Последний колдун Ирландии

Дом в конце улицы Срайд Аэльбриг был ничем иным, как частью усадьбы Бригрен, некогда одного из самых богатых домовладений города. Со стороны подъездной дороги взгляд сначала скользил по главному дому, который не стремился демонстрировать величие – он утверждал его через пропорции, порядок и сдержанность. Высокий первый этаж с гостиными, столовой и библиотекой, обращенный наружу: к городу, ко всяким посторонним взглядам, к присутствию других, где потолки были подняты так щедро, чтобы дневной свет и звук приемов свободно расходились по залам, не встречая преград. Каменные наличники оставались сдержанными, без резных излишеств, лишь подчеркивая вертикаль проёмов и их ритм. Снаружи это ощущение задавали окна: высокие, вытянутые, с узкими переплетами, глубоко посаженные в кирпичные откосы. Они были рассчитаны не только чтобы впускать как можно больше света, но и чтобы демонстрировать определенный уклад: проводить светские приемы в роскошных залах, вести долгие философские беседы в гостиных, чтение при дневном освещении – словом, на постоянное присутствие желанных гостей, а также визитов, продиктованных приличием, статусом и необходимостью поддерживать нужные связи, с их восхищенными взглядами, сплетнями и немой оценкой достатка хозяев..

Парадный вход располагался строго по центральной оси фасада. Его подчеркивали широкие каменные ступени и строгий портал с четкой геометрией, рассчитанной скорее на долговечность, чем на эффектность. Сама дверь была массивной, дубовой, с простой филенкой и металлической фурнитурой без декоративных затей, рассчитанной на частое использование, долгие годы службы и на ту основательность, которая выстаивает против непогоды, времени и смены людей.

Второй этаж выглядел спокойнее, хотя и не менее богато. Здесь располагались господские спальни — пространство, намеренно обращённое внутрь дома, предназначенное для частной жизни, а не для постороннего взгляда. Окна здесь были все еще высокими, но уже не стремились вверх так дерзко, как на парадном уровне; их пропорции и ритм становились сдержаннее, словно фасад сам опускал голос. В этих помещениях, где хранились секреты и всё то, что не предназначено для чужих глаз, не было нужды в избыточном свете – особенно если основная жизнь проходила в гостиных, библиотеке или за пределами дома. Эти окна пропускали достаточно света, но не раскрывали внутреннюю жизнь усадьбы целиком, скрывая её от посторонних.

Третий этаж завершал корпус почти незаметно. Его потолки были самыми низкими, коридоры – узкими настолько, что два человека не смогли бы разойтись, встретившись, а окна – совсем крошечными, скорее затем, чтобы не оставлять прислугу вовсе без света, чем для того, чтобы впускать его по-настоящему. Они были лишены какой-либо отделки и не стремились ни к симметрии, ни к ритму. Здесь располагались комнаты прислуги и подсобные помещения — скрытые от глаз и мыслей хозяев, но необходимые для того, чтобы весь дом продолжал работать без сбоев, день за днём, год за годом.

Теперь дом представлял собой совсем иное зрелище. Фасад был покрыт мхом и тёмными разводами сырости; то тут, то там от него отваливались куски облицовочного материала, обнажая кирпичную кладку, потемневшую и неровную, испещренную трещинами и следами времени. В этих глухих, ржавых оттенках уже невозможно было распознать прежний аккуратный рисунок стен – поверхность выглядела изъеденной, словно дом медленно рассыпался снаружи внутрь.

Во время дождей вода беспрепятственно проникала внутрь дома: стекала по перекрытиям, собиралась в тёмных углах и медленно подтачивала дерево. На третьем этаже пол обвалился, обнажив пустоту под ногами, а в спальнях второго сырость въелась в доски, и они начали гнить. Ходить из комнаты в комнату было больше небезопасно, каждый шаг приходилось выверять, прислушиваясь к каждому скрипу, и потому семейству пришлось окончательно перебраться на первый этаж. Из-за этого дом лишился голоса и движения, и с каждым годом верхние уровни выглядели все более запущенными и никчемными, словно нарочно оставленными на виду — как знак разорения, упадка и стыда, молчаливое напоминание о том, что нельзя было быть столь богатым и столь долго, не заплатив за это цену.

С окон сняли занавески – зачем украшать окна, на которые никто не смотрит, – а ставни закрыли, чтобы не пускать ветер и холод. Балконный пол и вовсе обвалился и лежал грязной кучей на веранде, среди мраморных колонн и остатков мебели. Даже в таком положении было видно, что эта мебель некогда была частью большого ансамбля.

Среди нагромождения камней, мусора и обломков мебели выделялся большой кусок темного дерева, плотный и тяжёлый, с мелким, упрямым волокном, в нем с трудом угадывалось навершие от буфета; в самом его центре виднелся герб семейства О Киаррет. От времени и погодных условий поверхность потемнела и стесалась, но щит угадывался сразу. От верхнего края вниз, к самому центру, к узлу с пламенем – центральному символу герба, — тянулась трещина, старая, зажившая: когда-то её пытались стянуть, пропитать смолой, но она осталась – как шрам, подчеркивающий тяготы и лишения последних лет.

По полям щита символы читались хуже, но не терялись. В верхнем левом углу угадывалась арфа – символ поэзии. В правом верхнем – чаша, вероятно предназначенная быть символом мудрости, а может быть, и нет: иначе почему столь могущественное и богатое семейство пришло в упадок за такое короткое время?

Внизу слева располагался инструмент – молот или наковальня, символ ремесел; различить было трудно из-за того, что дерево потемнело, а в нём появились прогалины и следы ударов о что-то твёрдое. Внизу справа – чаша с травами, символ врачевания. Над щитом когда-то была крона дубового дерева, но верхняя часть утрачена: остался только.

От хозяйственных построек, кухонного корпуса, кладовых и вовсе ничего не осталось, в конюшнях теперь хранились дрова или то что должно было служить вместо них – поломанные стулья, разрубленные подголовники кроватей с тем же гербом и прочая мебель со второго этажа, которой не нашлось место в жилом секторе дома, так бы они сгнили от влаги и плесени, а так могут послужить на благо семейства в особо холодные зимы.

Все постройки усадьбы располагались так, чтобы не мешать друг другу и не спорить с главным домом. Они не стремились к показности, но без них усадьба Бригрен выглядела одинокой и заброшенной, как сложный организм, лишенный дыхания и кровообращения.

Сад и парк на обширной территории почти исчезли. Сад и вовсе был стерт с лица усадьбы, как дождь смывает остатки детских шалостей с дороги – не осталось даже намека сложные многоуровневые узоры, полные цвета и запахов; теперь это было просторное поле, засеянное дикими цветами, которые кустились во все стороны и напоминали больше зеленое море в котором можно утонуть, если не будешь достаточно внимателен к его течению. Парк же, напротив, уплотнился: деревья в нем стали дикими и ветвистыми, тень от которых была настолько плотной и холодной, что можно было замерзнуть под его кронами в самый жаркий летний день, и теперь стал частью леса Ан Дабшаил который находился здесь со времен основания самой Ирландии. Ан Дабшаил словно все время приближался и хотел поглотить и бывший парк и дом целиком, но происходило это так медленно, что человеческому глазу не заметить, не увидеть, что корни древних как мир деревьев теперь простираются до самого входа в главный дом, и не поймешь, где раньше находился конец парка и территории усадьбы, а где только начинался лес.

Вцелом зрелище это было удручающим и отвращающим взгляд всякого кто на него смотрел, или пытался смотреть, и тем более болезненным для О Киарретов, потому что именно вокруг этой усадьбы, когда-то и сформировался город, дом за домом, пока жизнь в нем не забилась как сердце в живом организме. Но вот как, спросите вы, появился дом? А этого не знают, даже нынешние потомки О Киарретов. Видите ли, этот дом сначала был маленькой хижиной и с годами, как благосостояние и власть владельце дома росла он разрастался, расширялся, перестраивался, украшался и всячески модернизировался в угоду модным веяниям той эпохи, в которой находился, но дом, сам дом и лес Ан Дабшаил несомненно были тут с самого начала.

До полного разорения и презрения в местном сообществе фамилия О Киаррет вызывала уважение, молчаливое преклонение, вынужденную покорность и глухой страх; всё в городе было либо создано благодаря, либо существовало по воле этой семьи: школы и больницы, мастерские и приюты, амбары и мельницы, ткачество, мыловарни и лесопилки, дороги и переправы; они были могущественны и богаты, и каждый стремился либо вести с ними дела, либо служить им, либо породниться с родом.

И именно в такой семье родился Оуэн. Его отец Роберт, был чистокровным англичанином из самого, что ни на есть, графского рода, рациональным до мозга костей, практичным, чопорным во всех отношениях и невероятно уверенном в своих умственных способностях, свободным от невежества, веры в чудеса и признающим только науку и доказательный метод. Для всех кругом, а в особенности для семьи Шивон, было загадкой, за что же она его полюбила. Они были противоположностью во всех отношениях, особенно в тех, что касались веры в чудеса и старые ирландские предания.

Видите ли, семья шивон – О Киаррет – верила, что своим богатством и весом в обществе они обязаны добрым соседям, древнему народу из под холмов, который страшились и не называли вслух – фейри. Каждую осень кто-то из усадьбы уходил глубоко в лес Ан Дабшаил и оставлял там подношения: миску чистой воды из источника – в благодарность за благополучие врачебных дел и за то, что больницы оставались полными жизни и работы; хлеб без надреза и первый мешок зерна – за благосостояние и достаток в доме; первый отрез ткани – за возможность трудиться и зарабатывать своим ремеслом; опилки, возвращенные в лес, – чтобы взятое могло прорасти вновь.

Еще одним обычаем была остановка движения на одну ночь на новых дорогах и переправах: ни один человек не мог воспользоваться ими ни для каких целей, кроме строительных, до тех пор, пока добрые соседи не давали своего благословения – за использование земли, свободный проход и за то, чтобы никто не пострадал в пути.

Роберт посмеивался над странными традициями и верованиями новых родственников, но с нравоучениями не лез: он считал, что люди, далёкие от просвещенного мира Лондона, в любом случае имеют право на свои заблуждения, тем более эти казались ему безобидными и не приносили никакого вреда – чудаковатый каприз главы семейства. Каждый раз когда они с Шивон приезжали навестить ее семью, он надевал маску покорности и терпимости – того, кто слушает, кивает, но ни во что по-настоящему не верит.

О Киарреты очень переживали, что дочь находится слишком далеко от родной земли, в «зловонном Лондоне, где надменные лорды и бароны забыли свою историю и отреклись от традиций», и хотели, чтобы Шивон проводила как можно больше времени на территории усадьбы Бригрен. Было у них и опасение, что удача и благословение добрых соседей не распространяются так далеко, из-за этого мать Шивон, все время переживала, что дочь находится в страшной опасности.

Именно поэтому отец Шивон и пообещал передать все дела зятю. Не столько ради того, чтобы удержать дочь на родной земле, сколько ради уверенности в том, что хозяйство не распадется, что дело, выстроенное поколениями, и люди, чьё благополучие от него зависело, не окажутся брошенными или забытыми. Речь шла не только о доме и землях, но о мастерских, больницах, мельницах и лесопилках, о сотнях судеб, вплетенных в одно имя и одну ответственность.

Изначально предполагалось, что наследование пойдет по мужской линии. Поскольку у Шивон не было братьев, почти все считали очевидным, что управление перейдёт к брату её матери – дяде Эдмунду. Тем более что сама Шивон ни в чём не нуждалась в семье мужа и не испытывала давления или лишений, которые могли бы заставить ее вернуться. Однако, взвесив все за и против, отец Шивон пришел к иному решению.

Получив столь заманчивое предложение, Роберт и впрямь стал заметно покладистее и подчеркнуто вежлив. Он охотно присутствовал на семейных собраниях, слушал, кивал и принимал участие во всех тех «дремучих, невежественных и совершенно смехотворных», по его собственному убеждению, традициях, которые прежде вызывали у него лишь снисходительную усмешку. Теперь же он относился к ним как к неизбежной части сделки – терпеливо, аккуратно и без лишних вопросов.

***

Однако к тому времени, когда Роберт действительно стал полноправным владельцем и управителем имущества и дел, Оуэну уже исполнилось десять лет. И, несмотря на обещание, данное прежнему главе дома, Роберт постепенно и решительно сменил курс. Больше не было ни подношений, ни древних празднований, ни молчаливых уступок тому, что он сам считал пережитком прошлого.

При всей своей чуждости местным обычаям, Роберт обладал тем, что казалось необходимым в меняющиеся времена: хваткой, уверенностью и умением управлять. Он и вправду расширил семейное дело, наладил поставки тканей и древесины в Лондон, пересмотрел договоры, сократил издержки и добился роста доходов. Первое время всё действительно выглядело благополучно – дела шли в гору, счета сходились, имя семьи вновь звучало уверенно.

Но затем, то тут, то там, начали возникать мелкие неурядицы. Срубленная древесина всё чаще оказывалась с трухой внутри: с виду крепкие стволы рассыпались при распиле, балки трескались ещё до того, как их успевали пустить в дело. Ткани рвались прямо при отрезе, нить шла неровно, полотно вело, и купцы принимали такие партии без прежней охоты, придирчиво и с задержками. По отдельности всё это можно было списать на случай, неудачу или спешку, но вместе подобные сбои начинали складываться в тревожный и неприятный узор.

Шивон говорила мужу, что причина в том, что он не соблюдает то, что обещал блюсти. Она утверждала, что добрые соседи гневаются, но пока еще терпят и дают ему возможность всё исправить – прежде чем последствия станут по-настоящему тяжелыми. Однако Роберт и слышать этого не хотел.

— Не будет в моём доме подобной ереси, пока я здесь хозяин, – отрезал он. – Это глупые суеверия. И мне крайне не нравится, что ты продолжаешь в них верить и ждёшь, что я стану делать то же самое.

Со временем происходящее вокруг становилось всё более зловещим. В городе и окрестных деревнях начали вспоминать старые предания и пересказывать их друг другу вполголоса — всё чаще и всё тревожнее. Люди были по-настоящему напуганы: столько десятилетий отношения со старыми богами оставались ровными и спокойными, и никто не помнил, чтобы подобное случалось когда-либо прежде – разве что в сказаниях и обрывочных историях, услышанных в детстве от прабабушек.

Напрямую обвинять Роберта не решался никто. Он и вправду был хорошим землевладельцем и работодателем: следил за хозяйством, платил исправно, стремился к порядку и росту. Но его упорное нежелание считаться со старыми обычаями и преданиями тревожило всё сильнее – словно он намеренно отворачивался от того, что прежде оберегало эту землю.

Однажды в окрестных хозяйствах коровы начали падать одна за другой и чахнуть без всякой видимой причины. Они переставали есть, слабели на глазах, и ни один из привычных способов не приносил облегчения. Перепуганные молочники, не зная, к кому еще обратиться, пришли за советом в дом О Киаррет.

Роберт выслушал их молча, помрачнел и коротко пообещал вызвать кого-нибудь из Лондона ближайшим поездом, а после, не задержавшись и минуты, удалился в кабинет, оставив жену разбираться с гостями в одиночестве.

– Мем… — начали они не сразу, переглядываясь. – Простите нас… мы не со зла. Только… – один из них запнулся, будто выбирая слова. – Ваш муж… он в таком не разумеет. Не ему это, мем.

– Не поймите худо, – поспешно добавил другой, – мы не виним… да только чужой он тут. Ему наших обычаев не понять.

Они снова замолчали, и пауза вышла тяжёлой.

– А человек из Лондона… – продолжил тот же, понизив голос, – он нам не поможет. Не в этом деле. Простите, мем… – он тяжело вздохнул. – Мы хотели бы просить вас… Чтобы помогли уладить это.

Слово «бедствие» он так и не произнёс.

Шивон стояла у окна, глядя за сад и дальше – туда, где для остальных уже не было ничего, кроме тени и расстояния. Её взгляд не задерживался ни на чём видимом. Лицо побледнело, черты застыли, и казалось, что слова, обращенные к ней, доходят с запозданием, словно сквозь воду. Визитёры уже собирались уходить ни с чем, когда она вдруг заговорила – тихо, но отчётливо:

– Добрые соседи подстрелили их своими невидимыми стрелами. Найдите эльфийские камни. Ищите в траве рядом с заболевшим скотом или у кустов боярышника. Положите их в сосуд вместе с монетами, вскипятите и дайте корове выпить этот отвар.

В комнате повисла тишина. Посетители переглянулись, торопливо поблагодарили, неловко раскланялись и уже направились к выходу, стараясь не шуметь и не задерживаться.

– И ещё, – они остановились. – На Имболк, сплетите из камыша кресты Бригитты – четырехлучевые. Повесьте их под крышей конюшен. Тогда святая Бригитта присмотрит за скотом и не даст болезни вернуться.

Отвар дали сразу, не откладывая, и уже на следующий день животные начали приходить в себя.

С тех пор местные всё чаще приходили за советом именно к хозяйке дома. Это злило и раздражало Роберта: ему никак не удавалось выкорчевать то, что он считал глупыми суевериями, и хуже всего было то, что его собственная жена не только не мешала этому, но, казалось, намеренно способствовала.