого вида семёрку вооружённых бойцов. Но в этом-то и крылся подвох. «Стая» заскучала, начала хиреть и расслабилась.

Расслабилась настолько, что прозевала засаду, сделанную обычными, возжелавшими лёгких денег землепашцами. Чёртов купец торопился и гнал их вперёд, заставляя срезать путь непроверенными дорогами средь мало изведанных земель.

Первая же выпущенная стрела выбила Алёшку из седла, вторая проткнула глотку помощнику торгаша, но последующие уже не причинили вреда никому. Отряд быстро организовался, укоротил наголову пару зарвавшихся лиходеев и погнал оставшееся отребье прочь. Преследовать их не стали, бросившись на помощь своему побратиму. Да и смысла гонять крестьян по лесам они не видели. Не от хорошей жизни те выходят на большую дорогу.

Вот только потом они уже поняли, что те напавшие на них крестьяне оказались какими-то странными. По крайней мере, ранее заговорённых стрел с чёрным оперением у них не встречалось.

– Берислав! – несостыковка в поведении разбойников не давала покоя голове варяга. – Напомни мне, братка, те напавшие на нас сыны собаки, сопротивлялись? Или же отступили сразу после того, как ранили Алёшку?

– Кхм… Да я сейчас и не упомню, – задумчиво протянул голубоглазый воин, – Хотя, ты прав, Ульв! Лучники выпустили несколько стрел, и тут же скрылись в чаще. А те убогие, что бросились на нас в обносках и с ржавыми железками наперевес, были обречены с самого начала! Думаешь, они лишь отвлекали?

– Скорее всего. Не теряйте бдительности! Что-то тут не чисто!

Внезапно в стороне трижды ухнул филин. Варяг тут же сложил фигуру из пальцев, ухнул в ответ и спустя несколько секунд на лесной поляне бесшумно появилась троица воинов.

– К северу отсюда деревня, Ульв. Большая, – звонким голосом доложил высокий стройный воин, узкое лицо которого, от брови до подбородка, пересекал длинный багровый рубец шрама.

– Хорошо, Ратибор, – кивнул командир отряда. – Ждём остальных. Если они не найдут чего лучше, немедленно отправляемся туда. Даст Род, найдём там какую знахарку.

Слышавший этот диалог купец, было зашипел, но встретившись взглядом с ледяными глазами варяга, тут же сник, обиженно поджал губы и затих.

***

– Мир твоему дому, хозяин! – громко произнёс варяг, после того как выбил ударом ноги входную дверь в самой большой деревенской избе. После чего, обернувшись, скомандовал: – Заносите!

Два угрюмых воина внесли в жилище наспех собранные из ветвей носилки, в которых покоился бредящий Алёшка. Крепкого, вечно румяного и улыбчивого парня было не узнать: бледное, как саван, лицо, огромные тёмные круги под впалыми глазами и витиеватый узор из чёрных вен, который покрыл собой всю шею и даже часть левой щеки.

– Чем тут смердит? Мертвечиной чтоль? – поморщился Берислав.

– Да вроде бы травами какими-то пахнет, – пожал плечами Ратибор, – Может тебе показалось, братка?

Берислав принюхался и, не уловив прежнего запаха, пожал плечами.

– Кто вы? Гости, али тати лесные? – раздался из темноты старческий, но уверенный в себе голос.

– Гости! Прости, отец! Горе приключилось у нас. Лекари в селе есть?

Из мрака соседней комнаты выплыл дрожащий, но яркий огонёк зажжёной лучины, которую осторожно нёс хозяин дома. Уже сухой, но ещё крепкий старик, лицо которого изрезали крупные морщины.

Старик зажёг ещё несколько лучин и придирчиво осмотрел своих непрошеных гостей. Следом его цепкий взгляд остановился на мечущемся в бреду воине.

– Кладите его на стол! – не терпящим возражений тоном скомандовал старик. – Плохая рана. Скверна грызёт его изнутри. Ваш человек уже слышит тихую песнь Мораны.

Словно, в подтверждение его слов, Алёшка глухо застонал.

– Лекари в селе есть? – повторил свой вопрос Ульв.

– Лекари? – задумчиво протянул хозяин дома, – Лекарей нет. И знахарок не водится. Но есть волхв.

– Так чего же ты молчал?! – выпалил начинающий закипать варяг, – Где нам его найти?!

– Не надо никого искать, – отмахнулся старик и, обернувшись, зычно крикнул в глубину дома: – Петруша! Подь сюды! Живее!

Ульв и сам не понял, как в светлице буквально из воздуха материализовался заспанный мальчуган.

– Сбегай-ка до Тихомира, скажи, я его к себе приглашаю. Срочно!

Петруша, не произнеся ни слова, тут же выскочил в ночной двор.

– Спасибо тебе, отец! – склонил голову северянин.

Старик на благодарность лишь отмахнулся рукой и вновь внимательно осмотрел весь отряд.

– Меня Богданом кличут. Голова я местный. А вы кто такие будете?

– Ловчие мы, – неопределённо ответил Ульв.

Богдан удивлённо приподнял кустистую бровь, что-то пробубнил себе под нос и задумчиво почесал утонувший в пышной седой бороде подбородок.

– Не часто вашего брата встретишь в наших краях, – наконец нарушил повисшую тишину хозяин дома, – Неужто нечисть какая у нас объявилась?

– Мы проездом, отец. В ваше село бы и не зашли, но видишь какая напасть приключилась.

– Да-а-а, – всё также задумчиво протянул Богдан, но тут встрепенулся, засуетился вокруг стоявших в светлице воинов и затараторил: – Так вы-то с дороги! Уставшие небось? Сейчас! Обождите немного! Тихомир с вашим делом поможет, и Марфа какой снеди соберет. Да и отдохнуть вам лишним не будет! В хате, конечно, все не разместитесь, но у нас хлев просторный. Или же сейчас по соседям клич дам, они приютят. Не откажут!

– Спасибо, отец! – вновь поклонился Ульв, – Нам бы только волхв ваш помог. Мы-то в долгу не останемся! А спать мы и под открытым небом привыкшие. Чай не первый раз.

Тут входная дверь хлопнула, и молчаливый мальчишка, найдя взглядом Богдана, кивнул ему и так же молниеносно скрылся во тьме комнаты.

– Что за спешка, Богдан? Мне Петруша все уши прожужжал о том, что времени нет! – в светлицу вошёл тот самый волхв.

Высокий, под три аршина, сухопарый мужичок средних лет. Светлые, практически лишённые радужки глаза контрастировали со жгуче-чёрной редкой бородой. Он поводил крючковатым носом по избе, будто бы обнюхивая всех собравшихся, и остановил взгляд на северянине, безошибочно определив в нём старшего.

– Ловчие? Кровью от вас смердит. Нечистой кровью, – выдал вместо приветствия Тихомир.

– Ловчие, – кивнул в ответ северянин, – Помоги нам, волхв! А мы уж в долгу не останемся!

– А куда вы денетесь-то? – как-то странно усмехнулся Тихомир, после чего склонился над раненым Алёшкой, хмыкнул в свою бороду и, поковырявшись пальцем в ране, попробовал почерневшую кровь на язык.

– Вовремя вы подоспели! Ещё есть шансы вырвать вашего человека из нежных пальцев Мораны, – продолжил волхв, – Оставьте меня с ним наедине!

Хозяин дома забормотал что-то неразборчивое и тут же шмыгнул вслед за своим внуком.

– Выйдите! – коротко приказал Ульв.

Воины также молча кивнули и тут же покинули горницу.

– Я сказал, наедине! – Богдан смерил тяжёлым взглядом главу «Стаи».

– Это мой человек. И я его одного не оставлю, волхв.

Богдан ещё побуравил варяга взглядом бесцветных глаз, после чего неожиданно улыбнулся.

– Бесы с тобой, северянин! Но запомни! Ничему не удивляйся! И ни в коем разе не мешай мне! Всё усвоил?

Ульв молча сел на стоявшую подле стены широкую лавку, облокотился спиной о бревенчатую стену и принялся наблюдать за действиями волхва из-под полуприкрытых век.

Колдун тем временем принялся бормотать себе под нос неразборчивый речитатив и совершать над телом раненого пассы руками. Следом он извлёк из перекинутого через плечо холщового мешка пучок каких-то трав, выбрал из него нужные стебли и, подпалив их, принялся окуривать едким дымом бессознательное тело.

Движения волхва были плавны, запах курения трав приятен, а слова на незнакомом северянину языке начали складываться в печальную, убаюкивающую песнь.

Варяг и сам не заметил, как начал тихо клевать носом.

– Ульв! Мальчик мой! Подойди ко мне!

Северянин ощутил под своей щекой холодный, мокрый камень. Он специально не открывал глаза, чтобы вдоволь насладиться тоскливым рёвом предштормового моря и сиплыми криками упитанных чаек.

А этот запах! Его не спутать ни с чем!

Боги! Ульв только сейчас осознал, как давно он не видел родного моря!

Открыв глаза, он убедился в том, что не ошибся: гигантские волны со всей своей мощью обрушивались на полоску прибрежных валунов. Они бросались в эту самоубийственную атаку лишь для того, чтобы с грохотом разлететься на тысячи искрящихся брызг и клочья белёсой пены. И крикливые чайки, кружатся над грохочущем морем. Смеются над ним, подзадоривая и дразня его. Море становится всё более неистовым и обрушивает на прибрежные скалы всё более мощные волны.

Эта неравная битва идёт ровно столько, сколько существует их суровый, но прекрасный край.

– Ульв! Мальчик мой! Подойди ко мне!

Голос. Такой знакомый голос…

Это сон? Да и плевать. Ульв уже успел позабыть, когда в последний раз видел сны. А отчий дом уж точно не приходил во снах ему с ранних лет.

Варяг поднялся, посмотрел на машущего ему рукой мужчине и улыбнулся.

В пяти десятках шагах от него, скрестив руки на могучей груди, стоял статный, крепкий воин. Его седая борода, точно так же, как и у самого Ульва, была заплетена в две аккуратные косы. Лицо мужчины пересекали три тонких нити шрамов, а левый глаз скрывался под плотной повязкой из чёрной ткани.

– Разъярённая кикимора хуже стаи голодных снежных барсов, да, отец? – хмыкнул Ульв и неспешно направился к ждущему его воину.

Именно кикимора лишила глаза и оставила эти шрамы на лице воина. Откуда Ульв это знал? Так его отец многое рассказывал о своих похождениях, ведь он тоже был одним из Ловчих. А перед варягом сейчас стоял именно он.

Отец.

– Как ты возмужал мой мальчик! – улыбка на суровом лице отца напоминала скорее волчий оскал, – Сколько мы с тобой не виделись, Ульв?

– Много-много зим, отец!

Их разделял уже десяток шагов.

– Так иди же ко мне! – воин раскинул руки в стороны, – Дай обнять тебя, сын!

Ульв улыбнулся ещё шире, но когда до отца оставалась пара шагов, резким движением выхватил меч из ножен и, крутанувшись, нанёс молниеносный удар, метясь воину в шею.

Тот звериным чутьём почувствовал неладное, в последний момент попытался уклониться назад, но остро отточенный клинок самым своим кончиком срезал седую бороду и полоснул воина по шее.

Отец Ульва схватился за рану, стараясь остановить алую кровь, которая тут же хлынула на укрытую кожаной курткой грудь.

– Как?! – неверяще прохрипел воин и рухнул на колени.

– Отец никогда не называл меня мальчиком! Я всегда был для него волчонком!

Ульв ударом ноги опрокинул перевёртыша на спину и занёс клинок для последнего удара, но тут земля под его ногами ощутимо дрогнула. Следом ещё один толчок, и ещё! Сама земля, море и даже небо покрылись вязью мелких трещин и с раскатистым треском разлетелись на мириады крохотных лоскутов. Лоскуты взвились вверх и закружились, завьюжили вокруг Ульва, оглушая, ослепляя и путая его.

Сквозь рёв и гул рвущегося мироздания, Ульв услышал чей-то скрипучий, похожий на карканье хриплого ворона, смех.

Прикрыв глаза рукой, варяг лишь сильнее сдавил в ладони рукоять меча и сделал первый шаг.

Что это? Показалось?

Ульв напряг слух до предела.

Точно! Где-то слева вновь послышался далёкий волчий вой.

Не раздумывая, северянин направился в ту сторону, откуда он доносился.

Ему казалось, что он идёт уже целую вечность. Изредка останавливаясь и прислушиваясь к вою, он упорно отмерял шаг за шагом, пытаясь покинуть это проклятое богами место.

Наконец, вой послышался совсем близко. Казалось, протяни руку, и коснёшься мокрого носа матёрого волка. Варяг так и поступил, но вместо тёплой шерсти благородного зверя его ладонь нащупала самую обыкновенную, обитую холодным железом дверь. Ульв не без труда нащупал стальное кольцо и потянул за него. Дверь, надсадно скрипя, отворилась, и варяг провалился во тьму.

Все звуки на пару ударов сердца замерли, но лишь для того, чтобы вернуться обратно чавканьем, хлюпаньем и утробным рыком.

В нос варяга ударил едкий запах мертвечины.

– Прекрасно! Слеза Мораны вызрела в этом сосуде! Осталось лишь сцедить его кровь в эту чашу и вырезать его сердце! Ешьте, дети мои! Становитесь сильнее, ловчее и смертоноснее! И Чернобог вам воздаст!

Ульв молниеносно открыл глаза, вскочил с лавки и ловким движением выхватил оба своих клинка из ножен. Как истинный берсерк, в самые отчаянные моменты, он мастерски управлялся сразу парой мечей.

А сейчас был именно такой момент!

Алёшки больше не было в этом мире. Дух его уже брёл сумрачным тропами.

А тело же…

Тело терзали нелюди.

Тот самый Богдан, что ещё недавно привечал их в своём доме, сейчас рвал зубами Алёшкину мёртвую плоть. Вот только человеческого в облике сельского головы не осталось практически ничего. Остроухая, абсолютно лысая, обтянутая пепельно-серой кожей голова твари была вся перепачкана кровью её жертвы. Глаза затянулись белёсой плёнкой и слегка подсвечивались изнутри мертвенно-зелёным светом. Богдан впился острыми иглообразными зубами в Алёшкин бок, вырвал из него изрядный кусок и, урча, принялся его глотать. Подле него терзал ногу воина мальчик Петрушка.

Волхв же стоял у изголовья тела его брата по духу и старательно сцеживал его почерневшую кровь в глубокую чашу. Он был так увлечён этим действом, что, казалось, не замечал ничего вокруг себя. Ни вскочившего со своего места Ульва, ни чавканья и рыка упырей, ни хлещущей на грудь крови из собственной перерезанной глотки.

Багровая пелена затмила взгляд северянина.

Колдун! Главное — достать колдуна!

Волхв, наконец, обратил на него свой взгляд, что-то коротко шепнул, и вокруг Ульва вспыхнуло антрацитово-чёрное пламя. Варяг попытался проскочить сквозь него, но колдовское пламя взревело, вскинулось до самого потолка, грозясь испепелить его в своей утробе.

Один из оберегов, что висел на шее северянина тут же зачадил едким дымом, заискрился и стена колдовского огня тут же осела на пол. Ульв сорвал с себя вспыхнувший изумрудным пламенем оберег и метнул его в глотающего мясо Богдана, угодив тому прямо в усеянную зубами пасть. Огонь тут же превратил тварь в пылающий живой факел.

Колдун метнул ещё один взгляд на приближающегося варяга и стиснул зубы, терпеливо дожидаясь пока чёрная Алёшкина кровь не выльется в чашу вся до остатка.

Ульв увернулся от молниеносного удара когтистой лапы Петруши. Дважды блеснула сталь, и на пол рухнула отрубленная рука, а спустя удар сердца и голова бывшего сына Богдана.

Шаг.

Варяг ждал от волхва какой-либо подлости, но тот лишь сверлил его взглядом и цедил чёрную кровь. Время замедлилось, а воздух стал вязким, как кисель. Ульва и Тихомира разделяло не более трёх шагов, но какими же тяжёлыми они были! Северянину казалось, что он несёт на своих плечах само небо! Трещали рвущиеся связки, натужно ныли перетруженные мышцы, скрипели суставы, но Ульв упорно делал шаг за шагом. Колдун тем временем уже подносил полную чашу к своим устам.

Ульв был убеждён: если он не успеет, и волхв хотя бы пригубит напиток, все его усилия пойдут прахом.

Шаг.

Ноздри колдуна затрепетали от запаха крови, а его губы коснулись кромки чаши.

Шаг.

Сталь с гулким воем рассекает воздух и на пол падают отрубленные кисти волхва. Следом за ними рухнула и ритуальная чаша. Кровь расплескалась по полу, и время вернуло свой привычный ход.

Снова свистнула сталь, и отрубленная голова колдуна упала в опустевшую чашу.

– Ульв! – взревел показавшийся в дверном проёме Берислав. – Упыри! Вся деревня кишит ими! Ратибор и… Ох!

Воин вздрогнул, как-то болезненно скривился и завалился лицом на пол. Из его спины торчали две стрелы с уже знакомым чёрным оперением.

Ульв заревел и метнулся прочь из проклятого дома.

Во дворе стоял тяжёлый запах мертвечины и свежей крови. Где-то неподалёку были слышны звуки отчаянного боя и многоголосый рык тварей. Взгляд варяга мазнул по выпотрошенному возле телеги с товаром купцу, зацепился за растерзанное тело Ратибора подле него, и разум Ульва затопила багряная пелена ярости.

Воин скользнул в сторону, уклоняясь от выпущенной в него стрелы, и закружился в танце смерти. Понятие времени растворилось, морды тварей смешались в единую серую массу, его собственная кровь уже давно смешалась с тёмной кровью упырей, а он всё рубил и рубил, моля богов лишь об одном: только бы липкие от крови рукояти мечей не выскользнули из давно онемевших ладоней до того, как он совершит свой последний вдох.

Пелена с его сознания спала с первыми лучами солнца.

Он осознал себя стоящим на коленях посреди деревенской улицы. Его тело содрогалось от крупной дрожи, а одеревенелые пальцы не слушались, продолжая сжимать клинки до побелевших костяшек.

Над селом повисла тишина.

Вся улица была завалена останками упырей, а утоптанная земля раскисла от пролитой крови.

Варяг отдал себя этой битве до последней капли, и казалось, что сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить глазами. Да в этом и не было необходимости. Своим звериным чутьём он понимал, что в деревне не осталось ни единой живой души.

Перед внутренним взором северянина тут же всплыли фигуры и лица его братьев. Его стаи. Они улыбались ему. Поочередно подходили, хлопали его по плечу и уходили прочь, растворяясь в сереющей линии горизонта. Уходили в поля вечной охоты.

А он так и продолжал стоять на коленях, не в силах пошевелить даже пальцем.

Когда последним с ним попрощался и исчез Алёшка, Ульв собрал остатки нерастраченной ярости в кулак и вскинул своё лицо к ещё не сгинувшей с небосвода луне и громко, протяжно завыл. Он вложил в этот вой всё: и переполнявшую его злость, и чёрное отчаянье, и невыносимую боль утраты.

И из леса ему вторили шесть волчьих голосов, каждый из которых оставлял на закалённой боями душе Ульва безобразные, незаживающие раны.

Этот многоголосый вой прокатился волной по всей Гардарике, заставив отвлечься от утренних дел и взглянуть на бледную луну всех её жителей: от суровых варягов до бойких южан. Некоторые из них позже клялись, что видели, как по небосводу пробежала стая из шести крупных белоснежных волков.