Последний наследник рода Лютоволка

В тот вечер снег шел так густо, будто небо решило разом закрыть все следы, которые я оставил на земле. Мне это подходило. В моей жизни давно не было ничего полезнее хорошего снега, темноты и чужого имени. Здесь, в приграничном поселке у тракта, меня знали как Арса Вельского — молчаливого парня при мастерской старого кожевника. Не слишком сильный, не слишком разговорчивый, не слишком заметный. Из тех, на кого взгляд соскальзывает сам собой. Для выживания это почти дар. Для человека с моей кровью — единственный способ дотянуть до нужного дня. День, правда, все не наступал. Я закрыл ставни, подбросил в печь полено и прислушался. Ветер тянул по двору сухой ледяной песок. За стеной ворчал во сне хозяин. В углу сопел его внук. Все было привычно, как и должно быть в доме, где ты прожил больше двух лет и так и не позволил себе назвать его домом. На столе лежал нож для выделки кожи. Туповатый, кривой, с потемневшей рукоятью. Если бы ко мне пришли за деньги, хватило бы и его. Если бы за мной пришли по мою настоящую кровь — не хватило бы ничего из того, что держат на кухонных полках. Я понял, что они рядом, за одно мгновение до того, как залаяла собака на соседнем дворе. Не просто залаяла. Захлебнулась, будто ей разом перерезали горло страхом. Я не вскочил. Не потянулся к оружию. Не сделал ничего, что делают люди, которые хотят жить долго и по-человечески. Я просто выдохнул и посмотрел на темное стекло. В нем отражалось мое лицо — слишком спокойное для человека, которого вот-вот найдут.

— Ну конечно, — тихо сказал я в пустоту. — Рано или поздно.

Первый удар пришелся не в дверь, а в защитный контур двора. Снаружи треснуло так, будто лопнула льдина на реке. Старый кожевник не знал, что по моей просьбе вдоль частокола были вбиты три железных гвоздя с рунами гашения. Он думал, я просто помогал чинить забор. Я же покупал себе лишние несколько вдохов. Второй удар был умнее. Не в лоб, а в узел. По точке. Контур вздрогнул и умер. Я поднялся. Хозяин за стеной проснулся с хриплым матом. Внук пискнул. Я шагнул к двери и распахнул ее прежде, чем старик успел выйти в сени.

— Сидите внутри, — сказал я спокойно.

— Арс, ты…

— Внутри.

Он увидел мое лицо и осекся. Хороший человек. Не глупый. За это и дожил до старости на границе. Я вышел во двор. Снег хлестнул в лицо. Фонарь у ворот уже не горел. Зато за частоколом двигались тени — не торопясь, без суеты, как ходят люди, привыкшие убивать тех, кто слабее них по положению и по праву. Таких я ненавидел особенно сильно.

— Долго же вы, — сказал я, не повышая голоса.

В ответ послышался смешок.

— А ты вырос, — донеслось из темноты. — Я помню тебя меньше. Бледный щенок в окровавленной рубахе. Думал, ты сдох в ту же ночь.

Голос я не узнал. Но такие люди редко приходят лично, если не уверены, что добыча уже никуда не денется. Ворота распахнулись сами, без скрипа. Хорошая работа. Тихая. Дорогая. Во двор вошли трое. Двое — обычные бойцы сопровождения. Шаг легкий, плечи расправлены, руки близко к оружию, на пальцах кольца-накопители. Не бедные наемники. Третий стоял чуть позади и смотрел прямо на меня. Высокий, в темном пальто до колен, без меха, без показной роскоши. На виске тонкий шрам, глаза спокойные, как у чиновника, который пришел подписывать бумагу, а не отрезать человеку будущее. Хуже всего всегда именно такие.

— Назови имя, — сказал он.

— А если нет?

— Тогда ты просто умрешь как безродный.

Я усмехнулся.

— Значит, вы все-таки не уверены.

Секунду он молчал. Потом чуть склонил голову, рассматривая меня внимательнее.

— Уверенность — плохая привычка. Особенно когда речь о мертвом роде. Мне нужно подтверждение.

Я перевел взгляд на его правую руку. Перчатка тонкая, но на запястье под тканью угадывался контур браслета с гравировкой. Не военный. Не дворянин первой линии. Служба. Исполнитель. Кто-то, кого посылают туда, где нужно сделать грязную работу и не оставить имени.

— Подтверждение чего? — спросил я.

— Что ты действительно тот, кого мы ищем.

— А если нет?

— Тогда ты умрешь зря.

— Странно. Я всегда считал, что зря умирают именно ваши.

Левый из бойцов шагнул вперед быстрее, чем должен был. Молодой. Горячий. Захотел показать себя. Его ладонь вспыхнула оранжевым — огненная жила, примитивная, но мощная. Он ударил не в меня, а в землю перед ногами, вздымая снег и ледяную крошку, чтобы ослепить. Я уже сместился в сторону. Тело сделало это раньше мысли. Это тоже было частью моей крови — не сила, еще нет, просто старая привычка рода видеть бой чуть быстрее, чем его понимают обычные люди. Я оказался у него сбоку, схватил за запястье и толкнул вниз. Его же огонь плеснул в наст. Пар рванул в лицо. Второй удар я вложил в горло — не до смерти, но так, чтобы он больше не лез вперед без команды. Парень захрипел и рухнул на колени. Второй не стал ждать. Молодец. Этот был опытнее. Из его руки выстрелила тонкая темная нить — не металл, не тень, а спрессованный импульс, чем-то похожий на хлыст из уплотненной ауры. Я ушел назад, но кончик все-таки задел плечо. Куртку располосовало, кожу обожгло холодом. Неприятная техника. Значит, он из тех, кто умеет бить не только по телу. Я впервые за вечер почувствовал раздражение. Не страх. Не ярость. Именно раздражение. Они пришли в дом, где спал ребенок.

— Вы зря выбрали этот двор, — сказал я.

Высокий в пальто чуть прищурился.

— Так это все-таки ты.

— Поздравляю. Догадались.

Он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Тогда без лишнего. Возьмите его живым. Если получится.

Вот это прозвучало честно. Я любил честность даже во врагах. Она экономит время. Второй боец рванул ко мне справа, одновременно выбрасывая вперед тот самый темный хлыст. Я не стал уходить назад. Наоборот — шагнул навстречу. Рискованный ход против тех, кто привык держать дистанцию. Его техника не успела лечь в полную силу. Я вошел слишком близко, врезал локтем в ребра и услышал короткий, злой выдох. Слева уже поднимался первый, тот самый горячий, с сорванным дыханием и мокрым от снега лицом. Упрямый. Такие опасны не умом, а готовностью сдохнуть по приказу. Он вбил кулак мне в бок, и на этот раз я не успел полностью убрать корпус. Боль вспыхнула жестко, чисто, без лишних украшений. Я ответил головой в переносицу. Хрустнуло. Парень рухнул обратно в снег. Второй отшатнулся, собирая на ладони новую технику. Высокий в пальто до сих пор не двигался. Он наблюдал. Считал. Ждал, когда мне придется показать больше, чем я хочу. Умный. Самый опасный здесь был не тот, кто бил. Самый опасный здесь был тот, кто понимал, зачем пришел.

— Ты слишком хорош для случайного беглеца, — сказал он спокойно. — Кто учил тебя после той ночи?

— Те, кого вы не добили, — ответил я.

Это было ложью. Почти. Но хорошая ложь всегда стоит рядом с правдой. Его взгляд изменился едва заметно. Я попал куда нужно. Значит, он действительно не знал всего. Значит, пришел не как человек, участвовавший в той резне, а как инструмент чужой воли. Это давало шанс. Небольшой, но достаточный. Второй боец уже заканчивал плетение. Воздух перед ним дрожал, темнел, собирался в плотную дугу. Если он ударит этой штукой по дому, старик и мальчишка не переживут. И вот тогда что-то во мне сдвинулось. Не красиво. Не торжественно. Без грома, без света, без всякой сказочной ерунды. Просто внутри словно щелкнул старый замок, который слишком долго держали запертым. Мир стал чуть медленнее. Снег — отчетливее. Чужой страх — ближе. Я услышал, как бешено колотится сердце того, кто собирался ударить по дому. Почувствовал вкус его адреналина так ясно, будто он уже был у меня на языке. Плохо. Очень плохо. Кровь просыпалась. Не полностью. Но уже достаточно, чтобы я понял: назад ее сейчас не загнать.

— Не смей, — сказал я тихо.

Он ударил. Я рванул вперед в тот же миг. Снег взорвался под ногами. Бок отозвался болью, плечо горело от рассеченной кожи, но тело уже работало на другом топливе. На старом. На родовом. На том, из-за чего Лютоволков не любили даже союзники. Я оказался рядом раньше, чем он успел понять собственную ошибку. Схватил его за горло, сбил технику в сторону, и темная дуга ушла в сарай, разрезав стену как мокрую ткань. Я ударил еще раз — в солнечное сплетение, коротко, жестко. Он сложился. И вот тогда высокий наконец сдвинулся с места. Не шагнул. Потек вперед. Слишком быстро для обычного бойца. Его ладонь легла на воздух, и тот будто треснул под пальцами. Я ушел вбок, но он все равно достал меня — не касанием, а волной давления. Меня швырнуло в сугроб у крыльца. В глазах на миг потемнело. Сильный. Намного сильнее двух своих псов. Конечно. Иначе его бы сюда не прислали.

— Вот теперь я вижу, — сказал он, подходя ближе. — Кровь Лютоволка. Пусть и жалкие остатки.

Я поднялся на одно колено, сплюнул кровь в снег и посмотрел на него снизу вверх.

— А ты слишком много говоришь для человека, который еще жив только потому, что я берег дом за спиной.

Он остановился.

— Даже сейчас думаешь не о себе.

— Даже сейчас думаю, кого убить первым.

На этот раз он улыбнулся. Слабо. Почти вежливо.

— Да. Теперь я верю.

Он поднял руку, и на внутренней стороне запястья вспыхнул знак — тонкая серебряная печать в форме разорванного круга. Я никогда не видел ее раньше, но тело узнало быстрее разума. По позвоночнику прошел холод. Не страх. Память. Что-то связанное с ночью, огнем, криками и запахом крови на камне. Я не успел ухватить мысль. Он ударил. Я бросился навстречу. И в ту секунду, когда между нами осталось меньше шага, внутри меня рвануло по-настоящему. Не магия в привычном смысле. Не техника. Не освоенный прием. Это было как если бы за моими ребрами раскрыл глаза зверь, который слишком долго ждал, когда его снова выпустят в мир. Воздух завыл. Снег вокруг нас дернулся кольцом. На краткий миг за моей тенью проступил другой силуэт — огромный, хищный, невозможный. Волчья морда из сизого света, голодные провалы глаз, оскал, от которого даже раненый наемник на снегу захлебнулся ужасом. Высокий в пальто впервые сбился. Всего на долю секунды. Но мне хватило. Я врезался в него плечом, сбивая плетение, и ударил ножом, который успел подхватить у порога. Не в сердце. Ниже. В бок. Туда, где человек еще может драться, но уже понимает, что не все решил за других. Он зашипел и отступил. Я сам едва удержался на ногах. Зверь за ребрами рвался наружу, и самое страшное было не в силе. Самое страшное было в том, как легко мне сейчас стало хотеть крови.

— Отходим! — резко бросил он своим.

Один не поднялся. Второй, шатаясь, все-таки встал на ноги. Высокий прижал ладонь к ране и отступил к воротам, не сводя с меня взгляда.

— Поздно, — сказал он тихо. — Теперь о тебе узнают все, кому нужно.

— Тогда передай им, — ответил я, сдерживая чужой вой у себя в груди, — что мертвые иногда возвращаются злее живых.

Он смотрел еще секунду, будто хотел запомнить меня целиком — лицо, кровь у рта, снег на плечах, тень зверя за спиной. Потом развернулся и ушел в метель. Второй потащился за ним. Я не бросился следом. Не потому, что не хотел. Потому что еще шаг — и я бы уже не остановился. А за моей спиной был дом. Когда ворота снова остались открытыми и пустыми, я долго стоял посреди двора, тяжело дыша в белую тьму. Снег падал мне на лицо и таял на горячей коже. Рука дрожала. Не от боли. От того, что я слишком ясно чувствовал: этой ночью умерла последняя жизнь, в которой я еще мог быть никем. За спиной скрипнула дверь.

— Арс?.. — хрипло позвал старик.

Я медленно обернулся. Наверное, в тот момент я выглядел так, что любой нормальный человек захлопнул бы дверь и начал молиться. Но он не захлопнул. Просто смотрел. Слишком долго. Слишком внимательно.

— Собирай мальца, — сказал я. — Вам нельзя здесь оставаться.

— Кто ты такой?

Я посмотрел на снег, в котором темнела чужая кровь. Потом на распахнутые ворота. Потом на свои руки.

— Человек, которого слишком рано перестали искать, — ответил я. — И слишком поздно нашли.

Этой ночью мне пришлось сжечь мастерскую, сарай и половину двора. Не потому, что я хотел замести следы. Потому что на стене сарая после удара темной техники осталась метка, которую нельзя было оставлять живым людям. Старик не задавал лишних вопросов. Только один раз, когда мы вывели лошадь и мальчишка, заспанный и перепуганный, вцепился ему в рукав, он тихо спросил:

— За тобой придут еще?

— Да.

— И что ты теперь будешь делать?

Я посмотрел на дорогу, уходившую в метель, и впервые за много лет не стал врать ни ему, ни себе.

— Верну свое имя, — сказал я. — А потом заставлю их пожалеть, что они не добили меня тогда.

Снег падал все так же густо. Но теперь он уже не прятал следы. Теперь он стелил мне дорогу обратно. К роду, который похоронили. К имени, которое вычеркнули. К людям, которые слишком долго жили спокойно, пока считали меня мертвым. В ту ночь Арс Вельский остался в сгоревшем дворе у тракта. А я впервые за долгое время снова вспомнил, кто я такой. Арсений Вельс Лютоволк. Последний наследник рода, который еще не закончил свою историю.