Последний костёр

Тот поход должен был стать обычным. Рядовое пионерское мероприятие, каких летом бывало по пять-шесть: лес, палатки, песни у костра, уха из свежей рыбы, комары, которых мы терпели ради свободы от лагерной суеты. Никто из нас не думал, что это будет последний раз, когда мы видим Серегу Журавлёва живым.

В пионерском лагере «Заря» нас было двести человек. Сто восемьдесят мальчишек и девчонок из разных городов, с разных улиц, с разными историями, которые мы рассказывали в отрядах по ночам, когда воспитатели делали вид, что не слышат. Двести человек, которые играли в футбол, ссорились из-за столовки, строили друг другу козни и тайком курили за спортплощадкой.

Но в тот поход вызвались только трое. Я, Серега Журавлёв и Витька Сомов. Трое из двухсот. Нас считали или отчаянными смельчаками, или полными идиотами. Наверное, и то и другое сразу. С нами пошёл вожатый — дядька лет сорока, коренастый, с сединой на висках и цепким взглядом, который почему-то никогда не останавливался на лицах, а скользил чуть выше, будто он всё время кого-то высматривал в толпе. Звали его Юрий Игоревич. О нём ходили странные слухи: говорили, что он не из местных, что появился в лагере ниоткуда, что бумаги у него были в порядке, но никто никогда не видел его семьи, ни разу ему не звонили, ни разу он не уходил в увольнительную. В общем, тёмная лошадка. Но в пионерии тогда работали всякие, и на это никто не обращал внимания.

Мы вышли после завтрака. Рюкзаки за плечами, на боку фляжки с водой, в карманах — сухой паёк, спички, верёвки, компас, который Витька стащил у отца и клялся, что «швейцарский, самый точный». Солнце висело над соснами, обещая жаркий день, но в лесу было прохладно, пахло хвоей, прелыми листьями и какой-то сладковатой сыростью, от которой кружилась голова.

Первые два часа мы шли бодро. Перешучивались, толкались, Серега всё норовил запеть какую-нибудь походную, но вожатый обрывал на полуслове:

— Не шуми. В лесу надо тихо.

— Так это ж лес, а не библиотека, — огрызался Серега, но голос притихал.

Юрий Игоревич шёл впереди, уверенно, будто знал каждую тропку. Он не смотрел на компас, не сверялся с картой, просто шёл, иногда поворачивал голову, как зверь, принюхиваясь к чему-то, что мы, пацаны, не чувствовали.

— А вы тут часто ходите? — спросил я, чтобы нарушить затянувшуюся тишину.

— Бывало, — ответил он не оборачиваясь.

— А где мы сейчас? — Витька поправил лямку рюкзака, сползшую с плеча. — Тут карты нет, мы же заблудимся.

— Не заблудитесь, — голос у вожатого был ровный, спокойный, без эмоций. — Я дорогу знаю.

Мы переглянулись. Мне тогда показалось, что в его голосе прозвучало что-то не то. Но списывать на нервы? Кто ж в тринадцать лет признается, что ему страшно?

К обеду мы вышли к озеру.

Оно было небольшим, с чистой, почти чёрной водой, в которой отражались облака, проплывающие по небу. Вокруг — поляна, мягкая, зелёная, усыпанная ромашками и колокольчиками. А у самой воды, на пригорке, стояла огромная сосна — раскидистая, старая, с корнями, выступающими из земли, как пальцы великана. Ветви её шумели на ветру низко, почти касаясь земли, создавая под собой естественный шатёр.

— Вот, — сказал вожатый, останавливаясь. — Здесь и встанем.

Мы скинули рюкзаки, развели костёр на старом пепелище (кто-то до нас уже здесь был), набрали воды из озера, достали котелки. Рыба в озере водилась — мелкая, плотва в основном, но на уху хватало. Пока возились, солнце начало садиться, и лес вокруг стал меняться: тени сгустились, птицы замолкли, и откуда-то из глубины потянуло холодком.

Мы сидели у костра, хлебали уху из алюминиевых кружек, слушали, как потрескивают дрова, и чувствовали себя почти взрослыми. Настоящий поход, ночь в лесу, только свои, никаких воспитателей. Романтика.

— Эй, ребятки, — вожатый поднялся, отряхнул штаны. — Я отойду. Позже подойду. Дров надо бы ещё набрать, а то до утра не хватит.

— Может, мы поможем? — предложил Витька.

— Не надо. Сидите, не шалите. Я быстро.

Он взял верёвку и ушёл в темноту, бесшумно, как тень, растворился между деревьями. Мы остались одни.

Сначала молчали. Костерок потрескивал, искры летели вверх, в чёрное небо. Где-то вдалеке ухнула сова. Потом Витька, который всегда был заводилой, потянулся к рюкзаку.

— Слышь, пацаны, а давай байки травить? — предложил он, доставая горбушку хлеба. — По-пионерски, как положено.

— Да ну, глупости, — отмахнулся Серега, но сам подсел поближе к костру.

— А чего глупости? — Витька откусил хлеб, прожевал. — Страшно же. А если страшно, то надо рассказывать страшное. Чтоб ещё страшнее было.

— Логика железная, — усмехнулся я.

— Ты начинай, — кивнул Серега Витьке. — Ты же у нас главный сказочник.

Витька откашлялся, понизил голос и начал:

— В одном лесу, недалеко отсюда, жил старик. Он собирал грибы, ягоды, травы разные. Люди его знали, уважали, ходили к нему за советом. А потом, в один год, всё изменилось. Пошли в лес мужики — и не вернулись. Пошли бабы — и пропали. Дети бегали за земляникой — и их не нашли. А старик всё так же сидел на крыльце, улыбался и говорил: «Не ходите в лес, не ходите».

— И что? — спросил я.

— А то, — Витька понизил голос до шёпота. — Мужики наши, из райцентра, приехали, обыскали всё. Нашли только... обувь. Обувь тех, кто пропал. А старика не нашли. А на месте его дома — только пепелище. И с тех пор, говорят, он бродит по лесу и ищет себе... компанию.

Серега поёжился.

— Чушь какая-то.

— Ага, чушь, — Витька усмехнулся. — А сам-то боишься.

— Не боюсь, — соврал Серега, и это было слышно даже мне.

Я хотел рассказать свою, но вдруг из леса, из темноты, показалась фигура. Вожатый. Он вышел на свет костра, неся на плече вязанку хвороста, бросил её у огня и сел на пенёк напротив нас.

— Ну что, ребятишки, — сказал он, и его лицо в отсветах пламени казалось чужим, каким-то слишком бледным, слишком неподвижным. — Страшилки сказываете?

— Ага, — кивнул Витька. — Самую страшную рассказали уже.

— Самую страшную? — переспросил вожатый, и мне показалось, что уголок его рта дрогнул в улыбке. — Это вы ещё не слышали самую страшную.

Мы переглянулись. Витька присвистнул:

— Ну-ка, ну-ка. А вы чего, тоже страшные знаете?

Вожатый поправил хворост в костре, подождал, пока пламя взметнётся выше, и заговорил. Голос у него был тихий, вкрадчивый, и, казалось, сам лес притих, чтобы слушать.

— Это было давно. В пятидесятых годах. Сразу после войны. Приехали в эти места немцы. Не солдаты, нет, учёные. Археологи. Искали они... не знаю, что. Военное старьё, может, может, что другое. Понимали, что тут бои были, партизаны прятались, много чего в земле осталось. Так вот, приехали они, поселились в деревне неподалёку. А там жил старик, лесник. Местные его не любили, сторонились. Говорили, странный он, нелюдимый. Но немцам-то что? Они и рады: старик лес знает, дороги покажет.

Он замолчал, подбросил ещё ветку. Я смотрел на огонь и не мог отвести взгляд.

— Старик показал им дорогу к партизанской стоянке. Заброшенной, старым землянкам. Привёл к деревне, где партизаны жили. А там, за деревней, ещё одна деревня была. Брошенная. Сгоревшая. И в той деревне, в самой крайней избе, жил... тот, кого не должно было быть.

— Кто? — выдохнул Витька.

— Старик. Тот же самый. Только другой. Понимаете? — вожатый поднял глаза, и я увидел в них отблески пламени, два маленьких, горящих уголька. — Они не знали, что их провожатый — не человек. Что он может быть кем угодно. Принять любой облик. Что он уже сотни лет живёт в этом лесу и каждый раз, когда приходят люди, он...

Он замолчал, будто что-то вспоминая. Костерок затрещал громче, и от этого звука у меня мурашки побежали по спине.

— И что? — спросил Серега, и голос у него дрогнул.

— А то, — вожатый посмотрел на него, и взгляд его был тяжёлым, неподвижным. — Их нашли через три дня. В землянках, в лесу. Всю группу. Восемь человек. Не нашли только их... обувь. Как в вашей байке, Витя.

Витька поперхнулся.

— А старика? — спросил я, чувствуя, как холодок ползёт по позвоночнику.

— Старика не нашли, — ответил вожатый просто. — С тех пор он здесь. Ходит по лесу. Ждёт, когда кто-нибудь забредёт. У вас, говорят, в лагере даже карту переделали, чтобы сюда не водили. Но вы ж сами вызвались, правда?

— А вы? — спросил я. — Вы-то почему пошли?

Вожатый улыбнулся. Улыбка у него была странная, неживая, будто он где-то подсмотрел это движение и теперь старательно повторял.

— А мне-то что? Я и так тут живу.

Повисла тишина. Костерок потрескивал, ветер шумел в соснах. Я смотрел на вожатого и вдруг понял, что не вижу его тени. Вообще. Сидит на пеньке, свет от костра падает прямо на него, а тени нет. Ни на земле, ни на траве.

Я толкнул Витьку локтем, но тот, кажется, тоже заметил, потому что сидел, вжав голову в плечи, и не шевелился.

— А чего ж вы раньше не рассказывали? — спросил Серега, и голос у него был неестественно звонкий, будто он специально делал его громким, чтобы разогнать тишину.

— Не спрашивали, — ответил вожатый. Потом поднялся, потянулся и сказал: — Эй, Серега, пойдём со мной. Поможешь хворост дотащить. Вон ещё вязанка осталась, одному не управиться.

Серега встал, с готовностью потянулся за рюкзаком.

— Давайте мы втроём! — сказал я, поднимаясь. — Витька, пошли.

— Нет, — голос вожатого стал жёстким. — Мне только он нужен. Вы сидите. Мы быстро.

— Но...

— Сидите, — повторил он, и в голосе прозвучало что-то такое, отчего я сел обратно, как подкошенный.

Серега кивнул нам, улыбнулся, будто ничего не случилось, и пошёл за вожатым в темноту. Мы с Витькой остались у костра.

Сначала молчали. Потом Витька зашептал:

— Ты видел? Тени у него нет.

— Видел.

— И рассказ этот... откуда он его знает? Мы ж сами только что...

— Не знаю.

— Слушай, — Витька схватил меня за рукав. — А где он хворост взял? Мы же вокруг всё обобрали, пока он ходил. И потом, он же без топора ушёл. Чем он ветки рубил?

Я не ответил. Мы сидели и смотрели в темноту, откуда ушли вожатый и Серега. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Костерок начал догорать, и я уже хотел встать, чтобы подкинуть дров, когда из темноты вышел... вожатый.

Один.

Он подошёл к костру, сел на пенёк, посмотрел на нас.

— Ребят, — сказал он, и голос у него был удивлённый, почти испуганный. — А почему вас только двое? Где Серега?

Я не знаю, что было в тот момент у меня на лице. Наверное, что-то такое, от чего вожатый побледнел и вскочил.

— Где он? — спросил он громко. — Вы чего молчите?

— Вы... вы же его с собой позвали, — выдавил Витька. — За хворостом. Полчаса назад.

— Я? — вожатый оглянулся на темноту, потом на нас. — Я с вами сидел. Я никуда не уходил.

Я посмотрел на его ноги. Тень лежала на земле, чёрная, длинная, отбрасываемая костром. Тень была.

— Но вы же... — начал я, и вдруг всё встало на места.

Тот, первый, который увёл Серегу, не был вожатым. Или был, но не этим. Или был тем, кого мы не должны были встретить. Тем, кто живёт в лесу и ждёт, когда кто-нибудь забредёт.

— Серега! — заорал я, вскакивая. — Серега!

Мы кинулись в темноту, туда, где исчезли они. Вожатый бежал впереди, светя фонариком, мы за ним. Кричали, звали, метались между деревьями. Ничего. Только тишина, только ветер в соснах, только где-то далеко ухнула сова.

К утру приехала милиция. Прочесали лес квадрат за квадратом. Нашли нашу стоянку, костёр, рюкзаки. Нашли следы, которые вели от поляны в глубь леса, а потом обрывались, будто человек просто исчез из этого мира.

Серегу искали две недели. Облазили всё, что можно было облазить. Проверили каждую землянку, каждый овраг, каждое дупло. Ничего.

Версия про старика-мимика, про нелюдя, который умеет менять обличье, сначала была главной. Местные старухи шептались, показывали пальцем на лес, крестились. Приезжали какие-то учёные, ходили по лесу с приборами. Но потом всё замяли, тихо, без шума. Версию признали бредом. Сказали — несчастный случай. Заблудился, замёрз, звери. Хотя в августе не замерзают, и звери в тех местах не водятся.

С тех пор прошло много лет. Я вырос, закончил школу, уехал из этих мест. Но иногда, когда лягу спать и прикрою глаза, я снова вижу тот костёр, ту сосну, того вожатого, который сидел без тени и улыбался. И слышу его голос: «А мне-то что? Я и так тут живу».

Серегу так и не нашли.

А через год после тех событий в пионерлагере «Заря» сменили начальника. Построили новый забор. И тропу к озеру, где мы разбивали лагерь, засыпали, завалили камнями и повесили табличку: «Опасная зона. Вход запрещён».

Местные говорят, что иногда по ночам там видно костёр. И трое сидят у огня. Двое пацанов и вожатый. И один из пацанов всё время смотрит в темноту, будто кого-то ждёт.

А может, и не ждёт. Может, он уже там. Навсегда.

КОНЕЦ