Последний лепесток Иводзимы

Здесь никогда не бывает тихо. Даже когда молчат орудия, остров стонет. Он дышит под нами, ворочается, источая тошный запах тухлых яиц и гари. Это сера. Она пропитала мою форму, мои волосы, въелась в кожу так глубоко, что я перестал чувствовать запах собственного пота.

Я провел ладонью по прикладу своей винтовки «Арисака». Дерево было теплым и влажным, как и всё в этой проклятой норе.

— Такеши, не спи, — хриплый голос сержанта Ито вывел меня из оцепенения. — Американцы не будут ждать, пока ты досмотришь свои сны о цветущей сакуре.

Сержант сидел напротив, в неверном свете масляной лампы, и точил штык. Шшших-шшших. Ритмичный, успокаивающий звук смерти. Ито был старым воякой, прошедшим Китай. У него не было сомнений, только приказы. А у меня была только усталость и странное, звенящее чувство в груди — предчувствие конца.

Мы находились на глубине десяти метров под землей, в чреве горы Сурибати. Генерал Курибаяси превратил этот кусок вулканической скалы в крепость. «Никаких банзай-атак, — сказал он. — Каждый из вас должен убить десятерых, прежде чем умереть самому».

Десятерых.

Я посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы, привыкшие держать кисть для каллиграфии, а не саперную лопату. Смогу ли я забрать десять жизней? Я, который в детстве плакал, когда отец топил слепых котят?

— Воды осталось на два глотка, — прошептал юный Кенджи, сидевший слева от меня. Ему было всего восемнадцать. Его глаза в полумраке блестели лихорадочным блеском.

— Терпи, — буркнул я, отвинчивая затвор винтовки. — Пей свою слюну. Если начнешь ныть, сержант Ито даст тебе попить собственной крови.

Это была грубая шутка, но здесь, в подземельях, юмор давно умер, уступив место цинизму. Мы чистили оружие по пять раз на дню. Это был ритуал. Это была молитва. Моя «Тип 99» была моим единственным другом, который не предаст. Хризантема на ствольной коробке — символ Императора — была единственным чистым пятном в этом грязном аду.

Внезапно земля дрогнула.

Сначала это было похоже на вибрацию от проходящего поезда, к которой я привык в Киото. Но потом гул перерос в рев. С потолка посыпалась черная вулканическая пыль, забивая нос и рот. Лампа мигнула и погасла.

— Началось! — крикнул кто-то в темноте.

Это были не самолеты. Это было страшнее. Корабельная артиллерия. Линкоры США подошли к острову.

— К орудиям! Живо! — голос лейтенанта перекрыл грохот.

Мы похватали винтовки и каски, спотыкаясь в темноте, побежали по узкому туннелю вверх, к амбразурам. Жара усиливалась с каждым метром. Воздух стал плотным, горячим.

Когда я добрался до бойницы и выглянул наружу, у меня перехватило дыхание. Океан исчез. Вместо синей воды я увидел сталь. Сотни, тысячи кораблей заполнили горизонт. Они стояли так плотно, что казалось, можно пройти по их палубам от Иводзимы до самой Америки.

Небо раскололось. Огненные вспышки на бортах линкоров — и через секунду остров содрогнулся от удара такой силы, что меня отшвырнуло от стены.

Ад пришел за нами. И он говорил на английском языке.

Три дня.

Три дня остров пережевывали стальные челюсти.

Мы сидели в темноте, обхватив колени руками, пока мир наверху превращался в пыль. С потолка сыпались камни. Уши заложило так, что я перестал слышать даже собственный крик. Кенджи, тот самый мальчишка, молился, раскачиваясь из стороны в сторону, но я не слышал его слов — только видел, как шевелятся его побелевшие губы. Казалось, что гора Сурибати — это гнилой зуб, который американцы пытаются вырвать без наркоза.

А потом всё стихло.

Тишина была страшнее грохота. Она давила на перепонки, звенела в голове.

— К бойницам! — прошипел сержант Ито. Его лицо было серым от пыли, глаза воспалены. — Они идут.

Я подполз к амбразуре. Мои руки дрожали, и я сжал цевье винтовки так, что побелели костяшки пальцев. «Спокойно, Такеши. Представь, что это кисть. Представь, что ты выводишь иероглиф "Вечность"».

Океан выплюнул их.

Сотни гусеничных машин — «амтраков», похожих на неуклюжих жуков, ползли к черному берегу. За ними шли катера. Вода вскипела от пены.

Я прижался щекой к прикладу. Дерево скользило от пота. В перекрестье прицела я увидел первого врага. Он выпрыгнул из машины в воду, держа винтовку над головой. Рослый, в пятнистой форме, каска обтянута сеткой. Он был так близко, что я мог бы рассмотреть цвет его глаз, если бы не дым.

— Огонь не открывать! — приказ передавали шепотом по цепочке. — Ждать! Пусть они увязнут.

Это была пытка. Мы смотрели, как враги заполняют пляж. Их становилось всё больше. Тысячи. Они увязали в мягком вулканическом песке по щиколотку, по колено. Они падали, вставали, матерились — я видел, как открываются их рты. Они были живыми людьми. У них были матери. У них, наверное, были письма в карманах, как и у меня.

— Ждать... — шептал Ито, глядя в щель дота.

Черный песок Иводзимы засасывал их. Они сгрудились в кучу, легкая мишень, живое мясо на черной тарелке.

Внезапно воздух разорвал свист. Наш минометный расчет на вершине открыл огонь.

— Огонь! — заорал Ито, и его крик потонул в треске пулеметов.

Мой палец сам нажал на спуск. Я не хотел этого, но тело, надрессированное годами муштры, сработало быстрее разума.

Приклад больно ударил в плечо. Бах!

Я увидел, как тот самый солдат — рослый, в пятнистой форме — дернулся. Его словно ударил невидимый молот. Он упал лицом в черный песок, выронив винтовку.

Я передернул затвор. Гильза со звоном отскочила от каменной стены. Дымок из казенника ударил в нос — резкий, кислый запах сгоревшего пороха.

Мой желудок скрутило. Желчь подступила к горлу. Я только что убил человека. Я перечеркнул чью-то жизнь, как кляксу на бумаге.

— Стреляй, Такеши! Стреляй, идиот! — Ито ударил меня кулаком по каске.

Я снова прижался к прицелу. Глаза застилали слезы от едкого дыма. Или не только от дыма.

Очередной американец бежал, пригнувшись, к воронке. Я выдохнул. Мушка замерла на его груди.

Бах!

Он упал.

Второй. Осталось восемь.

Вокруг творился хаос. Американцы падали десятками, но их было слишком много. Они лезли вперед, переступая через тела товарищей. Огнеметный танк выполз на пляж, и длинная струя жидкого огня лизнула соседний дот. Оттуда выбежал человек-факел, крича что-то страшное, нечеловеческое, пока не упал и не затих, превратившись в черный обугленный ком.

Я почувствовал, как меня трясет. Но руки продолжали делать свое дело: затвор назад, патрон в патронник, затвор вперед. Выстрел.

Мы превратили пляж в бойню. Но я знал — это только начало. Они не уйдут. Они принесли смерть с собой, и теперь мы будем пить её из одной чаши.

Мы потеряли счет дням. В подземельях время не течет — оно капает, как конденсат со стен. Медленно, сводя с ума.

Мы отступили глубже в чрево Сурибати. Американцы заняли пляж и аэродром. Теперь они методично, метр за метром, выжигали нас. Они не лезли в норы — они были умнее. Они просто заливали в вентиляционные шахты бензин или загоняли бульдозеры, заваливая выходы камнями, хороня нас заживо.

Жажда стала невыносимой.

Мой язык распух и прилип к нёбу. Он казался чужим куском войлока во рту. Фляга была пуста уже двое суток. Я видел, как Кенджи лижет влажный камень стены, скуля, как побитый щенок.

— Прекрати, — голос сержанта Ито прозвучал глухо, словно из бочки.

Мы сидели в узком боковом туннеле. Свет керосинки выхватывал из темноты изможденные лица. Сержант выглядел как демон из театра кабуки: лицо в саже, глаза красные, зубы оскалены.

— Я хочу пить, сержант... — прохрипел Кенджи. — Только глоток. Я слышу, как вода течет где-то там...

— Это кровь шумит у тебя в ушах, дурак, — Ито достал свою флягу. Она булькнула.

Мы все замерли. Звук воды был громче взрыва. Кенджи потянулся дрожащей рукой, но Ито ударил его по пальцам рукоятью меча.

— Это не для питья, — отрезал он. — Это для пулемета. Если ствол перегреется, мы все сдохнем. Выбирай, рядовой: умереть от жажды или от американского огнемета?

Кенджи заплакал. Без слез — организму нечем было плакать. Сухие рыдания сотрясали его тощее тело.

Ито посмотрел на него, и на мгновение маска демона треснула. Он отвинтил крышку фляги, набрал в рот немного воды и... плюнул в лицо Кенджи.

— Умойся, — рявкнул он. — Самурай должен встречать смерть чистым. А теперь соберись! Ты позоришь своих предков этим нытьем.

Это была жестокость, граничащая с милосердием. Вода на лице Кенджи привела его в чувства. Он слизнул капли с губ, глаза прояснились.

Внезапно сверху раздался звук. Тум. Тум. Тум.

Глухие, тяжелые удары. Земля над нами дрожала.

— Они наверху, — прошептал я, сжимая винтовку.

— «Шерман», — определил Ито. — Ищет вентиляцию.

Звук прекратился прямо над нашей головой. Послышалось шипение, похожее на звук открываемого гигантского крана. А затем в туннель пополз запах. Сладковатый, тяжелый запах бензина.

— Газы! — заорал Ито. — Назад! Вглубь!

Мы рванули по узкому коридору, спотыкаясь о ящики с патронами.

Сзади раздался хлопок.

Воздух мгновенно раскалился. Я обернулся на бегу и увидел, как огненная река, ревущая, живая, врывается в туннель, пожирая темноту. Огонь лизал стены, догоняя нас.

Это был не просто жар. Это было дыхание дракона. Кислород выгорел мгновенно, легкие обожгло.

Кенджи, бежавший замыкающим, споткнулся.

— Такеши-сан! — крикнул он.

Я остановился. Это была секунда, растянутая в вечность. Огонь был уже близко. Я видел ужас в глазах мальчишки. Если я вернусь, мы сгорим оба.

Рука Ито схватила меня за воротник и дернула вперед с нечеловеческой силой.

— Беги! — прорычал он. — Ему конец!

Мы нырнули за поворот и захлопнули тяжелую стальную дверь переборки.

С той стороны в металл ударило что-то мягкое. А потом раздался крик. Он длился всего пару секунд, но в нем было столько боли, сколько не вынести ни одному живому существу. Потом крик перешел в бульканье и стих.

Мы стояли в темноте, прижавшись спинами к раскаленной двери.

В тишине было слышно только наше сиплое дыхание.

— Минус один, — ровно сказал Ито. — У него не было шансов убить десятерых. Значит, Такеши, ты заберешь его долг себе. Теперь на тебе — девятнадцать.

Я сполз по стене на пол. Мои пальцы дрожали, пытаясь нащупать в кармане кисточку для каллиграфии — мой талисман. Но я нащупал только холодный металл гранаты.

Я больше не был художником. Огонь выжег во мне всё, кроме ненависти.

Ночь на Иводзиме никогда не была темной. Небо постоянно кровоточило осветительными ракетами. Они висели над островом, как бледные, мертвые солнца, заливая истерзанную землю призрачным зеленым светом. Тени плясали, обманывая зрение. Каждый камень казался каской морпеха, каждый куст — стволом пулемета.

— Мы не люди, — прошептал сержант Ито. Он обмазывал лицо грязью, смешанной с сажей. — Мы — духи этого острова. Они боятся нас, Такеши. Они слышат нас в каждом шорохе.

Нас осталось четверо. Ито, я и двое рядовых из соседнего взвода, имен которых я даже не спросил. Зачем? Мертвецам имена не нужны.

Наша цель — позиция минометов, которая не давала нам поднять головы весь день.

Мы выползли из норы, как крысы.

Воздух снаружи был другим. Здесь пахло не только серой и гниющими телами. Ветер приносил с американских позиций запахи, от которых кружилась голова: жареное мясо, табак и... кофе. Этот запах ударил меня сильнее, чем приклад. Он напомнил о доме, о кафе в Киото, о жизни, которую у меня украли.

Мы ползли по-пластунски, вжимаясь в теплый вулканический пепел. Мои локти были ободраны в кровь, но я не чувствовал боли. Только холодную рукоять штык-ножа в руке. Винтовку я оставил за спиной — в тесном окопе она только мешает.

Впереди показались брустверы из мешков с песком. Американцы спали или тихо переговаривались. Я слышал их смех. Грубый, гортанный смех сытых людей. Это разозлило меня. Эта злость была холодной и острой, как лезвие меча сержанта Ито.

Ито поднял руку. Вперед.

Мы скатились в траншею бесшумно, как тени.

Сержант оказался за спиной часового. Я увидел блеск стали — его син-гунто описал короткую дугу. Звук был похож на удар мясника по туше. Часовой осел, не издав ни звука. Фонтан темной крови брызнул на мешки с песком.

Хаос начался мгновенно.

Кто-то закричал: «Japs! In the hole!» (Япошки! В окопе!).

Я прыгнул в ближайшую стрелковую ячейку. Там сидел морпех. Он был без каски, со светлыми, почти белыми волосами. Он вскинул голову, и наши глаза встретились.

В них не было ненависти. В них был тот же животный ужас, что жил во мне последние дни. Он был моим ровесником. Может, даже моложе.

Он потянулся к пистолету. Я ударил его плечом в грудь, сбивая с ног. Мы покатились по дну окопа, барахтаясь в грязи и пустых банках из-под тушенки.

Он был сильнее. Намного сильнее. Он пах мылом и хорошим табаком. Этот запах «чужого» придал мне сил.

Я схватил его за горло, пытаясь вдавить кадык внутрь. Он хрипел, его пальцы царапали мое лицо, пытаясь выдавить мне глаза. Я видел, как расширены его зрачки. Я видел в них свое отражение — грязное, оскаленное лицо безумца.

Моя рука нащупала на поясе тяжелый булыжник вулканического туфа.

— Прости, — прошептал я по-японски. Или мне это показалось?

Я ударил. Раз. Другой.

Хруст кости был отвратительным. Горячая липкая жижа брызнула мне в рот. Вкус железа. Вкус жизни.

Он обмяк. Его руки разжались.

Я сидел верхом на трупе, тяжело дыша. Вокруг кипел бой. Ито рубил кого-то своим мечом, вопя проклятия. Взрывались гранаты. Но для меня мир сузился до этого окопа.

Из нагрудного кармана убитого американца выпала фотография. Я машинально поднял её. Девушка в легком платье смеялась, стоя на фоне какого-то белого дома с забором.

Меня вырвало. Прямо на него. На его чистую форму, на его светлые волосы.

Я убил не врага. Я убил человека, у которого была девушка, дом и будущее. Я убил себя.

— Такеши! Уходим! — Голос Ито вырвал меня из оцепенения.

Он схвил меня за шиворот, как котенка, и выволок из окопа. Рядом разорвалась граната, осыпав нас землей. Мы бежали обратно в темноту, в спасительные норы, оставляя позади крики раненых и свет прожекторов, которые шарили по пустым дюнам, пытаясь найти призраков.

Нас загнали в тупик. Глубже отступать было некуда — позади только стена из раскаленного базальта. Впереди — темный зев туннеля, откуда тянуло сквозняком и смертью.

Воды не было уже два дня. Я забыл, как звучит мой собственный голос. Я забыл лицо матери. Остался только стук сердца: тук... тук... тук... Медленный, как шаги палача.

Сержант Ито сидел у входа, полируя клинок своего син-гунто куском ветоши. Он был страшен. Половина лица — сплошная корка запекшейся крови, мундир превратился в лохмотья. Но его движения были спокойными, почти торжественными.

— Патроны? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пусто, — прохрипел я. Моя винтовка лежала в углу, бесполезная палка. Я отдал ей последние почести и оставил там.

Ито кивнул. Он встал, поправил пояс и повязал на лоб грязную повязку с красным кругом — хиномару.

— Я иду, Такеши.

— Я с вами, сержант. У меня есть граната.

— Нет.

Он развернулся и посмотрел на меня. В его уцелевшем глазу я впервые не увидел безумия. Там была... печаль?

— Ты художник, Такеши. Художники должны видеть. Кто-то должен запомнить, как умирает самурай, чтобы потом нарисовать это духам предков. Смотри. И не смей закрывать глаза.

Снаружи послышались голоса. Американцы. Они шли осторожно, прощупывая темноту лучами фонарей. Я слышал лязг металла — баллоны огнеметов ударялись о камни.

Ито вздохнул. Глубоко, полной грудью, втягивая в себя спертый воздух подземелья.

— Банзай! — выдохнул он.

Это был не крик. Это был шепот. Но он заполнил собой весь мир.

Сержант бросился в темноту коридора. Меч сверкнул в луче прожектора, как молния.

Я услышал сухой треск выстрелов. Ба-ба-бах! Автоматная очередь. Потом звон стали о камень. Потом тишина. И тяжелый звук падающего тела.

Он не добежал. Никакого кино. Просто смерть. Быстрая и грязная.

Теперь я остался один.

Девять. Я убил девятерых, если считать того парня в окопе. Мне не хватало одной жизни, чтобы выполнить приказ генерала.

Я посмотрел на гранату в своей руке. Кольцо холодило палец.

«Десятая жизнь — твоя, Такеши».

Шаги приближались. Луч света ударил мне в лицо, ослепляя. Я зажмурился.

— Hold fire! — крикнул кто-то грубо. — One left! (Не стрелять! Остался один!)

Я открыл глаза. Передо мной стоял гигант. На его спине висели тяжелые баллоны, в руках — раструб огнемета. Он смотрел на меня через защитную маску, как жук.

Я медленно разжал пальцы. Граната, стукнув, покатилась по полу к его ногам.

Она не взорвалась. Я не выдернул чеку.

Я не хотел умирать, убивая. Я хотел умереть, создавая.

Я опустил руку в лужу крови, которая натекла из моей пробитой ноги. Густая, теплая краска.

Я поднял палец и коснулся черной стены пещеры.

Штрих.

Вертикальная линия. Ствол бамбука.

Штрих.

Изогнутая линия. Лист, склонившийся под ветром.

Американец нажал на спуск.

Я не почувствовал боли. Я увидел свет. Ослепительный, яркий, прекрасный.

Струя жидкого огня вырвалась из сопла. Она летела ко мне, и в этом пламени я увидел форму. Это был не огонь. Это распускался гигантский красный цветок.

Пион.

Символ императора. Символ весны. Символ дома.

Огонь коснулся меня, и я наконец-то согрелся.

«Красиво...» — успел подумать я, прежде чем мир превратился в белый чистый лист.

Эпилог

Годы спустя туристы на Иводзиме находят в пещерах странные вещи. Ржавые каски, фляги, кости.

Но в одной из глубоких штолен горы Сурибати, на закопченной стене, есть пятно. Если присмотреться и посветить фонариком под правильным углом, сквозь нагар и копоть проступает бурый, почти черный рисунок.

Кривой, наспех сделанный мазок.

Кто-то видит в нем иероглиф «Душа». Кто-то — просто след кровавой руки умирающего солдата.

Но я знаю, что это был лепесток. Последний лепесток, упавший на черный песок Иводзимы.