Последний кошмар

Хрустальный шар с туманом внутри, холодный и тяжёлый, лежал на его ладони. Андриан размышлял, пора уже разбить его или ещё подождать. Может, ему просто нужен отдых, несколько недель полного покоя. Без воплей, стенаний и проклятий.

Веками он пугал людей, создавая кошмары на заказ. Но время стёрлось, работа превратилась в рутину, скука одолела продавца кошмаров.

Когда-то он променял свою никчёмную человеческую жизнь на бессмертие. Плата казалась ничтожно малой, он всего-то и должен был произнести: отрекаюсь от себя, отрекаюсь от родины, отрекаюсь от привязанностей. Андриан почти не заметил урона — он давно жил сам по себе. С тех пор, как его, пятилетнего, бросила мать.

Его не пугали новые способности, напротив, он с таким рвением взялся за создание кошмаров. С упоением смотрел, как люди трясутся в животном страхе, как замертво падают на землю с бледными лицами и широко раскрытыми от ужаса глазами. Он получал удовольствие от созерцания их смертей, подпитывался их болью.

Земля менялась, люди рождались и умирали, а он всё жил и исполнял свою работу. И триста пятьдесят лет его всё устраивало. А теперь он чувствовал скуку — работа превратилась в рутину.

То, что раньше возбуждало и радовало, теперь нагоняло скуку. Каждый день он делал одно и то же: общался с людишками, заказывающими очередной кошмар, забирал плату и создавал свой мираж. Из самых глубин сердца, из самых потаённых страхов, из самых грязных желаний он плёл кружевную сеть, а после накидывал на несчастную или не очень жертву. И никогда не интересовался, кто она и почему кто-то решил помучить её.

О, люди всегда одинаково кровожадны, когда дело касается мести. Разница лишь в поведении заказчика: стыдится ли он своих решений, бравирует своими эмоциями или спокойно и деловито кладёт стопку монет на стол. Кошмары оплачиваются только золотом – другой вид денег не подходит.

И заказчиков, и жертв Андриан одинаково презирал — и те и другие были равно слабы, просто одним повезло чуть меньше. Иногда клиентов потом заказывал кто-то ещё, и они, в свою очередь, сами превращались в добычу, с удивлением взирая на знакомое лицо перед тем, как погрузиться в собственный кошмар. Такие моменты Андриан особенно любил и не отказывал себе в удовольствии расхохотаться над умирающим телом.

Но теперь это не казалось ни весёлым, ни интересным, ни даже приятным. Лишь утомительным и тоскливым, как зубная боль. Возможно, он бросил бы работу, если бы мог, но контракт не позволял это сделать. Зато позволял стать клиентом самому.

Андриан взвесил шар на ладони в последний раз и со всей силы грохнул его об пол. Раздался звон, шар разлетелся на тысячу осколков, а в клубах тумана, что вырвался на волю, возникла фигура в чёрном. Тангер всегда любил дешёвые эффекты.

— Я знал, что ты призовёшь меня, — поигрывая полами плаща с фиолетовым подбоем, произнёс старый знакомый. Время пришло, и я согласен исполнить твой заказ. Но у меня есть условие.

— Не сомневаюсь. Так что тебе нужно, Тангер?

— Твоя смерть, — тихо сказал конкурент. — Я хочу быть единственным продавцом кошмаров во вселенной.

— Меня нельзя убить. Разве что у тебя есть кинжал Асфема.

Вместо ответа Тангер вытащил из ножен на поясе серебристый клинок. Созданный безумным богом смерти, он один мог убить таких как Андриан и Тангер.

— Где ты его нашёл?

— О, ты даже не представляешь, как полезно иногда разговаривать со своими жертвами. Так ты согласен умереть?

Андриан кивнул и не почувствовал ничего – ни страха, ни облегчения. Что ж, возможно, чувства появятся позже.

— У меня тоже есть условие: твой кошмар должен меня так испугать, чтобы я захотел умереть. По рукам?

— Разумеется, Андриан. Или ты думал, я откажусь?

Тангер усмехнулся, доставая сеть.

— Тебе даже не нужно ждать. Я давно сплёл его для тебя. Самый лучший кошмар для лучшего друга.

***

Андриан стоял на земле, среди каруселей и качелей. Должно быть, тут ошибка – в таком безобидном месте просто не может произойти ничего страшного.

— Парк аттракционов, надо же, — пробурчал он и вдруг вспомнил.

Почти потускневшее воспоминание из далёкой человеческой жизни. Огромное колесо обозрения, высотой с целую гору, он внутри, совершенно один, поднимается вверх, а мама спрыгивает на деревянный помост и уходит. И больше никого вокруг – лишь он, ветер и ночь. Почему никто не проверил, все ли вышли, — он не знал до сих пор.

Кабинка тогда провисела наверху до утра. Андриан замёрз, проголодался и выплакал все слёзы, а мама так и не вернулась. Никогда.

Утром его сняли работники парка и долго не могли добиться от него ни слова. Всё, что он смог выдавить из себя, — это «мама» и «Тяпа». Тяпой был его игрушечный медведь, розовый, как поросёнок. Его мама тоже унесла с собой.

Что же он чувствовал тогда? Андриан не помнил. И вряд ли вспомнит теперь, даже если окажется в своём теле. А Тангер, судя по всему, этого и не планировал.

И всё-таки что-то зацепило Андриана: может, тоскливая мелодия скрипки, или разноцветные огоньки на крышах кабинок. Атмосфера того дня передана точно — Тангер ничего не упустил. Как тогда, рядом с аттракционом стоял продавец и предлагал сахарную вату совершенно бесплатно. Андриан машинально взял у него лакомство, откусил от сладкой, липкой массы. Вата хрустнула на языке и растаяла, оставив послевкусие разочарования.

Что дальше? Он должен сесть в кабинку? Ну уж заставить его никто не может. Да и нет здесь никого, кто стоял бы с ножом у горла, командуя: «Аттракцион или жизнь!».

А колесо всё крутилось, неотвратимое, как сама жизнь, и музыка продолжала тосковать о былом. Ты помни-иишь? Ты помни-иишь?

Андриан помнил: мамино лицо с натужной улыбкой, её суетливое топтание у колеса, неловкое падение через порог кабинки. Но тогда он не обратил на это внимания – его захватила высота и раскинувшийся внизу родной город. Андриан и не подозревал, как красив Линдор с поднебесной выси.

Он сидел не шевелясь, впившись пальцами в красный руль посередине кабинки. Дрожал от предвкушения чего-то значительного в его маленькой, серой, как сумерки, жизни. А мама сидела рядом, молчала и смотрела в пол. Может, она боится высоты?

Колесо задержалось в самой высокой точке на мгновение и черепахой поползло вниз. Земля приближалась быстрее, чем небо ранее, и Андриан с сожалением вздохнул: ему хотелось ещё покататься.

— Ну что ты застыл? Садись, малыш!

Он вздрогнул, выныривая из потока воспоминаний. Перед ним серой тенью стояла она, его мать. Та, что когда-то ушла не простившись и сгинула без следа. Та, по чьей вине он всю свою человеческую жизнь ненавидел женщин. Та, которая не удосужилась...

— Андриано, ну давай, ты же любишь колесо обозрения. Там, наверху, так здорово!

Она смотрела на него так, будто видела в нём того пятилетнего мальчика, каким он был много веков назад. Андриан даже посмотрел на свои руки – вдруг его превратили в ребёнка. Но нет, он по-прежнему он, ничего не изменилось.

— Ты не моя мать. А я не твой сын. И давно позабыл свою человеческую жизнь.

Мать только рассмеялась хриплым, каркающим смехом, и тронула его за руку. Тёплая и шершавая ладонь впилась в него, как клещ, сдавила так, что он ойкнул от боли. И со страшной силой потянула к колесу, а он вдруг стал маленьким и лёгким. И не мог сопротивляться, словно больше не имел своей воли, а в груди сонно заворочался страх. Пока ещё робкий, почти незаметный.

Скрипка сменила мелодию: теперь в её тоне отчётливо слышались штормы и бури. Она давила на нервы, раздражала, и Андриану захотелось разбить деревянный корпус, согнуть струны, выбросить прочь смычок. Пусть умолкнет навеки, старая визгливая дура!

У самой кабинки он попытался выдернуть руку, но серая тень держала крепко. Словно наручники, сомкнулись на запястье пальцы, и, как Адриан ни дёргался, ничего не выходило — он будто разом растерял все свои силы.

— Тангер, чтоб тебя! Полосатый матрац тебе в глотку!

Сизая туча в небе хищно подмигнула и облизнулась.

***

И вот он на вершине, и Тяпа тянет к нему розовые лапы. Помимо воли, Андриан снова мысленно вернулся в тот день – день его самого большого разочарования и самого большого кошмара. Зачем тогда мама забрала игрушку с собой, почему не оставила в кабинке?

Внизу блестела лента реки, высотные дома и площадь с памятником какому-то учёному. Если Тангер решил воспроизвести всё в точности, то тень выйдет из кабинки, едва она достигнет земли, а он, Андриан, останется. Ещё чуть-чуть, ещё капельку.

Внезапно музыка умолкла, и в наступившей тишине противно заскрипел механизм. Колесо дёрнулось и остановилось, а тень, изображающая его мать, исчезла.

От неожиданности Андриан качнулся на сиденье, попробовал встать – тщетно, он будто прилип. Парк внизу заволокло туманом, а небо потемнело, как в грозу. Что-то было не так.

Тангер поменял последовательность, и теперь Андриан не мог предсказать развитие событий. Это пугало и одновременно возбуждало, как возбуждает чужая боль. Смерть придёт, но придёт не тогда, когда её будут ждать. Интересно, очень интересно!

Он кинул взгляд на мрачные тучи в небе – они заметались по небу, как вспугнутые куропатки, и внезапно остановились. Застыло и всё вокруг: даже воздух, казалось, замер в ожидании. В наступившем безмолвии остался один звук – звук его собственного сердца. Оно билось в грудную клетку колоколом. В глазах потемнело, и мир завертелся волчком.

И вот Андриан снова на земле, в нескольких метрах от колеса. И снова серая тень подскочила, вцепилась в руку. И снова те же слова, и колесо, и колокол в сердце. Пять раз, пятнадцать или сто – он сбился со счёта.

Неужто его решили измучить, взять измором, а не испугать? И, обессиленного, добить ударом кинжала.

— Таков твой план, Тангер? Или меня ждут ещё сюрпризы? — мысленно повторял Андриан, поднимаясь и опускаясь вместе с колесом.

Он слышит, он точно слышит – создатель кошмаров способен читать мысли своих жертв. Но поблизости мучителя не было видно – видно, игра ещё не окончена.

— Ну же, удиви меня, Тангер! Мне почти не страшно и всё равно скучно, — это он произнёс вслух.

Пространство засветилось, и друг появился в кабинке. Да, когда-то они действительно дружили: вместе жили в детдоме, вместе пытались устроиться в жизни. И продавцами кошмаров стали почти одновременно.

— А знаешь, что самое пугающее в этой истории? — лениво потягиваясь, спросил Тангер.

Андриан пожал плечами.

— Самое пугающее – то, что она стояла и смотрела, как ты висишь совсем один, как плачешь и зовёшь её и как работники парка снимают тебя с колеса и вызывают полицию.

— Не может быть! — выпалил Андриан, высматривая на земле знакомую фигуру.

— Ещё как может. Я покажу тебе. Я знаю правду.

Тангер не соврал, даже преуменьшил. Мама простояла там до конца, пока сына не увели. И всё это время она улыбалась, сжимая в руках Тяпу. А потом просто выбросила мишку, как мусор, и ушла.

Андриан поднял игрушку, отряхнул от налипшей грязи. Она могла хотя бы оставить ему спасательный круг, за который брошенный ребёнок смог бы держаться. Вместо этого она...

Забытые чувства бурлили в нём, грозили вырваться наружу. Гнев, раздражение, ярость и боль. Боль измученного предательством маленького сердца.

— Это ещё не всё, Андриан. Она планировала бросить тебя давно. И только случайность каждый раз останавливала твою мать.

Замелькали сцены из той счастливой жизни, когда маленький Андриан был счастлив. Уличная скамейка, библиотека, автобусная остановка, даже детдом – да-да, оказалось, он уже видел обшарпанные стены учреждения для покинутых и обречённых. Гораздо раньше, чем ему исполнилось пять.

— И это тоже не всё, — добил его Тангер. — Смотри ещё.

Руку, занесённую над крошечным тельцем, Андриан едва разглядел сквозь застилавшие глаза слёзы. А он и не знал, что умеет плакать.

— Ты родился вопреки, жил вопреки и умрёшь вопреки. Ты ведь хочешь ещё пожить, Андриан.

Андриан не отреагировал – он пытался закрыть уши, чтобы не слышать отчаянный младенческий крик. Каким-то образом страх малыша передался ему, хотя он был всего лишь наблюдателем, а не участником.

— Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! — кричала она, кромсая подушку в детской кроватке. И, вторя материнскому крику, заливался ребёнок, то есть он, Андриан, заливался. Много веков тому назад.

Сердце никогда не бежало так быстро и не грохотало так громко. Это уже не один колокол, а десятки, сотни колоколов. Андриан осел прямо на землю, он задыхался. Силился кричать, но лишь хрипел, словно неисправная гармонь.

— Я достаточно напугал тебя, приятель? Выходит, ты ничего не знал о себе.

Андриан уже не мог ответить, но расширенные от ужаса глаза говорили за него. Тангер взмахнул кинжалом, воткнул в самое сердце.

— Спа... си... бо! — еле выговорил Андриан.

Мысль, что скучно уже не будет никогда, вспыхнула и погасла. Он уже не видел, как Тангер вытер лезвие, как рассмеялся, глядя в хмурое небо.

— Слабак! Никакого удовольствия от твоей смерти. И кто же теперь будет меня развлекать?