Последний концерт

Зал дрожал от оваций. Бархатные лапы стучали в такт, блестящие глаза хищников сияли восторгом. "Браво! Браво, маэстро!" - кричали из первых рядов лисы в норковых боа. Медведь-импресарио, сверкая золотыми зубами, уже подсчитывал барыши от следующего турне.

Альфред стоял у рояля, улыбаясь.

Эта улыбка стоила ему больше, чем все концерты вместе взятые.

Он помнил их всех. Каждого.

Вон ту старую сову в третьем ряду - она всегда засыпала на втором отделении. Того молодого волчонка - тот приходил трижды, с одним и тем же сборником нот, надеясь на автограф. А вон там, в ложе - важный кабан-критик, который когда-то написал: "Этот заяц играет так, будто продал душу дьяволу".

О, если бы он знал.

Альфред кланялся, чувствуя, как лакированные клавиши жгут ему кожу даже на расстоянии.

"Энкор!" - требовала толпа.

Он сел.

Пальцы сами нашли знакомые аккорды. "Лунная соната". Та самая, с которой все началось.

И тогда он понял - он ненавидел эту музыку. Ненавидел каждый звук, каждую ноту, каждый вздох восхищения за своей спиной.

- Хватит!

Тишина.

Он не узнал собственного голоса - хриплого, разорванного.

- Я не хочу! Слышите? Не хочу больше! Я не хочу такой жизни!

Кто-то в зале сдавленно засмеялся. Должно быть, подумал - это часть шоу.

Альфред встал. Его тень, громадная и уродливая, поползла по стенам концертного зала.

- Вы приходите, слушаете, аплодируете... Но вы никогда не слышали! Никогда!

Он ударил кулаком по клавишам. Громоподобный диссонанс пронесся по залу.

- Это не музыка! Это - моя смерть!

В тот момент, когда охранники-барсуки бросились к сцене, Альфред уже бежал. Прочь.

На улице лил ледяной дождь. Где-то за спиной кричал медведь-импресарио, что контракт есть контракт.

Но он бежал.

Бежал к тому самому заброшенному дому на опушке, где когда-то, очень давно, маленький зайчонок впервые услышал музыку.

Настоящую.

Ту, ради которой стоило жить.

И ту, ради которой теперь стоило умереть.

Дверь захлопнулась.

Внутри было тихо.

Только старый рояль ждал его.

Как могила ждет покойника.