Последний луч солнца на безымянном холме

Тяжело отбросить страшные воспоминания, как старые лохмотья, и начать вновь жить верой в будущее. Когда каждый день похож на последний, странно размышлять о грядущем. Мысли занимала борьба за шанс остаться в живых. Но вот он здесь. Справившись с тем, что приготовила судьба, он молча сидит и не знает, хочет ли возвращаться. Боится, что слишком многое осталось далеко позади.

Тяжёлый паровоз, словно железный зверь, прорезал ночную тьму, изрыгая клубы чёрного дыма. Его могучие колёса мерно стучали по рельсам, отсчитывая вёрсты, приближающие солдат к родному дому. В дощатых вагонах сквозил ветер, иногда задевая отросшие пряди солдатских волос и проходясь по их красным взмокшим лбам. Громкие песни знаменовали их приближение к родным краям. Смех и разговоры сливались в единый гул, заглушая стук колёс. Мужчины, измотанные войной на Востоке, наконец-то возвращались домой. Керосиновая лампа, стоявшая на небольшом деревянном ящике, служила единственным источником света и давала рассевшимся вокруг людям спокойно скоротать длинный вечер. Дешёвая бутылка дрянной водки передавалась из рук в руки, и, хоть одного пузыря на всех было мало, никто не жаловался, предпочитая отдать внимание развернувшемуся диалогу.

— Нусс, Павел Александрович, так и что же вы планируете делать по возвращении? — седой и грузный мужчина говорил больше всех и лишь изредка позволял себе выпустить бутылку из рук.

— А, я? Да мне бы лишь семью увидеть. Как там подросла дочурка моя, — солдат, к которому обращались, немедля примкнул к разговору, — дети ведь так быстро растут, — обычно молчаливый Павел Алексеевич прошёлся пальцами по своим усам, отчасти выдавая волнение.

На деле у всех, сидящих в вагоне было о ком вспомнить или переживать. Молодняк ещё не успел обзавестись ни женой, ни потомством, но их ждали родители. Служивые же старшего возраста часто вспоминали оставленных дома детей и супружниц.

— Вот я, братцы, только приеду и Лизоньку свою просить руки буду, — самым взволнованным скорым возвращением оказался рядовой Сашка, что сейчас, сидя с забинтованной ногой, попытался вскочить во весь рост, но был осажден сильной рукой старшего.

— Хорошее это дело, — седой грузный солдат Василий Степанович крепко ухватился за плечо младшего, лишь бы тот не перенапряг больную конечность, — ну, за счастье молодых, тяпнем!

Василий Степанович отхлебнул и сразу передал чекушку дальше сослуживцам, что уже настойчиво тянули руки. Сам же достал из-за пазухи самокрутку и коробок спичек.

— Колька, айда с нами, негоже так одному сидеть!

Упомянутый не сразу поднял глаза. Это был молодой парень, он действительно сидел один, да и разговоры товарищей слушал в пол уха. Он тут же слегка тряхнул головой, будто прогоняя дрёму. Вьющаяся прядь тёмных волос никуда со лба не делась, продолжая заслонять ему взор.

— Ладно уж, братцы, пейте, а то вам совсем ничего не останется. Много нас… — улыбка говорившего была скорее вымученной и совсем не подходила общей праздничной атмосфере.

На деле солдат было совсем немного. Вспоминать сколько знакомых осталось лежать там, на Востоке, в бескрайних степях, было невыносимо. Всего девять человек сидят в тёмном вагоне и пьют за то, что наконец смогут вернуться к семьям. Мало кто действительно остался цел. Сидевшие сейчас напротив, упившись, забывали о перемотанной голове и о том, как болит сломанная рука, и о том, как ссадят рваные раны. Сейчас это уже не важно. Они живы, всё закончилось. Что Коле остается делать теперь? Вернуться домой к семье чтобы успокоить тревожную мать, наконец увидеть сестру и получить равнодушно-удовлетворенный взгляд отца. Такие мысли совсем не прельщали, а отвлечься было категорически не на что. Сослуживцев не хотелось ни слушать, ни видеть, каждый взгляд на развернувшуюся картину в маленьком, движущемся через всю страну, карикатурном деревянном вагончике порождал всё больше ненужных воспоминаний. Кровь на гимнастерке, сцепленные на винтовке руки, стеклянные глаза. Пришлось встряхнуть головой вновь, прогоняя наваждение.

— Эх, скорее бы уж до дому, — тихо проговорил Фёдор, не отрывая взгляда от мелькающих за окном деревьев. Он тоже был весьма юн и иногда позволял себе высказать недовольство в кругу сослуживцев.

— Сил уж нет эту качку терпеть, да казённые харчи жевать.

Лука, что сидел у него под боком, открыл один глаз и хрипло кашлянул.

— До дому, говоришь? До дому ещё верст тыща, коли не больше. Терпи, служивый. Не сахар чай пьешь, — слова сыскали одобрение у Василия Степановича, и он мерно закивал. Сам иногда любил поучать младших.

— Да я понимаю, дядя Лука, — вздохнул Фёдор, и немного потупившись, отвёл взгляд, — только тоска заела. Мать как там? Жива ли, здорова ли?

Конечно не его одного тревожили подобные мысли, но погружаться в меланхолию солдаты не планировали.

— Жива будет, куда ж денется, — буркнул Захар, закатив свой единственный глаз. Волнительные речи изрядно трепали нервы уставшему мужчине, что до этого помалкивал, но внимательно слушал разговор, — бабы они живучие.

На эту вольную реплику Захар собрал парочку поддакиваний и несдержанных смешков.

Мурат, до этого тоже молча наблюдавший за разговором, подал голос и говор его отличался лёгким акцентом:

— А мои джигиты, аул мой как там? Весна сейчас в горах, нарциссы цветут, воздух вольный! Скучаю…

— Горы, воля… — усмехнулся Лука. — Навоевались вы там на своей воле. Теперь вот в теплушке трясетесь, как и мы все.

В ответ он получил порицательный прищур от Мурата и легкий предупреждающий толчок в бок от Феди.

— А у нас на Дону степь широкая, конь под седлом, вольный ветер! — с огоньком в глазах произнёс Прохор, не заметивший маленького товарищеского разногласия. — Скучаю за батькой с мамкой да за конями резвыми!

— Верно говоришь, братец, — согласился Фёдор, но после немного сбавил пыл, — шашкой (1) махать – то одно, а тут… смерть кругом, не поймешь за что. Зачем нам эта земля ихняя сдалась?

— Государево дело, — рявкнул Лука, — царю-батюшке виднее.

— Виднее-то виднее, да только нам, простым солдатам, от той видности что, — проворчал Фёдор себе под нос, пристыженно отведя взгляд, — сколько народу полегло…

— У нас тоже много джигитов не вернулось. Храбрые были воины, шашки сверкали, как молнии, — вздохнул и погладил свою чёрную бороду Мурат, — а теперь земля сырая над ними.

— Эх, что-то совсем тоскливо стало, братцы, — сказал Прохор, которого не зацепили упаднические настроения. Улыбчивый солдат оглядел всех по очереди, доставая видавшую виды балалайку:

— Затянули вы песни печальные. А ну-ка, развеем грусть-тоску!

В то время как мужики затянули вульгарную задиристую песенку, Николай, так же наблюдавший со стороны, прикрыл глаза, хоть и здраво осознавал, что уснуть ему не удасться.

— Эй, хозяюшка, не спишь, всё под лавкою сидишь? — игриво распевал Василий Степанович, театрально делая акцент на последнем слове.

— Спит хозяюшка давно, дураку ведь всё равно! — резво вторили остальные, посмеиваясь и улюлюкая.

— Что в котомке, брат-солдат, серебра аль злата клад? — седой мужчина успевал покуривать самокрутку между исполнением своей ответственной роли запевалы.

— В той котомке вошь да клок, девок видел на зубок! — продолжали шестеро даже громче, чем раньше, распаляясь до предела.

— Сколько баб ты целовал, каждой сердцем донимал?

— Всех не вспомню, господа, така наша ерунда!

— Что ответит поп-отец, если скажем – бес-мудрец?

— Отпустит грех, и пожурит, да и выпить сам велит!

— Что же девки скажут нам, коль вернемся к ихним снам?

— Пьянь да рвань, да горе мы, пропадите с глаз до тьмы!

— Где служил ты, молодец, что надумал царь-отец?

— Там служил, где смерть гуляет, ну а царь нас презирает!

Коля наизусть знал эту частушку, как и все присутствующие, но не стал подпевать. Он лишь молча наблюдал из своего угла, не пересаживаясь поближе на скамью.

—Эх, землица, мать-земля, скоро ль встретишь ты меня?

— Обнимешь ласково зимой, али примешь в свой покой?

Сознание Коли начало медленно уплывать. Голоса уже не были такими чёткими и раздавались, словно из-под толщи воды.

—Зачем же кровь мы проливали, всякий страх в глаза видали?

—Чтобы брюхо набивать, да и баб в постель таскать!

Звуки всё отдалялись, пока наконец совсем не стихли. В последнее время спал Николай мало, и всё время, проведенное в полудрёме, никак не спасало от накопившейся усталости.

А забористый несдержанный хохот солдат всё так же отдавался от стен теплушки. Он заглушал нехарактерный скрежет дерева. Словно что-то пыталось зацепиться за дощатые стены вагона прямо на ходу, проскальзывая когтями. Странные звуки остались никем не замеченными.

Николай снова оказался в окопе, низком и грязном. Свистящие звуки пролетающих пуль заставляли его вздрагивать и прижиматься к холодной земле. Грохот артиллерии разрывал воздух, заставляя содрогаться всем телом. Он ясно ощущал, как внутри нарастало чувство тоски и сожаления, заполняя его сознание до краёв. В голове без конца крутились вопросы “Нет… за что?” и “Как я снова здесь оказался?”. Эти мысли преследовали его порядком измученное сознание уже больше полугода, но ни разу никто не смог дать парню внятного ответа. Он успел пожалеть о каждом своём решении и каждом шаге, приведшем его в это пекло. Но деваться всё равно было некуда. Колин остекленелый взгляд блуждал по глинистому, вязкому грунту.

Внезапно, что-то заставило его поднять взгляд. Может едва уловимое движение или просто игра света. Он прищурился. В тени ниши вырытой земляной стены сидел силуэт. Отчего-то, казалось, что единственным слабым лучом спокойствия в этом аду был он – безликий товарищ, странным образом оказавшийся совсем рядом. Это была лишь белая фигура, лишенная чётких черт. Николай не мог понять кто это, но необъяснимое чувство близости и родства исходило от этого силуэта, что-то неуловимое в его позе, наклоне головы казалось знакомым. Рядом с ним становилось немного теплее, тревога словно отступала. Он чувствовал поддержку, хотя и не понимал её источника.

Но вот над головой с оглушительным свистом пронеслась очередная пуля. Коля вжал голову в плечи. В этот момент белый силуэт начал меняться. Его очертания искривлялись, становясь все более странными и неправильными. Силуэт расплывался, продолжая терять человеческий облик. Николай с ужасом наблюдал за этой метаморфозой, не понимая, что происходит.

Аморфное нечто продолжало биться в дёрганных движениях и в этих судорогах уже совсем не угадывался безликий товарищ. Совершив ещё один неестественный изгиб, существо стремительным рывком бросилось на Николая. Изо рта силуэта вырвался оглушительный, пронзительный крик полный боли и ярости.

Грохот и крики стали причиной Колиного пробуждения. В глаза сразу брызнула тёмная жидкость, обволакивая металлическим запахом. Он резко вскочил на ноги, но сразу разглядеть место, в котором находился ему не удалось. Завывание ветра перекрывало отчаянные вопли. Точно, это всё ещё сон. Левым рукавом гимнастерки парень вытер глаза, в то время как правой рукой уже схватился за саблю. Это всё ещё была теплушка, в которой он задремал, но теперь половина стены оказалась разнесена в щепки.

То, что творилось в самом вагоне невозможно было описать словами. Взору открылось настоящее кровавое побоище.

Глаза зацепились за предсмертную гримасу младшего товарища. Сашка был от Коли буквально в двух шагах. Его щека была разорвана так, что сквозь виднелись зубы, от серо-зеленой гимнастерки остались только пропитанные красным лоскуты, а нога… ног не было. Нижняя часть тела лежала рядом, заливая алым всё поблизости – кровь ещё вытекала пульсирующей струей. Над телом паренька возвышалось нечто лохматое, уверенно стоящее на двух лапах. Шерсть сбилась колтунами от количества вязкой жидкости. Когда ночной кошмар повернул голову, Николаю почудился запах разложения и мокрой псины. Глаза блеснули в полумгле – это была волчья морда. Пасть с длинными гнилыми клыками и слюной, неконтролируемо стекающей на пол. Солдат так и замер под нечитаемым диким взглядом, но из мимолетного транса его вывел оглушающий звук выстрела. Резко повернув голову, Коля увидел изуродованное лицо Василия Степановича, чьи дрожащие руки сжимали винтовку. Солдатская пуля оказалась в твари, до этого разрывающей Сашку на части. От попадания снаряда животное взвыло. Этот звук не был обычным волчьим воем. Он был сопоставим с оглушающей, пронзающей до костей сиреной. Из-за этого то, что было в зубах существа, забулькало и приземлилось на пол вагона с хлюпающим звуком.

Раненный зверь метнулся к стрелку с невероятной скоростью, готовый своей крупной лапой отшвырнуть неугодную помеху. Коля инстинктивно ринулся наперерез громадному существу, занёс саблю и со всей возможной силой опустил её на волчью шею. Глаза распахнулись от шока – заточенное оружие не смогло снести чудовищу голову. Тяжелый удар немного полоснул плоть, оставив зверя лишь на секунду дезориентированным. Действия Николая привели волка в ещё большую ярость.

В тот момент, когда лохматая туша была готова нанести удар вновь, на помощь пришёл Лука. С разъярённым криком и сталью в глазах мужчина выставил вперёд штык, повалив противника резким движением. Казалось, преимущество на его стороне. Лука отчаянно втыкал оружие в тело волка. Сам штык, как и лицо атакующего, окрасилось тёмной густой кровью. Всё закончилось в один момент, когда лапа с длинными когтями прошла насквозь через живот человека. На выходе она сжимала горсть человеческих кишок.

— Дядя Лука! — слышался крик Фёдора, отчаянный и надрывный. Паренёк, оказывается, тоже сражался с одним из монстров, но отвлёкся увидев, как старшего, с которым они были дружны, лишили жизни таким ужасным образом. Отвлечение в бою – непростительная ошибка. Животное одним движением тут же снесло голову Фёдору.

— Не стой столбом! — громыхнул над Колиным ухом голос Василия Степановича.

Окончательно поняв, что его кошмар перерос в ещё более ужасающую реальность, Коля бросился на зверя, прикончившего Федьку, чья голова с открытыми веками лежала в луже крови, покачиваясь от движений вагона. В это же время запыхавшийся Степаныч яро настроился теснить другого, уже потрёпанного волка. Со спины их прикрывали последние оставшиеся в живых Прохор и Павел. Они уже долго пытались сразить третье чудовище, не давшее Захару и Мурату шанса на выживание.

Наконец удача была на их стороне. Чудища поубавили пыл, перестали скалиться и завывать, переходя в оборону. Громадные размеры и почти непробиваемая шкура давали волкам преимущество в бою против вооружённых солдат. Но теперь численное преимущество, которое было у обитателей вагона в самом начале, казалось, дало плоды. Зверюги выдохлись.

Коля, стискивая зубы, махал оружием. Сдаваться было нельзя. Хоть яростные удары и не наносили противнику значительных повреждений, но смещали его в сторону разрушенной стены. План до боли прост – вытолкнуть ублюдка в звенящую темень.

Сзади послышался скулёж и скрежет когтей по дереву. Николай догадывался, точнее надеялся, что это признак победы Василия Степановича. Отвлечься и взглянуть на происходящее за спиной ему не представлялось возможным, так что оставалось рассчитывать на то, что товарищ свел счёты с одним из хищников.

Коля продолжал усердно парировать замахи огромных когтей и старательно атаковал в ответ, заставляя чудовище медленно отступать к огромной дыре. И вот, когда чёрный зверь стоял у края, Николай почувствовал мощный поток ветра, врезающийся прямо в лицо от большой скорости проносящегося состава. Он понял, что сейчас лучший шанс нанести финальный удар.

Внезапно до ушей долетел неразборчивый возглас, за которым последовал измученный стон, не предвещающий ничего хорошего. Сослуживцы в беде, нужно как можно скорее прикончить эту тварь. Молниеносный колющий удар шашкой пришёлся прямо на грудь животного. Взвыв от боли, зверь отшатнулся назад, прямо к мелькающим густым деревьям у железной дороги и оказался в свободном падении. Коля развернулся, готовый бежать вглубь вагона навстречу звукам борьбы, как вдруг спину пронзила резкая боль. Он с ужасом осознал, что слишком рано списал тварь со счетов. Длинная звериная лапа вцепилась в его плоть и потащила назад, прямо в чёрный непроглядный лес.

(1)Шашка – длинноклинковое рубяще-колющее холодное оружие. Пришла на замену сабле в XIX веке, её использовали в качестве оружия кавалерийские войска, офицеры, полицейские Российской армии. Но в народе всё ещё могло использоваться наименование сабля.