Последний картограф Мелонии

Земля, если вдуматься, — штука упрямая. Ей совершенно наплевать на королей, эпохи, войны и прочую человеческую (и не только) суету. Горы упрямо стоят там, где им нравится стоять. Реки, с присущим им жидким легкомыслием, продолжают течь куда им заблагорассудится. Даже тропинки, эти нервные окончания ландшафта, ведут себя так, будто у них есть собственное, весьма смутное представление о пункте назначения.

Дурион знал это лучше многих. Его профессия, если облечь её в пыльные одежды официальности, именовалась «младший геодезист и картограф при Королевской Палате Землемерия и Учёта Угодий». На практике же это означало, что он был тем, кто выходил на лоно этой самой упрямой земли с шестами, верёвками, угломерами размером с добрую кошку и блокнотом, а после вежливо, но настойчиво просил её: «Послушай, будь добра, прими хоть на время вид удобной для черчения схемы. С чернилами и так морока, ты же понимаешь».

Именно этим он и занимался в тот самый день, когда всё ещё было более-менее хорошо, или, по крайней мере, привычно плохо. День был таким же сладким и душным, как прокисший компот. Воздух в Долине Полдневного Отдохновения (участок 45-бис) висел тяжёлой, пропитанной запахами переспелых ягод и нагретой смолы, бархатной шторой. Солнце — то самое Восходящее, в честь которого была названа новая эра, — делало своё дело с тираническим усердием, заливая всё светом такого густого медового оттенка, что, кажется, его можно было бы резать ножом и намазывать на хлеб.

Дурион, стоя на небольшом холмике, отложил угломер и вытер пот со лба рукавом холщовой рубахи. Рукав был коротковат — рубахи человеческого кроя, а сам он… Ну, он был собой. Ростом с невысокого, но крепко сбитого человека, ширина в плечах — как у приличного комода, а в костях чувствовалась та упругая, неспешная твердость, что досталась ему от отца. От матери же — способность сгибаться в талии и более-менее изящные кисти рук. Впрочем, изящными они казались только до тех пор, пока не брались за камень или лом. Гномья кровь, даже разбавленная, давала о себе знать.

Он посмотрел на свой эскиз. Линии, штриховки, аккуратные пометки: «Старая олива, дуплистая, около 3 обхватов», «Ручей пересыхающий, летом — 2 фута в ширину, камушки скользкие», «Мыс местного пастуха Губертса о т.н. «пляшущих огоньках» — считать неподтверждёнными. Губертс, по моим наблюдениям, дружит с бутылкой из-под грушевой наливки».

Картография в Мелонии была особым искусством. Недостаточно было просто нарисовать, где что находится. Нужно было уловить настроение местности. Долины здесь были не просто впадинами между холмов. Они были «благословенными», «щедрыми», «поцелованными соком». Каждый ручеёк считался дальним родственником тех самых легендарных соков павших фруктовых божеств. От этого даже у профессионального землемера иногда начиналась легкая тошнота. Слишком сладко. Слишком… липко. И от этого всего, как казалось Дуриону, даже воздух иногда прогибался под тяжестью собственной символичности.

— Ну что, холм 45-бис, — обратился он к местности, как к упрямому собеседнику. — Решайся. Ты у нас «Угодье Первых Всходов» или всё же «Пастбище Полуденной Дремы»? От классификации зависит налоговая ставка. Ты же не хочешь расстраивать Королевскую Казначейскую Палату? У них от расстройства перья в чернильницах позакипают.

Холм молчал, сохраняя достойную нейтралитета невозмутимость.

Мысли Дуриона, как это часто бывало, плавно перетекли с ландшафта на его собственное место в нём. Он был, как любил говорить его отец, Гандин, «продуктом мирного времени». В те смутные, но уже отдалённые столетия после Великой Эльфийской Войны, когда расам было не до склок, а нужно было выживать, такие союзы не были редкостью.

Люди и гномы, особенно мелонские — те самые, которые за века сблизились с людьми, потеряли часть своей легендарной упёртости и отрастили вместо яростных бород аккуратные усики или вовсе ограничились бакенбардами — находили общий язык. Часто — буквально. Отец-гном, мать-человек. Получился Дурион. Не человек, но и не гном в глазах горных родичей отца. Для людей он был «крепким малым», «славным парнем, хоть и с гномьей закваской». Для гномов-традиционалистов — «полукровкой», «мягкотелым мелонским недомерком». Своим он не был нигде. Но зато он был прекрасным картографом. Земля, в отличие от её обитателей, не спрашивала о происхождении.

Вернувшись в город к вечеру, Дурион застал привычную картину. Мелония струилась, бурлила и пахла. Пахла горячими пирожками с луком, дымом кузниц (и человеческих, и гномьих — последние пахли как-то основательнее, с налётом серы и глубокого камня), душистыми травами, которые продавали сатиры-торговцы, и вездесущей сладковатой пылью, которую никто уже не замечал. На площади у Персичного Фонтана (ещё одно «благословенное» место) шумел рынок. Толкались люди, несколько мелонских гномов в смешанной одежде — кожаные куртки поверх холщовых рубах, пара представителей мелких рас — гоблин-углекоп что-то горячо спорил с кентавром-старьёвщиком о цене на медные тазы. На балконе одного из эльфийских клубов, отделанного изысканной резьбой по живому дереву, томно опираясь на перила, стояла какая-то важная особа в шелках. Всё как всегда. Иллюзия мира, склеенная из привычки и взаимной выгоды.

Дома, в небольшой, но прочной каменной мастерской на окраине ремесленного квартала, его ждали. Вернее, ждал отец. Гандин Синескальный сидел за столом и чинил часы. Его руки, толстые грубые пальцы которых казались созданными для того, чтобы дробить скалы, с ювелирной точностью управлялись с крошечными шестерёнками. От него пахло маслом, металлом и старой, доброй гномьей несгибаемостью, которая в его случае была разбавлена грустной мудростью.

— Ну как, сынок, благословенные угодья благословенно угодничают? — спросил он, не отрываясь от работы.
— Как могут, — отозвался Дурион, скидывая потрёпанную сумку с инструментами. — Пастбище Полуденной Дремы настаивает на своём статусе. Спорит с моим угломером. Надо будет зайти с другой стороны, с флюгелем.
— С флюгелем они все становятся сговорчивее, — философски заметил Гандин. — А на рынке… чувствуешь?
Дурион прислушался к привычному гулу города, доносившемуся через открытое окно.
— Шумят.
— Не так, как обычно, — покачал головой старый гном. — Шум с примесью. Как в механизме, когда песчинка попадёт. Еле слышный скрежет. Говорят, новые указы готовят. Из дворца.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела, точнее, впорхнула Лирика, Лира, сводная сестра Дуриона. В ней человеческая кровь проявилась ярче — она была стройной, быстрой, с живыми карими глазами и лишь лёгкой, едва уловимой массивностью в костяшках пальцев, выдававшей её происхождение. Она работала переписчицей в городском архиве и всегда была полна новостями.
— Ты слышал? Ты слышал, Дури? — выпалила она, даже не поздоровавшись.
— Если ты о песчинке в общественном механизме, то отец уже сообщил, — сказал Дурион.
— Какая песчинка! Там целый валун катится! По главной улице! Рыцари! Рыцари-мобилизаторы! И ведёт их… ой, даже говорить страшно, какая-то женщина-штык в латах! Выглядит, как если бы гневная статуя сошла с постамента и решила всех построить в шеренгу!

Дурион и Гандин переглянулись. Рыцари-мобилизаторы были относительно новой структурой внутренней армии. Созданные при Маке I для «быстрого реагирования на угрозы новой эпохи», они до сих пор занимались в основном парадами и устрашением пограничных разбойников. Их появление в самом сердце города не сулило ничего хорошего.

Лира была права. По Главному Тракту, вымощенному тёплым меловым камнем, двигался отряд. Не просто двигался — он прорезал толпу, как тупой нож — масло. Десять человек в латах не парадного, а практичного, слегка потёртого на вид стального цвета. На нагрудниках — стилизованное восходящее солнце.

Шли они в ногу, и этот мерный, железный стук подков и сапог по камню звучал громче любых рыночных криков.
А впереди… Лира назвала её «женщина-штык». Это было удивительно точно. Командир была высокой, сухой, с лицом, которое, казалось, забыло, как улыбаться, и теперь воспринимало эту функцию как ненужный атавизм. Её доспехи сидели на ней как влитые, не как украшение, а как вторая, куда более эффективная кожа. Волосы, цвета старого льна, были туго стянуты. Взгляд, быстрый и холодный, как лезвие скальпеля, скользил по толпе, выискивая не порядок, а саму возможность беспорядка. На плаще — нашивка с именем: «Смак».

Отряд остановился у того самого Персичного Фонтана. Рынок затих, заглох, как костёр, в который вылили ведро воды. Командир подняла руку. В руке был не меч, а свернутый в трубку пергамент с огромной королевской печатью из жёлтого воска.

— Жители Мелонии! — голос у неё был негромкий, но прорезающий, без необходимости кричать. Голос, привыкший, что его слушают. — От имени Его Величества Мака Первого, Солнечного Короля, Провозвестника Эры Восходящего Солнца, оглашается указ!

Она развернула пергамент. Шуршание бумаги в наступившей тишине звучало громко, как шелест крыльев хищной птицы.

— «Дабы укрепить мощь королевства в наступающую Эру и обеспечить справедливое распределение ресурсов, с сего дня вводится Всеобщая Регистрация Нечеловеческих Ресурсов…»

Тишина стала ещё гуще. Слово «ресурсы» повисло в воздухе, холодное и неодушевлённое.

— …все представители нечеловеческих рас, проживающие в городах и весях Мелонии, — продолжала Смак, — а также лица смешанного происхождения, обязаны в течение десяти дней явиться в местные управления Внутренней армии для составления подробных реестров. Указываются: место жительства, профессия, навыки, родственные связи, наличие собственности. Регистрация является обязательной и служит целям всеобщего блага и мобилизации на случай внешней угрозы. Уклонившиеся будут считаться саботирующими волю Короны».

Она свернула пергамент. Её взгляд, тот самый холодный скальпель, медленно провёл по замершей толпе, выхватывая лица: гнома-кузнеца, кентавра-торговца, сгорбленного гоблина в тени стены.

— Эра Восходящего Солнца требует порядка. Порядок требует учёта. Учёт требует дисциплины. Я все сказала.

Отряд развернулся на месте и тем же мерным, давящим шагом двинулся обратно. Толпа ещё несколько секунд молчала, а потом взорвалась гулким перешёптыванием, как потревоженный улей.

Дурион, наблюдавший с края площади, почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. «Лица смешанного происхождения». Это был он. И Лира. И отец, как чистый гном, тоже попадал под первую часть. «Нечеловеческие ресурсы». Как мешки с мукой или бочки с гвоздями.

Он встретился взглядом с отцом. Старый гном ничего не сказал. Он просто медленно, очень медленно положил крошечную шестерёнку на суконную тряпицу. Его лицо, обычно спокойное и мудрое, стало похоже на одну из карт Дуриона — на нём проступили контуры глубоких, давно забытых трещин, скрытых под поверхностью. Трещин страха.

— Ну что ж, — тихо произнёс Гандин, и его голос вдруг стал очень старым. — Песчинка, говорил я? Ошибался. Это не песчинка, сынок. Это — первый камень лавины. И он уже покатился.

А над городом, таким же сладким и безмятежным, по-прежнему сияло Восходящее Солнце. Оно заливало своим густым, медовым светом крыши, фонтан, уходящих рыцарей и лица людей, гоблинов, сатиров, гномов, на которых теперь лежала тень от этого самого солнца. Тень, похожая на чернильную кляксу на чистой, только что нарисованной карте.

Дурион вздохнул. Завтра ему предстояло идти мерить углы в Долине Полдневного Отдохновения. А ещё — думать о том, как составлять карту мира, который только что сделал из него и его семьи пункт в официальном реестре. Земля, как он знал, была упряма. Но бумага, подкреплённая сталью и холодной волей, обладала своим, особым видом упрямства. И против неё угломер был бессилен.