Последний кусок железа

Темнота пахла мелом и страхом.

Мирон Северов — четырнадцать лет, сорок семь килограммов живого веса, ноль шансов на спасение — вжался в угол между опрокинутыми партами. Рюкзак он прижимал к груди так, будто внутри билось второе сердце. В каком-то смысле так и было. Лямки врезались в плечи, оставляя борозды на коже сквозь тонкую ткань куртки. Грубый холст царапал подбородок при каждом вздохе.

Он слышал собственное дыхание.

Слишком громкое. Предательски, невыносимо громкое — словно кто-то раздувал кузнечные меха прямо у него в груди. Мирон заставил себя дышать через приоткрытые губы, медленно, размеренно, как учил старый Фёдор из приюта. «Когда страшно — дыши животом, мальчик. Грудь выдаёт. Живот молчит».

Вдох. Два удара сердца. Выдох.

Классная комната третьего этажа школы номер семнадцать — бывшей школы, мёртвой школы — тонула во мраке. Окна заколочены досками, сквозь щели сочится тусклый предзакатный свет, рисуя на полу косые полосы охряного золота. Пыль висела в воздухе неподвижной взвесью, и каждая частица, попадая в световой луч, вспыхивала крошечной звездой. Вселенная в миниатюре. Умирающая, как и настоящая.

На стенах ещё виднелись плакаты — выцветшие, покоробившиеся от влаги. «Периодическая таблица элементов». Мирон почти рассмеялся бы, будь у него на это силы. Половины этих элементов больше не существовало в твёрдой форме. Железо, медь, цинк — красивые названия для серой слизи, в которую они превратились. Кто-то заботливо повесил здесь таблицу Менделеева, чтобы дети учили химию, а теперь сама химия предала человечество.

Шорох.

Мирон замер. Перестал дышать. Сердце, только что колотившееся о рёбра, будто провалилось куда-то вниз, в желудок, и там затихло, сжавшись в тугой комок.

Шаги в коридоре.

Не один человек — несколько. Тяжёлые, уверенные. Скрип стекла под подошвами, хруст штукатурки. Кто-то задел дверь соседнего класса, и та отозвалась протяжным стоном распадающихся петель. Металла в петлях почти не осталось — его заменили деревянными шкворнями, но дерево рассохлось и скрипело при каждом движении.

— Он здесь, я нюхом чую.

Голос. Грубый, низкий, с хрипотцой — будто говоривший годами дышал дымом костров и глотал степную пыль. Мирон узнал этот голос. Грач. Охотник за реликвиями. Человек, который выслеживал его уже третью неделю, от самого Анклава Кремль, через Сосновый Пояс, по разбитым дорогам и заросшим тропам.

— Проверь классы справа, — продолжил Грач. — Веник, ты налево. Сявый, со мной.

Разделились. Трое охотников на одного мальчишку. Математика выживания, где числа всегда против тебя.

Луч фонарика — настоящего фонарика, работающего на биолюминесцентных грибах, выращенных в специальных колбах — пронзил черноту коридора. Жёлтый, тёплый свет скользнул по дверному проёму кабинета, в котором прятался Мирон. Тень качнулась на стене. Световое пятно коснулось противоположного угла, задержалось на секунду, поползло дальше.

Мирон смотрел на этот свет, как кролик смотрит на приближающуюся лису.

«Не сюда. Пожалуйста, не сюда».

Он не молился — богов для него не существовало, только равнодушная вселенная, методично пожирающая сама себя. Но в этот момент что-то внутри него, какая-то древняя, дочеловеческая часть сознания, отчаянно посылала мольбы в пустоту.

Свет ушёл. Шаги удалились влево, к кабинету физики.

Мирон позволил себе выдохнуть. Беззвучно, одними губами.

«Думай. Думай, идиот».

Выход один — через окно. Третий этаж, но под окнами — козырёк бывшего школьного крыльца. Если спрыгнуть на козырёк, а оттуда — на землю… Восемь метров? Десять? Можно сломать ногу. Можно сломать шею. Но если остаться здесь — сломают точно, и не только ноги.

Он медленно, бесконечно медленно потянул замок рюкзака.

Звук расстёгивающейся молнии показался ему громом. Зубцы клацали друг о друга — пластиковые, потому что металлических молний больше не делали — и каждый щелчок отдавался в ушах набатом. Мирон остановился на середине. Просунул руку внутрь.

Пальцы коснулись холода.

Нож лежал на самом дне, завёрнутый в тряпку, пропитанную маслом. Мирон нащупал рукоять — гладкую, странно тёплую на ощупь, несмотря на холод клинка. Рукоять была костяной, вырезанной из бедренной кости какого-то крупного животного, но лезвие…

Лезвие было металлическим.

Настоящим металлом. Не глиной, не обсидианом, не заточенной костью — металлом, который не превратился в кашу, не потёк, не рассыпался. Металлом из другого мира, из другой вселенной, из времени до времени.

Последним металлом на Земле.

Мирон вытащил нож, не разворачивая тряпку до конца. В полумраке класса лезвие едва заметно мерцало — не отражённым светом, собственным. Тусклое голубоватое сияние, похожее на свечение гнилушек в ночном лесу, но чище, холоднее. Свет из бездны между звёздами.

Когда он впервые нашёл этот нож — два года назад, в тайнике мёртвого старика из приюта — Мирон думал, что сходит с ума. Металл не мог существовать. Металл умер вместе с цивилизацией, вместе с машинами и небоскрёбами, вместе с самолётами и поездами. Но нож был реален. Нож резал всё, к чему прикасался. Нож светился во тьме и снился по ночам — странными, тягучими снами о пустых мирах, где солнца давно погасли, а пространство свернулось в точку.

Нож был его проклятием и его единственной надеждой.

Шаги снова приблизились.

— Пусто, — голос слева, приглушённый стеной. — Только крысиное дерьмо и битые парты.

— Проверь следующий.

Грач командовал спокойно, без нервозности. Профессионал. Человек, для которого охота на людей — такая же работа, как для других — ловля рыбы или сбор хвороста. Ничего личного. Просто бизнес.

Мирон прикусил губу до крови.

«Сколько до окна? Пять шагов? Шесть?»

Он прикинул расстояние. Парты лежали хаотично — видимо, когда школу бросили, здесь пытались устроить баррикаду. Не помогло. Баррикады не помогают, когда рушится сама ткань реальности.

Путь до окна — через лабиринт из сломанной мебели. Одно неверное движение, один скрип, один стук — и они будут здесь через секунду.

— Погоди-ка.

Голос Грача изменился. Стал острее, внимательнее.

— Что?

— Тихо!

Тишина. Абсолютная, звенящая. Мирон чувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Что-то изменилось. Что-то…

— След на полу. Свежий.

Сердце Мирона рухнуло в пропасть.

Он не подумал о следах. Пыль на полу лежала толстым слоем, и когда он пробирался к своему укрытию, оставил за собой дорожку отпечатков. Идиот. Трусливый, глупый идиот. Двенадцать лет в приюте, два года на улицах — и он забыл о следах.

— Кабинет напротив.

Шаги. Быстрые, целеустремлённые. Луч света метнулся к двери.

Мирон вскочил.

Думать было некогда. Действовать — единственный шанс. Он рванулся к окну, перепрыгивая через парту, отталкиваясь ногой от поваленного шкафа. Доска, закрывающая окно, была прибита криво — один угол отошёл от рамы. Мирон вцепился в край, потянул на себя.

Дерево затрещало.

— Там! Он там!

Топот. Они бежали. Все трое. Луч фонарика ударил Мирону в спину, обрисовал его силуэт на доске, превратив мальчишку в чёрную мишень на жёлтом фоне.

Доска поддалась.

Мирон почти вывалился в окно вместе с ней. Ночной воздух — холодный, пахнущий прелой листвой и далёким дымом — ударил в лицо. Внизу, в восьми метрах, темнел козырёк крыльца. Шифер. Можно попробовать.

— Стой, щенок!

Рука схватила его за лямку рюкзака.

Рывок назад. Мирон захрипел — лямка врезалась в горло, перекрыла дыхание. Ноги оторвались от подоконника. Его тащили внутрь, обратно в темноту класса, к людям, которые хотели забрать единственное, что у него осталось.

— Попался, гадёныш!

Сявый — так его называл Грач — был молодым, лет двадцать пять, но уже с глазами мертвеца. Пустые, тусклые, без малейшего проблеска сочувствия. Он держал Мирона за лямки, приподняв мальчишку в воздух, как котёнка. Ухмылялся. Гнилые зубы, запах перегара и немытого тела.

— Грач! Я его взял!

Мирон дёргался. Бессмысленно, отчаянно. Ноги молотили воздух, руки скребли по чужим пальцам. Лямки душили, рюкзак бил по спине.

Нож.

Он всё ещё сжимал нож в правой руке.

«Спрячь в рукав. Быстро».

Мысль пришла откуда-то извне — холодная, чёткая, как голос другого человека. Или не человека. В момент паники Мирон не стал разбираться. Он просто сделал — резким движением загнал клинок под манжету куртки, прижал рукоять к запястью.

Сявый этого не заметил.

— Тащи сюда. — Грач вошёл в класс, и даже в полумраке было видно, какой он огромный. Под два метра ростом, плечи как у быка, левая рука — протез из обсидиана и кости, чёрный и блестящий в свете фонаря. — Положи его.

Сявый швырнул Мирона на пол.

Удар вышиб воздух из лёгких. Спина врезалась в доски, затылок ударился о ножку парты. В глазах взорвались белые вспышки. Мирон закашлялся, пытаясь вдохнуть, но грудь отказывалась расширяться, мышцы свело судорогой.

— Рюкзак.

Грач шагнул ближе. Его обсидиановая рука протянулась к добыче — к рюкзаку, который Мирон всё ещё прижимал к животу. Чёрные пальцы — каждый вырезан отдельно, соединён жилами какого-то животного — двигались с механической точностью.

— Отдай добром, мальчик. Я не хочу тебя калечить.

Голос Грача звучал почти ласково. Устало. Как у человека, который много раз повторял эти слова и знал, что они не помогут.

Мирон мотнул головой. Попытался отползти назад, но упёрся в парту.

— Н-нет…

— Дурак.

Грач кивнул Сявому. Тот шагнул вперёд и с размаху ударил Мирона ногой в бок.

Боль.

Острая, ослепляющая. Рёбра хрустнули — не сломались, но хрустнули, послав через тело волну агонии. Мирон скрючился, обхватив живот руками. Рюкзак выскользнул из пальцев.

— Заберите, — прохрипел Грач.

Третий охотник — Веник, тощий, с крысиным лицом и бегающими глазками — нагнулся к рюкзаку.

«Сейчас или никогда».

Мирон не думал. Тело действовало само, повинуясь инстинкту, вбитому двумя годами выживания на улицах. Правая рука метнулась из-под куртки. Лезвие скользнуло вдоль запястья, высвобождаясь. Холодный свет вспыхнул в темноте — голубоватый, потусторонний.

Сявый заорал.

Нож вошёл в его руку чуть выше запястья — туда, где под кожей пульсировали вены и тянулись сухожилия. Металл рассёк плоть как бумагу. Без усилия, без сопротивления. Кровь брызнула на пол, на Мирона, на ближайшую парту.

— Твою мать!

Сявый отшатнулся, схватившись за рану. Между пальцами хлестало алым. Мирон перекатился вбок, уходя от пинка Веника, и рубанул вслепую — низко, на уровне колен.

Лезвие прошло по сухожилиям.

Веник рухнул, как подрубленное дерево. Его крик — тонкий, визгливый, совсем не похожий на голос взрослого мужчины — ударил по ушам. Нога подвернулась под неестественным углом.

Грач стоял неподвижно.

Три секунды — целая вечность в схватке — он просто смотрел на Мирона. Глаза охотника, тёмные и глубокие, как колодцы, не выражали ни гнева, ни удивления. Только холодный, оценивающий расчёт.

Потом он улыбнулся.

— Значит, правда.

Мирон поднялся на ноги. Пошатнулся. В боку пульсировала боль, каждый вдох давался с трудом. Но нож в руке горел ровным светом, и этот свет придавал сил.

— Не трогай меня.

Голос сорвался на хрип. Несолидно. Совсем не героически. Но Мирон продолжал держать клинок между собой и охотником.

— Металл, — произнёс Грач медленно, будто пробуя слово на вкус. — Настоящий. Я не верил. Думал — байка. Легенда для дураков.

Он сделал шаг вперёд.

— Не подходи!

— Знаешь, сколько стоит этот нож, мальчик? — Грач не обратил внимания на угрозу. — Знаешь, что за него дадут в Анклаве Кремль? Сто мер зерна. Право гражданства. Дом с каменными стенами и охраной.

Ещё шаг.

— Моя сестра умирает. Чахотка. Ей нужны лекарства, тепло, еда. Ты понимаешь, что я сделаю ради неё? Всё. Абсолютно всё.

Мирон пятился к окну. Спиной чувствовал холод ночного воздуха, льющегося в проём.

— Мне плевать на твою сестру.

Слова вырвались сами. Жестокие, но честные. Мирон не чувствовал вины. Весь мир умирал — медленно, неотвратимо. Каждый день уносил чьих-то сестёр, братьев, родителей. Каждый день кто-то прятался в заброшенных школах, а кто-то охотился на прячущихся. Круг без начала и конца.

— Тебе плевать, — согласился Грач. — Но мне — нет.

Он двинулся с места — быстро, пугающе быстро для такого массивного тела. Обсидиановая рука метнулась к лицу Мирона, чёрные пальцы растопырились когтями.

Мирон нырнул.

Не вбок — назад. Через подоконник, в пустоту.

Мир перевернулся.

Холодный воздух хлестнул по щекам. Мирон падал — сначала спиной вперёд, потом перевернулся в воздухе, раскинул руки, пытаясь замедлить вращение. Внизу мелькнул козырёк крыльца, тёмный прямоугольник шифера, усыпанного палой листвой.

Удар.

Ноги пробили прогнивший шифер. Мирон провалился по бёдра, рухнул на бок, покатился. Что-то острое располосовало бедро сквозь штаны. Он ударился плечом о край крыши, отскочил и слетел вниз — на кучу мусора у основания крыльца.

Мир взорвался болью.

Несколько секунд Мирон просто лежал, пытаясь понять, жив ли он вообще. Боль была везде — в боку, в ноге, в плече, в затылке. Казалось, каждая кость в теле треснула, каждый сустав вывихнулся. Но руки слушались. Ноги — тоже. Он пошевелил пальцами: сжать, разжать. Всё цело.

Сверху раздался крик.

— За ним! На улицу! Живо!

Мирон заставил себя встать.

Левая нога отозвалась вспышкой боли — бедро горело, по штанине расползалось мокрое пятно. Кровь. Но идти можно. Бежать — возможно. Он бросил взгляд на окно третьего этажа, откуда выпал. Силуэт Грача темнел на фоне звёздного неба.

Бежать.

Мирон рванулся через школьный двор, заросший бурьяном в человеческий рост. Сухие стебли хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Земля под ногами была неровной, испещрённой ямами и корнями. Он спотыкался, падал, поднимался, бежал снова.

Позади топотали шаги. Грач спускался по лестнице — быстро, даже с двумя ранеными на руках. А может, бросил их. В мире, где всё умирало, раненые были обузой.

Школьный забор — каменный, по счастью — возник из темноты внезапно. Мирон с разбегу прыгнул, вцепился в край, подтянулся. Рёбра отозвались дикой болью. Он перевалился через гребень, рухнул на ту сторону.

Улица. Пустая, мёртвая, заваленная обломками рухнувших зданий. Когда-то здесь был спальный район — пятиэтажки, магазины, детские площадки. Теперь — руины. Бетон устоял без арматуры, но ненадолго. Дома покосились, осели, некоторые превратились в груды щебня.

Мирон побежал по улице — прочь от школы, прочь от охотников, прочь от всего.

Луна выглянула из-за облаков, залив мир серебряным светом. Огромная, белая, равнодушная. Её не волновали ни охотники, ни мальчишки с чудесными ножами, ни умирающая цивилизация. Луна смотрела вниз уже миллиарды лет и будет смотреть ещё миллиарды — если только Распад Решётки не доберётся и до неё.

«Математика вселенной, — подумал Мирон, петляя между обломками. — Всё сводится к числам. Скорость распада. Время до конца. Вероятность выживания. Ноль целых ноль десятых».

Он выскочил на окраину, где дома уступали место полям. Поле простиралось до горизонта — бывшее колхозное, ныне заросшее дикой травой. За полем темнел лес. Сосны. Убежище.

Мирон бежал.

Трава доходила до пояса, путалась в ногах. Раненое бедро горело огнём, кровь сочилась в ботинок, хлюпала при каждом шаге. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле.

Он не оглядывался. Оглянуться — значит потерять секунду. Секунда — это три метра. Три метра могут стоить жизни.

Лес приближался. Тёмная стена сосен, пахнущая смолой и прелью. Безопасность. Не абсолютная, но хоть какая-то.

Мирон достиг опушки, нырнул под сень деревьев.

И наконец позволил себе остановиться.

Он рухнул на колени, упёрся ладонями в землю, покрытую хвойным опадом. Дышал, как загнанный зверь. Рвано, хрипло, со свистом. Во рту стоял привкус крови и желчи.

Минута. Две. Три.

Погони не было слышно.

Мирон медленно сел, прислонился спиной к стволу сосны. Кора впилась в лопатки сквозь куртку, но это была приятная боль. Живая. Он посмотрел на свою правую руку. Нож всё ещё был зажат в пальцах — клинок тускло светился, отбрасывая на траву голубоватые блики.

Кровь на лезвии.

Чужая кровь.

Мирон должен был бы почувствовать… что-то. Вину, страх, отвращение. Он только что ранил двух человек. Возможно, искалечил на всю жизнь. Сявый мог истечь кровью, если рана слишком глубока. Веник никогда не будет нормально ходить.

Но Мирон не чувствовал ничего.

Только усталость. Глубокую, всепоглощающую усталость, которая накапливалась годами и теперь навалилась всей тяжестью.

«Они хотели отнять нож. Я не позволил. Это не выбор — это выживание».

Он вытер клинок о траву, медленными, тщательными движениями. Следил, как голубое сияние отражается в капельках росы. Красиво. Жутко.

Рюкзак.

Мирон вздрогнул. Судорожно ощупал себя — спину, живот, бока.

Рюкзак был на месте.

Он сам не помнил, как успел подхватить его перед прыжком. Инстинкт. Тело запомнило то, что разум не успел осознать.

Мирон расстегнул рюкзак дрожащими пальцами. Проверил содержимое: глиняный термос — цел. Бутерброд, завёрнутый в тряпку — помялся, но съедобен. Карта — на месте. Запасная рубаха, огниво, верёвка. Всё, что нужно для выживания в мире без металла.

Он достал термос, отвинтил крышку.

Запах шиповника ударил в ноздри — терпкий, тёплый, домашний. Мирон поднёс горлышко к губам, отхлебнул. Чай остыл, но всё ещё согревал изнутри.

Когда-то давно — целую жизнь назад, до Распада, до приюта, до всего — мама заваривала такой чай. Зимними вечерами, когда за окном кружил снег, а в квартире пахло пирогами и свежевыстиранным бельём. Мирон сидел на кухне, болтал ногами, которые ещё не доставали до пола, и пил чай из большой кружки с нарисованным зайцем.

«Шиповник полезен, — говорила мама, улыбаясь. — Витамины. Ты вырастешь сильным и здоровым».

Он вырос.

Не сильным. Не здоровым. Просто — живым. Пока что.

Мирон закрыл термос, убрал в рюкзак. Достал бутерброд — хлеб, испечённый из желудёвой муки, тонкий слой топлёного жира. Невкусно. Питательно. Он жевал механически, не чувствуя вкуса, глядя в темноту между соснами.

Ночной лес жил своей жизнью. Стрекотали сверчки, где-то ухала сова. Ветер шелестел в кронах, роняя хвоинки. Пахло грибами, сырой землёй, чем-то сладковато-гнилым — наверное, где-то рядом валялась туша мёртвого животного.

Покой.

Ложный, хрупкий, временный — но покой.

Мирон доел бутерброд, вытер руки о штаны. Осмотрел рану на бедре: длинный порез, но неглубокий. Кровь уже подсыхала, образуя тёмную корку. Ничего смертельного. Завтра будет болеть, через неделю заживёт.

Если он доживёт до завтра.

Он достал карту — грубую, нарисованную от руки на куске мятой бумаги. Контуры рек, леса, дороги. Крестики — опасные зоны. Кружки — относительно безопасные анклавы. Пунктир — его маршрут.

Мирон провёл пальцем по линии.

От заброшенной школы — сюда, в Сосновый Пояс. Дальше — на юго-восток, к руинам старой усадьбы, где, по слухам, прятались Хранители Знания. Люди, которые сохраняли науку. Люди, которые, возможно, знали, что делать с ножом.

«Если они вообще существуют».

Мирон не был уверен. Хранители Знания могли оказаться такой же легендой, как сам нож — историей, которую рассказывают у костров, чтобы скрасить бесконечные тёмные ночи. Но выбора у него не было. Идти вперёд или умереть.

Он сложил карту, убрал в рюкзак.

Где-то далеко, на границе слышимости, раздался крик. Человеческий? Звериный? Мирон не мог разобрать. Звук повис в воздухе и растаял, поглощённый лесной тишиной.

Он замер, прислушиваясь.

Ничего. Только шелест ветра, треск веток, шорох мелких животных в подлеске.

Мирон расслабился — насколько это было возможно. Откинул голову, прислонившись затылком к коре сосны. Посмотрел вверх.

Небо между кронами было усеяно звёздами.

Тысячи, миллионы, бесконечность. Холодные огоньки на чёрном бархате, равнодушные и вечные. Где-то там, среди этих огней, зародилась волна Распада. Где-то там, в созвездии Лебедя — так говорили — произошёл сбой, перевернувший законы физики. Квантовая аномалия, распространяющаяся быстрее света, пожирающая саму структуру материи.

«Вселенная умирает, — подумал Мирон. — И мы умираем вместе с ней. Медленно. По кусочку. Сначала металлы. Потом — всё остальное».

Учёные — те немногие, что остались — давали человечеству двадцать-тридцать лет. Может, меньше. Когда волна доберётся до углерода, органическая жизнь прекратит существование. Атомы перестанут держаться вместе. Тела распадутся на составляющие, смешаются с пылью, с камнем, со всем остальным мусором умирающего космоса.

Красивая картина. Поэтичная.

Мирон закрыл глаза.

Нож пульсировал в рюкзаке — слабо, едва ощутимо. Или ему казалось? Иногда он чувствовал эту пульсацию, иногда — нет. Иногда ему снились сны о другой вселенной: пустые миры под мёртвыми солнцами, пространства, свёрнутые в спирали, время, текущее вспять. Он просыпался в поту, с криком, застрявшим в горле, и долго не мог понять, где находится.

Нож что-то делал с ним.

Менял. Перестраивал. Подключал к чему-то огромному, непостижимому, страшному.

«Ты не инструмент, — однажды подумал Мирон, глядя на клинок. — Ты — послание. Но от кого? Кому? О чём?»

Ответа не было.

Мирон вздохнул, открыл глаза.

Он не мог сидеть здесь вечно. Грач не отступит — не после того, как увидел настоящий металл. Охотник будет идти по следу, искать, выслеживать. А за ним — другие. Слухи разнесутся. Все захотят получить нож: анклавы, кочевники, Культ Создателя. Все увидят в нём спасение или угрозу, сокровище или проклятие.

Надо двигаться. Сейчас, пока темно, пока можно затеряться в лесу.

Мирон поднялся на ноги.

Бедро протестующе заныло, но терпимо. Он закинул рюкзак на плечи, поправил лямки. Посмотрел в сторону, откуда пришёл — там, за деревьями, за полем, за руинами спального района, оставалась школа. Оставались раненые охотники. Оставалось прошлое.

Мирон повернулся и зашагал вглубь леса.