Последний котёнок

Однажды, когда дальняя родственница пристала к деду Михалычу с просьбой пару раз съездить на её дачу и покормить там собачку, он нехотя согласился. Дело было в начале декабря, но мороз в ту зиму пришёл очень рано, поэтому даже Волга успела обзавестись льдом, чего не случалось лет десять, не меньше.

Куда приспичило уехать неугомонной торговке с толкучки на Советском посёлке, дед прослушал, а вот на счёт собачки стариковские думы встали на дыбы.

— Как это, пару раз покормить? Ты же на три недели умотаешь на свои спекулянтские кулички, а животное голодать будет? Да ещё и мёрзнуть? С питьём понятно: снега много выпало, а вот с харчами я в толк не возьму. Сколько же перловки варить для твоего зверя? Костей-то у меня отродясь не водилось. Только из-под воблы, но они не в счёт. А куриные собакам, вроде, нельзя.

— Я тебе завтра бидончик двухлитровый привезу. Съезжу в воскресенье, сама покормлю, и к вечеру привезу. В него потом все пищевые отходы собирай.

С соседями по даче созвонюсь и предупрежу, мол, будешь заглядывать. Чтобы они не волновались. Раз в неделю кобелю хватит. Но сначала кидай через забор буханку ржаного. Пока он с ней разбирается, отпирай калитку и заходи. Там за оградой эмалированный таз пристроен. В него содержимое бидона высыпай и сразу выходи. Пару раз съездишь, а я потом проставлюсь… Договорились?

Не успел Михалыч дать своё согласие, как деловая во всех смыслах родственница удалилась.

Дед несколько минут вспоминал, где именно находится дача, на которой он бывал несколько раз. А ещё номер трамвая, проходившего мимо старого кладбища и дальше через Покровскую рощу в сторону Казачьего бугра.

«Тройка туда ходит. Точно. На “Круговом” доеду до “Красного моста”, а там и пересадка. Значит, остановка “Улица Покровская”, что сразу после развилки на Началово. Там через дорогу, и в правую улочку. Вроде, у неё барбарис у забора растёт. Или крыжовник? Разберусь на месте. Кобель, небось, лаять начнёт, так что не промажу», — успокоил себя Михалыч и проверил пенсионерский запас круп.

На следующий день он получил обещанный алюминиевый бидон и рублик на покупку хлеба да прочие трамвайные расходы. Благо, что были восьмидесятые двадцатого века, а значит, золотые времена развитóго социализма. В смысле цен, а не заработков или пенсий.

Наткнувшись в кладовке на десяток консервных банок кильки в томате, которую в магазине «Каспий» из-за просрочки раздавали бесплатно, дед решил скормить их неизвестному кобелю-охраннику.

«Сам уже не решусь схарчить, а собачке-то в самый раз будет. Килькой удобрю, вместо подливы», — поразмыслил старик и поплёлся растапливать печурку, чтобы сразу наготовить перловки для себя и «того хвостатого парня».

* * *

Дед доживал свой век на Криуше, тот ещё район города Астрахани – сплошное болото. Всё из-за засыпанной речки Криуши, которая в стародавние времена подковой огибала небольшую часть города у более широкой излучины Кутума – тоже городской речки-протоки. В дельте Волги много таких рукавов, ериков, прочих ильменей.

В конце семидесятых район Криуша так и не смогли облагородить. Грунта навезли, разровняли. Потом щебня насыпали, а сверху заасфальтировали. После чего дедов одноэтажный барак на три семьи будто на метр провалился под землю. До крыши рукой мог дотянуться любой подросток.

И с огородом беда случилась – уровень грунтовой воды поднялся, после чего об урожае можно было забыть и больше не ссорится с соседями по бараку, что ваша помидора затеняет нашу клубнику.

Потом соседи съехали, но не выписались: вдруг, государство расщедрится и раздаст квартиры за погубленное жильё? Но Михалыч остался и продолжил «страдать»: в любой, даже самый маленький, дождь с асфальтированной улицы вода прямиком текла в его переулок, а сразу из него – в низину двора. Пару раз в барак забиралась и заливала не только дедову веранду, но и кухню со спальней.

Так похороненная речка Криуша мстила за своё исчезновение с городской карты, но не из народной памяти. Да и знаменитая, соседская с Криушей, улица Плещеева тоже «испортилась» и в любой, даже самый маленький, дождик превращалась в сплошную речку с плававшими трамваями.

О камышах, комарах и зловонных запахах и говорить нечего.

Улица Плещеева в 1980-х

Но астраханцы народ терпеливый. Вот и Михалыч терпел и всё ждал, когда же младший брат Иван перестанет вспоминать старые обиды и позовёт жить к себе, на берег Прямой Болды, на улицу Трудфронта, где у него сухой добротный домишко. Не чета дедовскому бараку на Криуше.

И на рыбалку ходить недалече. Какой-никакой, а остров, когда-то называвшийся Сухоболдинским. Хочешь, топай с закидушками на Прямую Болду, хочешь, На Кривую. Хочешь, на подлёдный лов. Хочешь, в половодье на воблу.

* * *

Не вытерпев неделю, Михалыч уже в среду отправился на «променад пролежней», как он называл свои ежедневные прогулки по городу. Сложив буханку хлеба и бидончик с кашей в свою рыбацкую сумку, дед закинул на плечо её ремешок и вышел из калитки.

Погода была мерзкой. Из унылого серого неба сыпалась изморозь, а злой ветерок продувал одежду насквозь.

«Круговой» трамвай подошёл быстро, да и на Красном мосту «Тройка» не заставила себя ждать. Поэтому, уже через двадцать с небольшим минут Михалыч шествовал по задворкам старого кладбища и искал глазами нужную дачу.

Голос голодного кобеля он услышал сразу же после Началовской развилки, только и подумать не мог, что он будет таким громким. «Гух!.. Гух-Гух!» — слышалось чуть ли не за километр.

«Мать честная! Неужто кобелёк монстром окажется!» — опешил Михалыч, а через сотню шагов убедился, что это и есть тот самый «хвостатый парень», который сторожит дачу.

Чтобы как-то успокоить лаявшего пса, дед расстегнул молнию универсальной сумки и вынул из неё буханку ржаного. Недолго думая, закинул хлеб через забор и только потом вспомнил, что не приготовил ключ, чтобы мигом отпереть дачную калитку. Пока приноравливался к мудрёному замку, кобель снова начал лаять, но уже не так злобно.

— Погодь, Горыныч. Погодь секунду. Сейчас кашей тебя угощу и сразу удалюсь, — пообещал Михалыч и, наконец, справился с замком, после чего вошёл на территорию участка.

Дед оказался на огороженном штакетником пятачке и сразу увидел сторожа и обещанный таз для кормления. Штакетник был не выше полутора метров, поэтому дед без труда вывалил содержимое бидончика прямиком в эмалированную ёмкость.

Когда Горыныч ненадолго затих, чтобы расправиться с завтраком, Михалыч мигом ретировался на улицу и сразу запер калитку. Потом, переведя дух, засунул бидончик в сумку и застегнул молнию.

— Прощевай, хищник. Не чаял, что ты такой здоровенный. Ну, да, ладно. Через пару дней снова навещу, — пообещал дед и закинул на плечо ремешок сумки.

«Даже не заметил, когда успел буханку схарчить. Скорее всего, одной ему мало. Надо будет пару штук покупать. Не прокормить такого на мою пенсию. Точно не прокормить», — соображал Михалыч и шагал в сторону остановки.

Когда дед перебежал через автомобильную дорогу, а потом перемахнул трамвайные пути, чтобы шагать по тротуару, взгляд его привлёк ярко-рыжий ком, лежавший на дощатой лавочке трамвайной остановки.

«Котёнок-переросток. Хозяева на зиму дачу законсервировали, а живность, радовавшую детвору, бросили. Сволочи бессердечные. Теперь или бродячие псы растерзают, или с голоду да холоду околеет», — взгрустнул Михалыч, и стал дожидаться трамвая.

Все последние годы деду не везло с домашними питомцами, которых он подбирал на улице, долго выхаживал народными средствами, потом делился с ними стариковским рационом. Но всякий раз, как только щенки или котята подрастали и начинали шумно носиться по дворику и огороду, они вдруг начинали недужить, а через неделю-другую, иногда и на второй день, дед находил их безжизненные останки.

Почему так происходило, Михалыч понятия не имел, а грешить на зажиточных соседей ему не хотелось.

«Курочек разводят, чушок… Вдруг, крысы одолевают? Вот и травят их, чтобы хозяйство не страдало. А те, травлёные да чумные, мечутся по соседним дворам. Скорее всего, мои хвостатые с ними играются, да и раззадорившись съедают», — не один раз втолковывал себе Михалыч и, закапывая очередного бедолагу, заново давал зарок не заводить никаких животных.

Вот и в этот раз дед категорически прогонял мысль подобрать рыжего бедолагу, обречённого на лютую погибель. Ведь сил у котёнка явно не осталось, поэтому ближайшую ночь ему точно не пережить. Либо псы растерзают, либо мороз погубит. А тут ещё, как назло, трамвай запропастился, и деду поневоле пришлось и дальше пялиться на замёрзшее рыжее солнышко, ярким и единственным пятнышком, разбавлявшее унылый зимний пейзаж Астрахани.

Пошарив по карманам и заглянув в баул с бидоном, дед удостоверился, что ни крошки съестного нигде не завалялось.

Со смешанными стариковскими чувствами Михалыч погладил котёнка шершавой стариковской пятернёй, но тот никак не отреагировал. Скорее всего, экономил силы и оставшееся в маленьком тельце тепло.

Михалыч оторопел от такой наплевательской кошачьей реакции и, взяв «отказника» за холку приподнял того над скамейкой. Котёнок снова никак не среагировал – висел смирно и ждал, когда его опустят обратно на замороженные доски скамьи.

«Эвон», — удивился дед и услышал, как подъезжавший трамвай постукивал колёсами на стыках рельсов. Недолго думая, старик снова расстегнул молнию и ловким движением погрузил рыжего сироту в свою сумку, пока не растерявшую запахи хлеба и кильки в томате.

Оживший на несколько секунд пленник всего пару раз пошевелился внутри сумки и замер, быстро смирившись с неизвестной долей.

Михалыч забрался в промозглый трамвай и с противоречивыми чувствами отправился домой.

«Опять угораздило», — укорял себя старик и рисовал в душе скорбные картины, ожидавшие его в недалёком будущем.

Добравшись на остановку «Улица Псковская» дед вышел из трамвая и чуть ли не траурно пошагал к своему бараку.

Прежде чем извлечь из сумки нового питомца, Михалыч сразу приготовил тому миску с перловкой, на которую вывалил консерву с килькой, рядом поставил баночку с водой, и на полу за печкой постелил сложенное верблюжье одеяло.

— Вылезай, парень. Знакомиться будем, — скомандовал старик и расстегнул молнию сумки.

Рыжее солнышко с огромными шальными и чересчур зелёными глазами выглянуло из сумки и в один прыжок оказалось у миски с килькой.

— Не торопись. Никто не отнимет, — прошептал дед и стал дожидаться, когда котёнок подкрепится, чтобы заняться его воспитанием, а заодно знакомством.

Когда миска опустела, котёнок подошёл к водичке и долго лакал, пока деду не надоело ждать.

— Хватит-хватит. Не напивайся. Сначала с хозяйством познакомься, с интерьером, — строго, но негромко сказал дед котёнку и подхватил его на руки.

Рыжик не сопротивлялся, а только таращился по сторонам своими изумрудными глазками полными смирения и какого-то кошачьего разума, отчего деду становилось ещё грустнее.

Положив рыжего питомца на верблюжье одеяло, Михалыч несколько раз погладил котёнка и объяснил ему, что это его личное место чтобы спать или бездельничать.

Потом дед перенёс Рыжика на свою кровать и пока тот начал принюхиваться, с силой хлопнул ладошкой по покрывалу.

— А это моё место. Тебе тут нельзя. Понятно? — объяснил Михалыч.

Кот сразу спрыгнул с дедовой кровати и мигом оказался за печкой на своём одеяле.

Дед ещё пару раз повторил ласку и поглаживание на одеяле и резкие хлопки пятернёй на кровати.

Котёнок каждый раз спрыгивал и занимал своё новое место за печкой.

— Вот и славно. Теперь пошли учиться выходить на улицу. Чую, скоро тебе припечёт. Погорячился ты, братец, с водичкой. Почитай, почти пол-литра вылакал.

С этими словами дед отнёс котёнка к двери в неотапливаемую веранду, которую он называл коридором, из которой был выход во двор.

Усадив рыжего ученика у двери из кухни, дед выпрямился и осторожно нажал правой ногой на хвост котёнка.

Тот ничего не понимая пискнул, но не от боли, а от неожиданности.

Михалыч сразу распахнул дверь в коридор.

— Ты мяукнул – я открыл дверь. Понятно? — прокомментировал дед и ещё несколько раз для наглядности повторил и фальшивое нажатие на хвост, и открывание двери.

На третий и на четвёртый раз котёнок не дожидался стариковского тапочка на своём хвосте и исправно мяукал, чтобы дверь в холодный коридор открылась, чем ещё больше расстроил деда своей сообразительностью.

Отчего Михалыч становился чернее тучи, рыжему новосёлу понятно не было, поэтому он очень осторожно ушёл в спальню и завалился на своё видавшее виды одеяло, а через минуту засопел, провалившись в сытый, тёплый, но чуткий кошачий сон.

* * *

Зима замелькала чередой то солнечных, то пасмурных, но всегда морозных и ветреных дней. Котёнок быстро освоился в дедовом бараке, а вот с улицей и двором знакомиться не торопился. Конечно, убегал в дальний угол двора, но через пару минут возвращался и громко мяукал, чтобы оказаться в тепле и безопасности.

Михалыч ещё четыре раза съездил на далёкую дачу и выполнил стариковское обещание. Кобель задолго до появления деда громко лаял своё хриплое «Гух-Гух», и каждый раз получал буханку ржаного на первое, перловую кашу с килькой на второе, и снова ржаной на закуску.

Никаких приключений или происшествий на даче не случалось, и в положенное время у деда забрали бидончик и ключи от участка. А вот с «проставлением» старика не то чтобы обманули, но пообещали «как-нибудь потом». Михалыч никак на отложенную благодарность не среагировал, но на очередной бесплатный «фрахт» приготовил категоричный стариковский отказ.

* * *

Весна пришла поздняя, но очень активная и торопливая. Не успел Рыжик как следует набегаться по заметённой снегом крыше барака, как всё за одну ночь растаяло и затопило не только двор с бывшим огородом. но и весь дедовский переулок. Трамвайные пути и асфальтированные улицы утонули, а все горожане от мала до велика переобулись в чуни – короткие резиновые сапожки.

Как только земля более-менее просохла, Михалыч засобирался на Кутум с ревизией толщины льда, наличия проталин и лунок. Благо, что до речушки от барака было рукой подать.

На лёд дед не любил выходить из-за того, что когда-то целыми зимами трудился на рыбокомбинате заготовителем льда. На фронт Михалыча не забрали из-за мышечной дистрофии, а вот на рыбокомбинат пристроили, чтобы «отъедался».

Войну дед редко вспоминал. Ещё реже про неё рассказывал. Мать с младшим братишкой тогда сразу переехала в Гурьев к дальним родственникам. А Михалыч с отцом остались в городе и продолжали исправно ходить каждый на свою службу.

Потом отец ушёл на речном буксире в рейс на Сталинград – потащил баржу с дизтопливом, и пропал без вести. Только через двадцать лет капитан его буксира признался, что баржу они так и не дотащили – фриц разбомбил. А рьяные энкаведешники Сталинграда арестовали экипаж за то, что все топливные танки буксира оказались «сухими», и ни одного литра топлива в осаждённый город доставлено не было.

Оправданий почему так произошло, никто из представителей органов слушать не захотел. Поэтому экипажу приказали рассчитаться на первый-второй, что означало – либо «первые», либо «вторые» будут преданы скорому военно-полевому суду.

Отец начал роптать, чтобы расстреляли его и матроса Сергеича, а не молодёжь – только что отучившихся специалистов и получивших должности капитана и механика. Называл себя и друга «старорежимными» и ещё какими-то родственниками врагов народа, когда-то работавшими на самого Нобеля, за что вышедший из себя энкаведешник «привёл» никем не вынесенный приговор в исполнение и застрелил из нагана отца и его лучшего друга.

Энкаведешника тут же скрутили свои сослуживцы и, сорвав шевроны, увели с буксира на берег. Расстрелянных приказали утопить в Волге, а оставшемуся экипажу буксира велели отшвартоваться от причала и, пользуясь деревянными шестами, самостоятельно оплыть, а потом дрейфовать по течению в сторону Астрахани.

Но рассказанное капитаном не было новостью для Михалыча. Потому что он всё это уже знал. И знал много лет.

В ту же зиму с 1942 на 1943 год ему привиделся расстрелянный и утонувший отец и обо всём… Нет, не рассказал. И даже не внушил, а показал всё с самого начала. И «рамку» вражеского самолёта-разведчика, кружившегося в небесной вышине. И прилетевший бомбардировщик, который почти по-хамски, ничего и никого не опасаясь, сделал пару заходов на безоружную гражданскую баржу и метров с двадцати «уронил» бомбу. Потом взрыв, после которого одинокий буксир пришёл к месту назначения.

После этого десант энкаведешников и скорая расправа над невиновными членами экипажа. Ведь солярки на переход буксира из Астрахани в Сталинград теми же чекистами было отмеряно и выдано ровно столько, чтобы дотащить баржу, горловины которой были задраены и заклеены спец-лентами с печатями. А в случае обстрела самолётом, по инструкции повреждённую баржу надлежало вытолкнуть на мель и законопатить пулемётные пробоины деревянными чурбаками, чтобы как можно меньше топлива попало в реку.

Каким образом расстрелянный отец мог общаться с тогда ещё просто Гришкой, никто Михалычу не объяснил ни в церкви, ни в артели, где он и после войны трудился до 1956 года, пока Хрущёв не только отменил и разогнал «частную собственность» по всему СССР, но и персонально ограбил всех астраханцев.

Так и заявил: «Нечего этим прохиндеям помогать и что-то им тут строить. Такими огромными запасами пойменных земель владеют, камышом, рыбой, дичью. Астраханцы и с удочкой проживут. А все их богатства лучше использовать на благо остального советского народа».

Все зимы работы на рыбокомбинате, Михалыч пилил и таскал волжский лёд, заготавливая его для весенней путины. Тяжёлая и чреватая переохлаждениями работа. И каждый раз, когда тащил багром по водяной дорожке-фарватеру очередную льдину к месту её погрузки на телегу или полуторку, он представлял, что тащит расстрелянного отца в белом исподнем и с прострелянным лбом. И каждый раз разговаривал с ним, узнавая всё новые подробности об умершей в Гурьеве матери, о попавшем в приют братишке Иване. И всегда всё рассказанное отцом оказывалось правдой, или же сбывалось в скором будущем.

Ноша для молодого, не совсем здорового мужчины, была та ещё – окаянное предвидение с «прозорливостью» о прошлом. Причём, не только о своём, но и любого знакомого или незнакомого человека.

До войны у Гришки Палаткина, впоследствии ставшего дедом Михалычем, сначала появился талант предугадывать судьбы домашних животных, и только. Это после того как переусердствовал с подлёдным ловом спящих на небольшой глубине раков и перловиц. Отец показал способ их добычи на случай, если опять случится голод, а Гришка решил похвастаться перед вечно голодными ровесниками.

Раззадорился и самодельным деревянным «прихватом» вытаскивал с небольшой глубины зимовавших раков и перловиц. Благо уровень речки постоянно колебался, и вдоль берегов всегда оставались неширокие трещины, не замерзавшие даже в крепкий мороз.

Промок чуть ли не насквозь, но останавливаться не хотел. А когда трещина во льду отклонилась от берега, Гришка на всякий случай лёг на живот, чтобы не провалиться, и продолжил промысел, пока не стемнело и пока позволяла прозрачность воды.

Вот после такого он и застудил своё «нутро», а наловленные деликатесы были выброшены мамкой обратно в Болду. Проболел Гришка, валяясь в горячке, остаток зимы и всю весну, в школе даже на второй год пришлось остаться. А в качестве компенсации получил от вселенной пугавший дар предвидения, о котором всю жизнь благоразумно помалкивал.

Традицию заглядывать под тающий весенний лёд дед Михалыч соблюдал ежегодно. И каждый раз ему чудилось, как что-то белое и развевавшееся проплывает мимо полыньи или майны, вырубленной для полоскания белья или моржевания. И такие экстремалы водились и по сию пору водятся в городе речников и рыбаков.

Вот и в эту весну старик тщательно подготовился к «визиту вежливости» на берег Кутума. Не забыл про свою сумку, в которую ещё с вечера засунул нож, леску с поплавком, крючком, и комочек мягкого теста.

Часов в девять утра, даже не позавтракав, Михалыч вышел за калитку и бодро пошагал направо по улице Воробьёва. Через квартал свернул налево на улицу Главно-Продольную, а ещё через пару кварталов оказался у моста через Кутум. Спустился к речке и сначала стал искать длинный и упругий стебелёк сухого тростника. Это для запланированной рыбалки, благо, что лунки и рукотворные полыньи имелись в изобилии.

Вот только подтаявший у берега лёд был непрочным, поэтому Михалыч не рисковал выходить на него даже по старым доскам, валявшимся в нескольких местах берега. Каждую весну любители побродить по льду приносили такие доски, и никто их не ломал и не утаскивал домой.

Отыскав подходящий стебель, Михалыч срезал его и сразу зачистил от листвы. Потом вытащил из сумки леску и закрепил её за середину стебля. Затем накрутил леску на стебель, одновременно смещая её к тонкому кончику. Потом тройной петлёй зафиксировал чтобы никуда не сползала.

Наживив на крючок миниатюрный комочек теста, дед начал прицеливаться, чтобы попасть грузиком в подходящую лунку. Дело было привычное, и уже скоро стариковский поплавок торчал из воды.

— Ну, а теперь, батя, поговорим, — Вздохнул Михалыч, но вместо мистического отцовского голоса у себя в голове, услышал вполне реальное мяуканье усыновлённого котёнка.

Как Рыжик, немного подросший на дедовских харчах, смог выбраться из запертого барака, а потом отыскать его на берегу Кутума, дед сообразить не мог, поэтому отвлёкся. Что-то ещё мешало Михалычу вспомнить где он находится и чем занимается помимо рассматривания мяукавшего Рыжика.

— С чего вдруг ты смелый такой? Весну, что ли, почуял? — спросил дед у котёнка, но тут его стебель тростника так сильно дёрнуло, что чуть не сломало пополам.

«Батя, это ты безобразничаешь?» — мысленно спросил Михалыч у покойного отца и, наконец, обратил внимание на удочку.

Что-то очень крупное попалось на крючок и рывками пыталось утащить снасть вместе с тростниковым стеблем в лунку.

«Эвон что деется», — печально подумал старик и неожиданно для себя осознал, что время его земного странствия подошло к концу.

Ни кое-как извлечённая из проруби щука о пяти полноценных килограмм, ни буйные восторги по этому поводу, ошалевшего от счастья Рыжика, ни сверх всякой меры радужные солнечные лучи освещавшие серый лёд и неказистые домишки на противоположном берегу – ничто не могло развеять светлую грусть Михалыча.

— Ну что, пострел. Порыбачили – пора и честь знать. Батька мой прислал нам гостинец. Значит, знает, что скоро увидимся. Айда, братец, домой! — скомандовал дед котёнку и, оставив на льду тростниковый стебель вместе со снастью «для добрых людей», пошагал в барак, чтобы почистить улов и разделить его с рыжим питомцем.

Дореволюционная карта Астрахани