Последний писк моей души

Глава 1. Край

Дождь барабанил по карнизу с монотонностью метронома, отсчитывающего последние минуты чьей-то жизни. Артём стоял у открытого окна на четырнадцатом этаже, и капли, залетавшие внутрь, мешались на его лице со слезами, которых он уже не замечал.

Тридцать два года. Ни много ни мало — целая жизнь, которая почему-то казалась пустой формальностью. Как анкета, заполненная чужой рукой.

Внизу город жил своей обычной вечерней жизнью: горели фонари, сновали машины, люди спешили домой — туда, где их кто-то ждал. Артёма не ждал никто. Родители умерли три года назад с разницей в полгода, будто не могли друг без друга даже там, за чертой. Брат давно перебрался в Канаду и звонил раз в год — на день рождения, если вспоминал.

Работа? Он писал код для банковских приложений. Восемь лет одного и того же: строчки символов, которые складывались в программы, позволявшие другим людям переводить деньги другим людям. Великий смысл существования.

Артём усмехнулся. На кухонном столе лежала записка — три предложения, которые он переписывал четыре раза, пытаясь найти правильные слова. В итоге получилось банально: «Простите все. Я устал. Не ищите виноватых».

Хотя кто будет искать?

Телефон на диване зазвонил. Артём не шевельнулся. Звонок повторился. Потом ещё раз. И ещё.

— Да отстаньте вы, — прошептал он, но звук продолжал сверлить тишину квартиры.

Что-то заставило его оглянуться на экран. «Вера» — высветилось там.

Вера. Единственный человек, который ещё иногда появлялся в его жизни. Они познакомились в университете пятнадцать лет назад и как-то умудрились не потерять друг друга, хотя виделись от силы раз в два месяца. Она работала детским психологом, была замужем — разведена, снова почти замужем — снова свободна. Обычная жизнь обычного человека.

Телефон замолчал. Потом пришло сообщение:

«Тёма, возьми трубку. Я знаю, что ты дома. Мне важно».

Он не ответил.

Ещё сообщение:

«Я еду к тебе».

Артём закрыл глаза. Ему не хотелось видеть никого. Особенно её — с этими вечными участливыми взглядами и попытками «вытащить его из раковины». Он не был в раковине. Он просто понял, что за тридцать два года так и не нашёл ответа на единственный важный вопрос.

Что такое любовь?

Нет, он знал определения. Химические реакции в мозгу, эволюционный механизм для продолжения рода, социальный конструкт. Он даже влюблялся — кажется, дважды. Один раз в однокурсницу, которая бросила его через три месяца со словами «ты какой-то неживой». Второй раз — в коллегу, которая оказалась замужем и использовала его как жилетку для слёз о несчастливом браке.

Но настоящей любви — той, о которой пишут в книгах и снимают фильмы — он так и не встретил. И постепенно пришёл к выводу, что её не существует. Что это красивый миф, придуманный, чтобы люди не сходили с ума от одиночества.

А если любви нет — зачем всё остальное?

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Потом ещё один, настойчивый, долгий.

— Артём! Открой! Я знаю, что ты там!

Голос Веры звучал странно. Не участливо, как обычно. Скорее… испуганно?

— Тёма, пожалуйста! Мне нужна помощь!

Он отошёл от окна. Не потому, что передумал — просто рефлекс. Она сказала «помощь», и что-то внутри него, какой-то древний механизм, сработал автоматически.

Дверь открылась, и Вера буквально ввалилась в квартиру. Мокрая насквозь, с размазанной тушью под глазами, она тяжело дышала, будто бежала по лестнице пешком.

— Господи, — выдохнула она, хватаясь за его плечи. — Ты живой. Ты живой.

— Что?..

— Мне приснилось. Такой сон, Тёма, такой сон… Ты стоял у окна. Там, снаружи. И падал. И я не успевала…

Её трясло. Артём механически обнял её, чувствуя, как холодная вода с её плаща просачивается сквозь его футболку.

— Я проснулась и сразу позвонила. Ты не отвечал. Я села в такси и… Господи, у тебя окно открыто!

Она оттолкнула его и бросилась в комнату, захлопнув раму с такой силой, что стёкла жалобно зазвенели.

— Вера, успокойся. Это просто сон.

— Не просто! Не просто, Тёма! Я видела… я видела всё так ясно…

Она повернулась к нему, и в её глазах — серых, с вечной искрой иронии — сейчас стояли слёзы.

— Скажи мне, что ты не собирался. Скажи, что я сумасшедшая и всё это бред.

Артём открыл рот, чтобы солгать. Он был готов. Три предложения — и она успокоится, уйдёт, оставит его наедине с решением.

Но вместо этого он посмотрел на записку на кухонном столе. Вера проследила его взгляд.

Тишина длилась вечность.

— Нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет…

Она подошла к столу, взяла листок. Прочитала. Смяла в кулаке.

— Три предложения, Тёма? Вся твоя жизнь — три грёбаных предложения?

— Вера…

— Пятнадцать лет! — она повернулась к нему, и в её голосе было что-то, чего он никогда раньше не слышал. — Пятнадцать лет я рядом, и ты не мог сказать мне? Не мог позвонить? Просто взять чёртов телефон и набрать мой номер?

— Я не хотел тебя беспокоить.

Она подошла к нему и ударила по лицу. Не сильно, но звонко. Артём даже не отшатнулся.

— Беспокоить?! Ты — моя семья, идиот! Единственная настоящая семья, которая у меня осталась!

Что-то в этих словах было неправильно. Артём нахмурился.

— У тебя есть родители. Сестра. Племянники…

— А ты думаешь, семья — это только кровь?

Вера отвернулась, обхватив себя руками. Её плечи дрожали — от холода или от рыданий, он не мог понять.

— Ты знаешь, что я чувствую каждый раз, когда думаю о тебе? — её голос стал тише. — Каждый чёртов раз, когда вижу твоё имя в телефоне или просто вспоминаю что-то смешное, что ты говорил?

— Нет.

— Я чувствую, что дома. — Она обернулась. — Понимаешь? Весь мир — это холодная чужая планета, а ты — единственное место, где тепло. Где можно снять маску и просто быть собой. И ты хотел забрать это у меня? Без спроса? Без права на голос?

Артём молчал. Внутри что-то сдвинулось — тектонические плиты, которые пятнадцать лет стояли неподвижно.

— Я не знал, — наконец сказал он. — Я думал… я думал, что просто друг. Один из многих.

Вера рассмеялась — горько, с надрывом.

— Один из многих? Тёма, ты — единственный, кто знает, что я боюсь голубей. Единственный, кто помнит, какой кофе я люблю. Единственный, кому я могу позвонить в три ночи, когда мне плохо. Ты правда думал, что это ничего не значит?

Он думал. Все эти годы он думал, что Вера просто очень общительная. Что у неё десятки таких же близких друзей. Что он — просто удобная привычка, не более.

— Я искал любовь, — сказал он, не зная, зачем. — Всю жизнь искал. Думал, что она где-то там, в будущем. Что однажды встречу кого-то и пойму — вот оно. Вот ради чего стоит жить.

— И?

— И не нашёл. Поэтому решил, что её не существует.

Вера подошла к нему так близко, что он видел каждую веснушку на её носу. Странно — он никогда не замечал, что у неё веснушки.

— А ты не думал, идиот, что любовь — это не молния? Что она не бьёт в голову со словами «привет, я любовь, вот тебе фейерверки и бабочки»?

— Тогда что?

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Но когда мне сегодня приснилось, что ты умираешь, я поняла, что умираю вместе с тобой. Это что-нибудь значит?

Артём не знал. Он вообще уже ничего не знал. Мир, который час назад казался серым и бессмысленным, вдруг начал приобретать цвета. Или это просто адреналин? Реакция на стресс?

— Тебе надо переодеться, — сказал он невпопад. — Ты мокрая.

Вера фыркнула — и в этом звуке было что-то такое родное, такое знакомое, что Артём вдруг понял: он слышит его пятнадцать лет. Каждый раз, когда она смеялась над его неуклюжими шутками.

— Вот так, да? Я тут душу изливаю, а ты про мокрую одежду?

— У меня есть халат. Тёплый.

— Тот ужасный жёлтый?

— Он не ужасный. Он… солнечный.

Вера снова фыркнула, и что-то в комнате изменилось. Напряжение, висевшее в воздухе, никуда не делось, но стало другим. Не давящим — пульсирующим. Живым.

— Ладно, — сказала она. — Но мы ещё не закончили этот разговор.

— Я знаю.

— И ты никуда не денешься.

— Хорошо.

Она скрылась в ванной, и Артём остался один посреди комнаты. Он посмотрел на окно — теперь закрытое — и понял, что не испытывает того, что испытывал полчаса назад. Пустота осталась, но где-то на её краю появилось что-то ещё. Вопрос.

Любовь — это не молния.

Тогда что?

Он не знал ответа, но впервые за долгое время ему захотелось его найти.

Глава 2. Вопрос

Вера вышла из ванной в его халате — жёлтом, огромном на её хрупких плечах — и Артём вдруг увидел её так, будто смотрел впервые.

Тридцать один год. Чуть ниже его ростом. Каштановые волосы, которые она вечно собирала в небрежный хвост. Серые глаза с искрой, которая не гасла даже сейчас, после слёз и дождя. Родинка над верхней губой — он знал о ней пятнадцать лет, но только сейчас подумал, как она меняет её лицо. Делает его… особенным.

— Что? — спросила она, заметив его взгляд.

— Ничего. Чай будешь?

— Буду. С лимоном. И мёдом. И корицей. И…

— Я помню, Вера.

Он ушёл на кухню, и она последовала за ним, усевшись на высокий стул у барной стойки. Артём включил чайник и достал две кружки — её любимую, с совой (он держал её специально, хотя она бывала у него раз в месяц), и свою, безликую белую.

— Расскажи мне, — сказала она. — Всё. С самого начала.

— Начала чего?

— Не притворяйся. Ты принял решение не сегодня. Это было давно. Я хочу знать — когда? Почему?

Артём молчал, заливая кипятком чайные пакетики. Как объяснить то, что сам не до конца понимаешь?

— После смерти мамы, — наконец сказал он. — Примерно тогда.

— Это было три года назад.

— Да.

— И все эти три года ты…

— Не планировал. Просто… думал. Пытался найти смысл. Искал что-то, ради чего стоит просыпаться.

Вера обхватила кружку обеими руками, грея ладони.

— И не нашёл?

— Нашёл много того, ради чего не стоит. Работа — не стоит. Деньги — не стоит. Развлечения — отвлекают, но не стоят. — Он помолчал. — Остаётся только одно.

— Любовь?

— Да. Все говорят о ней так, будто это главное. Смысл всего. Но я смотрю вокруг — и вижу разводы, измены, созависимость. Вижу людей, которые терпят друг друга ради детей или привычки. Вижу романтику, которая выгорает за три года. Это — любовь?

Вера молчала, глядя в свой чай.

— Мои родители любили друг друга, — продолжал Артём. — Это я знаю точно. Они были вместе сорок лет, и когда папа умер, мама продержалась полгода. Просто не захотела жить без него. И я думал: вот это настоящее. Вот это стоит искать.

— Но не нашёл.

— Не нашёл. И в какой-то момент понял, что, может, это и невозможно. Что мои родители — исключение. Мутация. А для большинства людей любовь — просто красивая сказка, в которую хочется верить.

Вера поставила кружку на стойку.

— А я? Где в этой системе координат я?

Вопрос повис в воздухе. Артём открыл рот — и закрыл. Он не знал ответа.

— Я всегда считал тебя другом, — наконец сказал он. — Лучшим другом, наверное. Но…

— Но не думал обо мне так?

— Нет. — Он помолчал. — Хотя…

— Хотя?

Артём задумался. Воспоминания пятнадцати лет поднимались из глубины, выстраиваясь в новую картину.

— Когда ты вышла замуж, я неделю не мог нормально спать. Говорил себе, что волнуюсь за тебя. Что Денис — не тот человек.

— Ты оказался прав.

— Да, но… дело не в этом. — Он потёр переносицу. — Когда ты развелась, я почувствовал облегчение. Сказал себе, что рад за тебя — ты освободилась от токсичных отношений. Но сейчас думаю…

— Что?

— Может, я просто хотел, чтобы ты была свободна. Для чего — не понимал. Но хотел.

Вера смотрела на него, и в её глазах было что-то странное. Не надежда — скорее, узнавание.

— А помнишь ту ночь в Питере? — спросила она.

— Какую именно?

— Когда мы застряли из-за отменённого рейса. Сняли один номер на двоих, потому что всё было забито.

Артём помнил. Это было семь лет назад. Они летели с общей свадьбы однокурсника, и вулкан в Исландии решил, что самое время для извержения.

— Мы всю ночь разговаривали, — сказал он. — О всяком.

— Да. И в какой-то момент ты заснул. Прямо посреди предложения. И я лежала рядом — в соседней кровати — и смотрела на тебя. И думала…

— Что?

— Что если бы могла выбрать кого-то одного. Одного человека на всю жизнь, с которым можно молчать и разговаривать, спорить и соглашаться, быть вместе и врозь — это был бы ты.

Артём почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Почему ты никогда не говорила?

— Потому что боялась. Боялась, что ты не чувствуешь того же. Что скажешь «ты мне как сестра» — и всё. И я потеряю даже то, что есть.

— Но ты вышла замуж. За Дениса.

— Потому что решила: хватит ждать. Надо жить. Найти кого-то, кто будет рядом. Кого-то реального, а не мечту, которая никогда не сбудется.

— И?

— И ты знаешь, чем это закончилось. — Она усмехнулась горько. — Каждый раз, когда Денис делал что-то, я сравнивала его с тобой. Каждый чёртов раз. «Артём бы так не сказал. Артём бы понял. Артём бы выслушал». Он это чувствовал. Ненавидел тебя, хотя никогда не признавался.

— Поэтому вы развелись?

— Поэтому тоже. — Она помолчала. — Он однажды сказал: «Ты любишь его, а не меня. И всегда любила». Я хотела возразить, но не смогла.

Тишина заполнила кухню. Артём смотрел на женщину, которую знал пятнадцать лет, и не узнавал её. Или, наоборот — узнавал впервые.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказал он наконец. — Я честно не знаю. Но то, что ты сейчас рассказала… это звучит важно. Больше, чем всё, что я слышал раньше.

— И что ты будешь с этим делать?

— Не знаю. — Он посмотрел ей в глаза. — Но я хочу понять. Впервые за три года — хочу.

Вера улыбнулась. Не широко — одними уголками губ. Но эта улыбка изменила всё её лицо.

— Тогда давай искать вместе.

— Искать что?

— Ответ. На твой вопрос. Что такое любовь и существует ли она на самом деле.

Артём подумал. Час назад он был готов умереть. А сейчас сидел на кухне с женщиной в жёлтом халате и обсуждал философские вопросы.

— Это звучит как начало плохого романа, — сказал он.

— Или хорошего.

— Я не знаю, как искать.

— Я тоже. Но знаю, с чего начать. — Вера встала и прошла к окну, глядя на ночной город. — Завтра мы пойдём к моим родителям.

— Зачем?

— Потому что они вместе тридцать пять лет. И до сих пор смотрят друг на друга так, будто впервые встретились. Если кто-то знает ответ — это они.

Артём хотел возразить, что его родители были такими же — и что это не помогло ему понять. Но промолчал. Может, дело не в том, чтобы увидеть любовь со стороны. Может, дело в том, чтобы услышать.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

Вера обернулась.

— А сегодня?

— Сегодня ты останешься здесь. И мы будем разговаривать. До утра, если понадобится.

— Ты не боишься, что я усну посреди предложения?

— Нет. — Он улыбнулся — впервые за месяцы. — Я буду смотреть, как ты спишь. И думать.

— О чём?

— О том, что я, кажется, был слепым идиотом пятнадцать лет.

Вера рассмеялась — легко, звонко. И в этом смехе было что-то такое знакомое и одновременно новое, что Артём понял: его расследование уже началось.

Глава 3. Свидетели

Дом родителей Веры находился в старом районе города — там, где улицы ещё помнили трамваи, а дворы прятали детские площадки советских времён. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, но цветами на каждом балконе.

— Они знают, что мы придём? — спросил Артём, когда они поднимались по скрипучей лестнице.

— Я позвонила утром. Мама уже напекла пирожков.

— Она всегда печёт пирожки?

— Только когда я привожу кого-то важного.

Артём споткнулся на ступеньке.

Дверь открылась раньше, чем Вера успела позвонить. На пороге стояла женщина — невысокая, полноватая, с такими же серыми глазами, как у дочери.

— Тёмочка! — она обняла его так, будто он был родным сыном, вернувшимся с войны. — Сколько лет! Ты совсем исхудал!

— Здравствуйте, Нина Павловна.

— Какая Нина Павловна? Тётя Нина! Сколько раз говорила!

Из глубины квартиры появился мужчина — седой, худощавый, с хитрыми морщинками вокруг глаз.

— Мать, дай людям войти. Ты их на лестнице задушишь.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Дядя Петя, — поправил тот, крепко пожимая руку. — Сколько раз тебе говорить?

Квартира была маленькой — две комнаты, кухня размером со шкаф — но уютной. Повсюду фотографии: Вера в детстве, её сестра, внуки, какие-то общие снимки с праздников. И среди них — Пётр и Нина в разные годы. На свадьбе. С новорождённой Верой. На море. В горах. Всегда вместе. Всегда рядом.

— Садитесь, садитесь, — Нина Павловна усадила их за стол, уже накрытый к чаю. — Пирожки с капустой, с мясом, с яблоками. Тёмочка, ты какие любишь?

— С яблоками, — ответил он автоматически.

— Помню-помню! Вера говорила.

Артём покосился на Веру. Та пожала плечами — мол, да, я говорила, и что?

Разговор начался с обычного: как дела, как работа, как здоровье. Нина Павловна расспрашивала Артёма о его жизни так, будто он был женихом, явившимся просить руки. Пётр Сергеевич молчал, улыбался и подливал чай.

Наконец Вера решила, что хватит прелюдий.

— Мама, папа, мы пришли кое-что спросить.

— Спрашивайте, — Пётр Сергеевич откинулся на стуле. — Мы — открытая книга.

— Очень личное.

— Тем более.

Вера переглянулась с Артёмом. Он кивнул — давай, ты начинай.

— Как вы поняли, что любите друг друга?

Нина Павловна рассмеялась.

— Вот те раз! Тридцать лет ждали этого вопроса.

— Мама…

— Нет-нет, я серьёзно. — Она повернулась к мужу. — Петя, расскажи свою версию. А потом я свою.

Пётр Сергеевич потёр подбородок.

— Мы познакомились на танцах. Я был студентом, она — медсестрой. Пригласил её на вальс, потому что она была самая красивая в зале.

— Врёт, — вставила Нина Павловна. — Он был пьяный и перепутал меня с подругой.

— Не перепутал! Просто… немного промахнулся направлением.

Артём слушал, как они подкалывают друг друга, и видел то, чего не замечал раньше. Их руки — они постоянно касались. Не демонстративно, а просто — пальцы встречались на столе, плечи соприкасались, взгляды пересекались.

— Я понял, что люблю её, через три месяца, — продолжал Пётр Сергеевич. — Мы гуляли по набережной, и она начала рассказывать, как её пациент — старичок восьмидесяти лет — каждый день рисовал портрет своей покойной жены. И она плакала. Прямо на улице, не стесняясь. И я подумал: вот человек, который чувствует. По-настоящему. Не боится показать.

— И что ты сделал?

— Обнял её. И сказал, что никогда не дам ей плакать одной.

Нина Павловна вытерла уголок глаза.

— Сорок лет прошло, а он до сих пор выполняет.

— А вы? — спросил Артём. — Когда поняли?

Нина Павловна задумалась.

— Не сразу. Он мне сначала не нравился — слишком самоуверенный был. Хвастун.

— Я не хвастун!

— Хвастун-хвастун. Но однажды я заболела. Сильно, с температурой под сорок. Он приехал ко мне в общежитие — ночью, через весь город — и до утра сидел рядом. Менял компрессы, поил чаем, читал вслух какую-то ерунду, чтобы я отвлеклась.

— «Трёх мушкетёров», — уточнил Пётр Сергеевич. — Это не ерунда.

— Я тогда подумала: если он готов не спать всю ночь ради меня, значит, я ему не безразлична. А потом поняла, что мне тоже не всё равно. Что я хочу, чтобы он был рядом. Всегда.

— И всё? — спросил Артём. — Так просто?

— А любовь — это не сложно, — ответил Пётр Сергеевич. — Сложно — это потом. Когда нет денег, когда дети болеют, когда хочется уйти и хлопнуть дверью. Но любовь — она как фундамент. Если он крепкий, дом устоит.

— Но как вы узнали, что это любовь? Не увлечение, не привязанность — любовь?

Супруги переглянулись.

— Честно? — спросила Нина Павловна. — Мы не знали. Мы рискнули. Поверили.

— Во что?

— В то, что это чувство — настоящее. Что оно не исчезнет, когда пройдёт эйфория первых месяцев. Что мы сможем расти вместе, а не врозь.

— Но как можно поверить в то, чего не понимаешь?

Пётр Сергеевич наклонился вперёд.

— Слушай, парень. Я тебя знаю с тех пор, как ты был студентом. Ты всегда хотел всё разложить по полочкам. Понять механизм. Вычислить формулу.

— Да.

— Но любовь — не уравнение. Это… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Это прыжок. Ты стоишь на краю, смотришь вниз, и всё твоё нутро орёт: «Не надо! Опасно! Разобьёшься!» Но ты прыгаешь. Потому что знаешь — там, внизу, кто-то поймает.

— А если не поймает?

— Тогда встаёшь и прыгаешь снова. К другому человеку. Или к тому же — если он стоит того.

Артём посмотрел на Веру. Она сидела тихо, слушая родителей с выражением, которое он не мог прочитать.

— Вера говорит, что вы всё ещё смотрите друг на друга как-то особенно, — сказал он.

— Конечно, — Нина Павловна улыбнулась. — Потому что каждый день мы выбираем друг друга заново.

— Что это значит?

— Значит, что любовь — это не событие. Это решение. Каждое утро я просыпаюсь и решаю: сегодня я буду любить этого храпящего старика рядом со мной. Буду терпеть его носки на полу, его ворчание на политиков, его привычку засыпать перед телевизором. И он решает то же самое.

— Я не храплю, — возразил Пётр Сергеевич.

— Храпишь, родной. Как трактор.

Они снова переглянулись — и Артём увидел. Ту самую искру, о которой говорила Вера. Не страсть, не эйфория — что-то глубже. Знание, которое не требует слов.

— Можно ещё вопрос? — спросил он.

— Сколько угодно.

— Были моменты, когда хотелось всё бросить?

Тишина. Нина Павловна посмотрела на мужа. Тот кивнул — еле заметно.

— Был один раз, — сказала она. — Давно. Когда Вере было три года.

Вера напряглась.

— Мама, ты никогда…

— Знаю. Не хотела вас пугать. — Нина Павловна вздохнула. — Мы тогда жили очень тяжело. Денег не было, здоровье подводило, перспектив никаких. И Петя… он начал пить.

Пётр Сергеевич опустил глаза.

— Не сильно, — продолжала Нина Павловна. — Но каждый вечер. Возвращался с работы — и сразу к бутылке. Мы ссорились. Кричали друг на друга. Я думала: всё, это конец. Не могу больше.

— Что вас остановило?

— Он. — Она положила руку на ладонь мужа. — Однажды ночью я проснулась и увидела, что он сидит над кроваткой Веры. Просто сидит и смотрит. И плачет. И шепчет: «Прости меня, дочка. Я стану лучше. Обещаю».

— И стал?

Пётр Сергеевич поднял голову.

— Не сразу. Но стал. Потому что понял: я теряю их. Двух самых важных людей в мире. И никакая водка этого не стоит.

— Как вы это сделали?

— Попросил помощи. Впервые в жизни признал, что не справляюсь сам. Нина нашла врача, ходила со мной на каждую встречу. Держала меня, когда я срывался. Никогда не говорила «я же предупреждала».

— Это тоже любовь, — тихо сказала Нина Павловна. — Не бросать, когда трудно. Не мстить за боль, которую причинили. Верить, что человек может измениться.

Артём молчал, переваривая услышанное. Это было так далеко от его представлений о любви как о мгновенной вспышке, идеальном совпадении двух половинок.

— Значит, любовь — это не когда всё хорошо, — медленно сказал он. — Это когда всё плохо — и ты остаёшься.

— Любовь — это когда ты выбираешь оставаться, — поправил Пётр Сергеевич. — Снова и снова. Даже когда проще уйти.

Вера взяла руку Артёма под столом. Он не отстранился.

— Спасибо, — сказала она родителям. — Это… это важно.

— Мы знаем, зачем вы пришли, — Нина Павловна улыбнулась хитро. — Не вчера родились.

— Мама!

— Что? Думаешь, мы слепые? Пятнадцать лет смотрим, как вы друг вокруг друга ходите. Пора уже.

Артём покраснел — впервые за годы.

— Мы ещё не… мы разбираемся.

— Разбирайтесь, — Пётр Сергеевич встал и хлопнул его по плечу. — Но не слишком долго. Жизнь короткая.

Глава 4. Археология чувств

Они вышли из подъезда в сумерки. Город зажигал огни, и в этом переходном свете всё казалось немного нереальным.

— Куда теперь? — спросил Артём.

— Ко мне. Хочу показать тебе кое-что.

Вера жила в новом районе — стеклянные высотки, подземные парковки, консьерж в холле. Контраст с родительской квартирой был разительным.

— Я думал, ты продала квартиру после развода.

— Это другая. Сняла. Та была слишком… пропитанная.

Её квартира оказалась маленькой, но светлой. Минимум мебели, много книг, на стенах — детские рисунки (видимо, от пациентов).

— Чай? Кофе?

— Кофе. — Артём сел на диван, оглядываясь. — Ты говорила — показать кое-что?

— Да. Подожди.

Вера скрылась в спальне и вернулась с картонной коробкой, заклеенной скотчем.

— Что это?

— Я называю это «археология». — Она села рядом и начала отдирать скотч. — Всё, что осталось от нашего знакомства за пятнадцать лет.

Внутри были фотографии, билеты, открытки, какие-то бумажки. Вера начала доставать их по одной.

— Смотри. Это билет с концерта, на который мы ходили на втором курсе.

— «Сплин»?

— Да. Ты тогда сказал, что это лучший вечер в твоей жизни.

— Я не помню…

— Я помню. — Она отложила билет и достала фотографию. — А это — наш последний экзамен. Смотри, какие мы молодые.

На снимке они стояли обнявшись у входа в университет. Артём — худой, с длинными волосами. Вера — с каре и ярко-красной помадой.

— У меня была ужасная причёска, — сказал он.

— У меня тоже. Но смотри на лица.

Он посмотрел. И увидел. Не позу для камеры, а момент между кадрами — когда она смотрела на него, а не в объектив. С выражением, которое только сейчас смог прочитать.

— Ты уже тогда…

— Уже тогда, — подтвердила Вера. — С первого курса, если честно.

— Почему я не видел?

— Потому что не смотрел. Или смотрел не туда.

Она достала ещё несколько снимков — годы студенчества, случайные встречи, чьи-то дни рождения. На каждом — они рядом. Не всегда в центре, но всегда вместе.

— А это — записка.

Клочок бумаги, пожелтевший от времени.

— Что там?

— Ты написал мне после того, как я провалила первую сессию. Читай.

Артём развернул записку. Его почерк — острый, нервный.

«Вера, ты умнее любого профессора на этом факультете. Если они этого не видят — это их проблема. Пересдашь и пойдёшь дальше. Я в тебя верю. А.»

— Я написал это?

— Ты написал. И подсунул под дверь комнаты в общаге. Я плакала три часа — но от счастья.

— Я не помню.

— Я помню всё. — Вера посмотрела на него. — Каждое слово, которое ты мне говорил. Каждый раз, когда ты был рядом, когда мне было плохо. Каждую шутку, от которой я смеялась до слёз.

Артём смотрел на неё — и внутри что-то происходило. Как будто карта, которую он считал знакомой, перерисовывалась заново. Старые маршруты исчезали, появлялись новые.

— Почему ты это хранила?

— Потому что это — моя история. Наша история. Даже если она никогда не станет романом — она есть.

— А если станет?

Вера замерла.

— Что ты имеешь в виду?

Артём взял её руку — ту, что держала записку.

— Я не знаю, что я чувствую. Это честно. Два дня назад я хотел умереть. Сейчас я сижу здесь и смотрю на тебя — и что-то происходит. Что-то, чего я не понимаю.

— И?

— И я хочу понять. Хочу продолжить это… расследование. Хочу узнать, что такое любовь — не в теории, а на практике.

— Со мной?

— С тобой.

Вера молчала долго. Потом убрала коробку в сторону.

— Ты понимаешь, что я ждала этих слов пятнадцать лет?

— Понимаю.

— И что я боюсь?

— Боишься чего?

— Что это пройдёт. Что ты очнёшься через неделю и скажешь: «Вера, я ошибся. Давай останемся друзьями».

— Я не знаю, что будет через неделю. — Он сжал её руку крепче. — Но знаю, что сейчас — впервые за годы — мне не хочется быть одному. Не хочется уходить. Хочется остаться здесь, с тобой, и разговаривать до утра. Как тогда, в Питере.

— Только без застрявшего рейса.

— Только без рейса.

Вера улыбнулась — и эта улыбка была другой. Не весёлой, не грустной. Настоящей.

— Ладно, — сказала она. — Тогда расследование продолжается. Но с одним условием.

— Каким?

— Мы делаем это медленно. Никаких прыжков в омут. Я слишком долго ждала, чтобы всё испортить спешкой.

Артём кивнул.

— Медленно. Согласен.

— И ещё одно.

— Да?

— Завтра мы идём к моей сестре. У неё муж — нейробиолог. Изучает химию любви.

— Звучит как оксюморон.

— Звучит как следующий шаг нашего расследования.

Глава 5. Химия и алхимия

Максим, муж Вериной сестры Ани, оказался совсем не таким, каким Артём представлял себе учёного. Никаких очков в толстой оправе или рассеянного взгляда — перед ними сидел крепкий мужчина лет сорока с военной выправкой и хитрыми глазами.

— Значит, хотите понять любовь с научной точки зрения? — он усмехнулся. — Присоединяйтесь к клубу. Мы бьёмся над этим лет двадцать.

Аня, копия Веры, только старше и с рыжим оттенком волос, принесла кофе и устроилась рядом с мужем.

— Максим, не пугай их. Расскажи нормально.

— Нормально — это скучно. — Он отхлебнул кофе. — Ладно. Что вы знаете о химии влюблённости?

— Дофамин, окситоцин, серотонин, — ответил Артём. — Гормоны, которые создают ощущение счастья рядом с другим человеком.

— Базовый уровень. Правильно, но недостаточно. — Максим встал и начал ходить по комнате. — Смотрите. Когда вы влюбляетесь, в мозгу происходит настоящий взрыв. Дофамин — это вознаграждение, кайф, эйфория. Норадреналин — учащённое сердцебиение, потные ладони, бессонница. Серотонин, кстати, падает — как при обсессивно-компульсивном расстройстве. Поэтому влюблённые не могут перестать думать о предмете страсти.

— Это всё — начало, — добавила Аня. — Первые месяцы.

— Да. А потом начинается интересное. — Максим сел обратно. — Со временем этот коктейль стабилизируется. Эйфория уходит, но на смену приходит другое: окситоцин и вазопрессин. Гормоны привязанности.

— И что?

— А то, что это — совсем другое чувство. Не фейерверки, а… тихий огонь, если хотите. Постоянное ощущение безопасности рядом с партнёром. Желание защищать, заботиться.

Артём задумался.

— Значит, романтическая любовь — это просто первая фаза? Временная?

— Да и нет. — Максим поморщился. — Видишь, в том-то и проблема. Химия объясняет механизм, но не суть. Мы знаем, какие молекулы участвуют, какие зоны мозга активируются. Но почему этот человек, а не другой? Почему одни отношения длятся годами, а другие разваливаются за месяц при том же химическом наборе? Наука пока молчит.

— То есть вы не знаете, что такое любовь?

— Мы знаем, как она работает на биологическом уровне. Но это как изучать симфонию, анализируя частоты звуковых волн. Технически правильно, но что-то упускает.

Вера, молчавшая всё это время, подала голос:

— А что насчёт долгих отношений? Родители вместе тридцать пять лет.

— Вот! — Максим поднял палец. — Вот это самое интересное. Мы проводили исследования пар, которые вместе десятилетиями и утверждают, что до сих пор влюблены.

— И?

— И их мозг… странный. При виде партнёра у них активируются те же зоны, что у молодых влюблённых, — зоны вознаграждения. Но одновременно — зоны, связанные с глубокой привязанностью и спокойствием. Как будто они совместили обе фазы.

— Это возможно?

— Видимо, да. Но мы не знаем, как. Не можем воспроизвести в лаборатории.

Аня положила руку на плечо мужа.

— Максим всегда злится, когда реальность не вписывается в теорию.

— Не злюсь. Просто… — он вздохнул. — Понимаете, я учёный. Моя работа — находить закономерности, строить модели. А любовь — она как вода: утекает сквозь пальцы, когда пытаешься её схватить.

— Но вы с Аней… — Артём замялся. — Вы же любите друг друга?

Супруги переглянулись.

— Любим, — сказала Аня. — Двенадцать лет.

— И вы понимаете, что это?

— Нет, — ответил Максим. — Честно — нет. Я могу описать, что происходит в моём мозгу, когда я смотрю на неё. Могу объяснить эволюционные причины моногамии. Но что это за чувство, которое заставляет меня каждый день хотеть быть с ней — не знаю.

— Тогда как вы уверены, что это любовь?

Максим помолчал.

— Потому что… — он посмотрел на жену. — Потому что без неё мир становится тусклым. Как будто кто-то выкрутил яркость. Всё вроде на месте, но чего-то не хватает.

— И потому что он всё ещё смотрит на меня так, будто впервые видит, — добавила Аня. — После двенадцати лет и двоих детей.

Артём повернулся к Вере. Она сидела тихо, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на него. В её глазах было что-то, чего он раньше не замечал. Или замечал, но не давал себе признать.

— У меня вопрос, — сказал он, обращаясь к Максиму. — Личный.

— Давай.

— Можно влюбиться в человека, которого знаешь много лет? Не с первого взгляда, а… постепенно?

Максим усмехнулся.

— С научной точки зрения — да. Есть исследования, показывающие, что глубокие дружеские связи могут трансформироваться в романтические. Мозг реклассифицирует отношения.

— И это будет «настоящая» любовь?

— А что такое «настоящая»? — Максим развёл руками. — Люди, которые влюбляются мгновенно, часто разводятся через пару лет. Те, кто начинает с дружбы, обычно держатся дольше. Статистически.

— Но статистика — не гарантия.

— В любви нет гарантий. Только вероятности.

Аня встала и начала убирать чашки.

— Хватит науки. — Она повернулась к Артёму. — Вот тебе ненаучный совет. Я знаю Веру всю её жизнь. Знаю, как она ждала этого.

— Аня!

— Молчи. — Старшая сестра была непреклонна. — Ты ей нужен. Не как друг — как… больше. Вопрос в том, готов ли ты это дать.

Артём молчал. Слова Ани были прямолинейными, почти грубыми. Но в них была правда.

— Я не знаю, — наконец сказал он. — Я только начинаю понимать.

— Тогда понимай быстрее, — отрезала Аня. — Жизнь не ждёт.

Глава 6. Первый эксперимент

По дороге домой они молчали. Город за окнами такси мелькал огнями, люди спешили по своим делам, не подозревая о тектонических сдвигах в душе одного программиста.

— О чём думаешь? — спросила Вера.

— О том, что сказала твоя сестра.

— Она бывает резкой.

— Она права.

Вера повернулась к нему.

— В чём именно?

— В том, что я должен понять — и быстрее. Нечестно держать тебя в подвешенном состоянии.

— Я не жалуюсь.

— Но должна. — Артём взял её руку. — Послушай. Я хочу попробовать кое-что.

— Что?

— Эксперимент. Нет, не так… — Он помотал головой. — Чёрт, звучит как-то холодно. Я хочу попробовать… быть с тобой. Не как друг. Иначе.

— Свидания?

— Типа того. — Он смутился. — Я понимаю, это странно после пятнадцати лет знакомства. Но мы никогда не делали этого по-настоящему. Никогда не были… парой.

— И ты хочешь попробовать?

— Хочу.

Вера молчала так долго, что Артём решил — отказ. Но потом она улыбнулась.

— Хорошо. Но я выбираю первое свидание.

— Договорились.

Она выбрала планетарий.

— Почему? — спросил Артём, когда они сидели в тёмном зале, глядя на искусственные звёзды.

— Потому что на втором курсе ты сказал, что хочешь сюда сходить. И мы так и не собрались.

— Ты помнишь это?

— Я всё помню.

Они смотрели, как на куполе появляются созвездия, туманности, далёкие галактики. Голос лектора рассказывал о масштабах Вселенной, о миллиардах световых лет, о звёздах, умерших до рождения человечества.

— Странно, — прошептал Артём.

— Что?

— Всё это — бесконечность, хаос, безразличие космоса. А мы сидим здесь и пытаемся понять, что такое любовь. Как будто это важно.

— А это важно?

— Не знаю. — Он повернулся к ней. — Но почему-то кажется, что да. Что среди всего этого… величия… есть что-то, что имеет значение. И оно — здесь. Между людьми.

Вера ничего не сказала. Просто положила голову ему на плечо.

После планетария они гуляли по ночному городу. Было холодно, но ни один не хотел заканчивать вечер.

— Можно вопрос? — спросила Вера.

— Конечно.

— Что ты чувствовал тогда? Когда стоял у окна?

Артём не ответил сразу. Воспоминание о том вечере было как старая рана — затянувшаяся, но всё ещё чувствительная при прикосновении.

— Пустоту, — наконец сказал он. — Абсолютную, всепоглощающую пустоту. Как будто внутри ничего не осталось. Ни страха, ни боли — просто ничего.

— Это страшно.

— Нет. В том-то и дело. — Он остановился под фонарём, глядя на свою тень на асфальте. — Страх — это когда есть что терять. А я чувствовал, что терять нечего. Что моя жизнь — пустая оболочка, которая зачем-то продолжает дышать.

Вера встала напротив него.

— А сейчас?

— Сейчас… — Он задумался. — Сейчас внутри что-то шевелится. Не знаю, что именно. Но пустота заполняется. Медленно.

— Чем?

— Вопросами. Ожиданием. — Он посмотрел ей в глаза. — Тобой.

Она не отвела взгляд.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но это лучше, чем ничего.

Они стояли так несколько секунд — в круге света, окружённые темнотой города. Потом Вера сделала шаг вперёд и обняла его. Просто обняла — без слов, без требований, без ожиданий.

И Артём понял, что не помнит, когда его в последний раз обнимали так. Не для утешения, не для приветствия — просто потому что хотели быть рядом.

— Спасибо, — прошептал он в её волосы.

— За что?

— За то, что пришла тогда. За то, что не дала мне…

— Замолчи. — Её голос дрогнул. — Просто замолчи и стой так.

Они стояли. Минуту, две, пять — он потерял счёт. И где-то в глубине сознания родилась мысль: вот это. Вот это ощущение — когда мир сужается до одного человека, когда всё остальное теряет значение, когда хочется остановить время — может, это и есть то, что он искал?

Но он не был уверен. Ещё нет.

Глава 7. Голоса прошлого

Следующие дни слились в череду открытий.

Они встречались каждый вечер — сначала осторожно, как будто заново знакомясь. Артём замечал вещи, которые раньше пропускал: как Вера машинально накручивает прядь волос на палец, когда волнуется; как её смех меняется в зависимости от настроения; как она всегда заказывает десерт, но съедает только половину, оставляя вторую «на потом» — которое никогда не наступало.

— Расскажи мне о своих родителях, — попросила она однажды.

Они сидели в маленьком кафе, которое Артём любил за его анонимность. Здесь никто не обращал внимания на посетителей, и можно было говорить о чём угодно.

— Что именно?

— Всё. Какими они были? Как любили друг друга?

Артём откинулся на спинку стула.

— Они были… тихими. Не в смысле скучными — просто их любовь не была громкой. Никаких публичных признаний, никаких грандиозных жестов. Но каждое утро отец готовил маме кофе. Каждый вечер они сидели на кухне и разговаривали. О чём угодно — о работе, о нас с братом, о погоде. Иногда просто молчали вместе.

— Это красиво.

— Я не понимал этого раньше. — Артём покрутил чашку в руках. — Думал, что любовь должна быть яркой, страстной, как в кино. А у них было… обычно. Повседневно. И только когда папа умер, я увидел, что это значило для мамы.

— Что?

— Она перестала жить. Не сразу — сначала держалась, для нас. Но я видел, как гаснет свет в её глазах. Как она ходит по дому, касаясь вещей, которые принадлежали ему. Как разговаривает с пустым креслом.

— И через полгода…

— Да. Врачи сказали — сердце. Но я знаю правду. Она просто не хотела быть здесь без него.

Вера накрыла его руку своей.

— Это не слабость, Тёма. Это… это то, о чём говорили мои родители. Когда выбираешь человека настолько полно, что без него мир теряет смысл.

— Но это страшно.

— Почему?

— Потому что это делает тебя уязвимым. Зависимым. — Он сжал её пальцы. — Я всю жизнь избегал этого. Держал дистанцию. Не подпускал близко.

— Я знаю.

— И смотри, к чему это привело. — Горькая усмешка. — К окну на четырнадцатом этаже.

— Но ты не прыгнул.

— Ты не дала.

— Нет. — Вера покачала головой. — Ты открыл дверь. Ты мог не открывать. Что-то внутри тебя хотело жить.

Артём задумался. Она была права — хотя он не признавал этого тогда. Что-то удержало его руку, когда он тянулся к оконной раме. Что-то заставило обернуться на звонок телефона.

— Может, это была ты, — сказал он. — Даже когда тебя не было рядом.

Вера улыбнулась — той самой улыбкой, которую он начинал узнавать.

— Видишь? Уже прогресс.

Той ночью Артём долго не мог заснуть. Лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о родителях. О том, как мало он ценил то, что видел каждый день. О том, как искал любовь где-то далеко, не замечая её рядом.

Телефон зазвонил в три ночи. Вера.

— Не спишь? — её голос был хриплым.

— Нет. Ты тоже?

— Плохой сон.

— Опять про меня?

— Нет. Про себя. — Пауза. — Мне снилось, что я тебе всё это сказала — про любовь, про пятнадцать лет — и ты посмеялся. Сказал, что это глупости.

— Я бы никогда…

— Знаю. Но сны не спрашивают разрешения.

Артём сел на кровати.

— Хочешь, приеду?

— В три ночи?

— А что?

Тишина в трубке. Потом:

— Да. Приезжай.

Он приехал через двадцать минут — город ночью пустой, таксист гнал как сумасшедший. Вера открыла дверь в пижаме, с заплаканными глазами.

— Я как дура, — сказала она. — Извини, что…

Он не дал ей договорить. Просто обнял — как она обняла его тогда, под фонарём.

— Ты не дура. Ты человек. Тебе плохо — ты позвонила. Это нормально.

— Я всегда была сильной, — прошептала она ему в плечо. — Для всех. Для пациентов, для родителей, для друзей. А сейчас…

— Сейчас можно не быть сильной.

Она подняла голову, и в её глазах было что-то, от чего у Артёма сжалось сердце.

— Ты правда так думаешь?

— Я думаю, что твоя сестра права. Ты ждала слишком долго. И я был идиотом, который этого не видел.

— Был?

— Был. — Он помолчал. — А сейчас начинаю видеть.

Они простояли в прихожей ещё долго, держась друг за друга. И где-то между тремя и четырьмя часами ночи Артём понял: вот этот момент — когда можно позвонить в любое время, когда можно быть слабым, когда кто-то приедет через двадцать минут просто чтобы обнять — это тоже часть ответа.

Глава 8. Расследование углубляется

Прошла неделя. Потом вторая. Артём и Вера продолжали свои «эксперименты» — так они это называли между собой, с иронией, скрывающей серьёзность.

— Нам нужно больше данных, — сказал Артём однажды утром.

Они завтракали у него — Вера всё чаще оставалась ночевать, хотя они ещё не перешли эту черту. Спали в разных комнатах, сохраняя странную дистанцию людей, которые знают друг друга слишком хорошо и одновременно — недостаточно.

— Каких данных?

— О любви. Мы поговорили с твоими родителями, с сестрой и Максимом. Но это всё успешные истории. Нужна другая перспектива.

— Неуспешные?

— Почему люди расстаются. Почему любовь умирает. Или не рождается.

Вера намазала тост джемом — его любимым, абрикосовым, который она теперь всегда покупала.

— У меня есть идея.

— Какая?

— Мой бывший муж.

Артём поперхнулся кофе.

— Денис?

— Да.

— Ты хочешь, чтобы мы поговорили с Денисом? О любви?

— Он знает, почему наш брак развалился. Со своей стороны. Это важно.

— Он меня ненавидит.

— Ненавидел. — Вера улыбнулась криво. — Сейчас он женился повторно, счастлив, у него ребёнок. Думаю, он давно отпустил.

— Ты уверена?

— Нет. Но это часть расследования. Мы же хотим понять — по-настоящему?

Артём смотрел на неё, пытаясь понять, чего она добивается. Это было типично для Веры — копать глубоко, не бояться неудобных вопросов. Профессиональная деформация психолога.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если он попытается меня ударить…

— Не попытается. Я уже написала ему.

— Что?!

— Он согласился. Встречаемся завтра.

Денис оказался не таким, каким Артём его помнил. Тогда, на свадьбе, он был самоуверенным молодым юристом с идеальной улыбкой. Сейчас — мужчина средних лет с залысинами и усталым взглядом.

Они встретились в парке — нейтральная территория. Денис пришёл один, без жены. Рукопожатие было крепким, но не враждебным.

— Странная ситуация, — сказал он, когда они сели на скамейку. — Бывшая жена и её… кто ты ей сейчас?

— Мы разбираемся, — ответила Вера.

— Пятнадцать лет разбираетесь? — Денис усмехнулся без злобы. — Я всегда это знал.

— Что знал?

— Что вы вместе. Даже когда не были. — Он откинулся на спинку скамейки. — Ладно, зачем я здесь?

Вера объяснила — про расследование, про попытку понять любовь, про разные перспективы. Денис слушал молча, изредка кивая.

— Хотите знать, почему мы развелись? — спросил он, когда она закончила.

— Да.

— Потому что ты любила его. — Он кивнул на Артёма. — Не меня. С первого дня нашего брака — его.

— Денис, это не…

— Вера. — Его голос был спокойным. — Я не обвиняю. Правда. Уже давно не обвиняю. Но ты спросила — я отвечаю.

Артём чувствовал себя неуютно.

— Может, мне уйти?

— Нет, останься. — Денис повернулся к нему. — Ты тоже должен это слышать. Чтобы понять, что у вас есть — и чего не было у нас.

— И что же?

— Связь. — Денис помолчал, подбирая слова. — Когда Вера разговаривала с тобой по телефону, её голос менялся. Становился… живее. Когда рассказывала о тебе — а она рассказывала часто, хотя не замечала этого — в её глазах появлялось что-то такое… Мне она никогда так не смотрела.

— Мне жаль, — сказал Артём.

— Не надо. — Денис покачал головой. — Я тоже виноват. Я видел это — и делал вид, что не вижу. Надеялся, что пройдёт. Что со временем она забудет тебя, влюбится в меня. Не сработало.

— Почему?

— Потому что любовь — не конкурс. Нельзя заслужить её, стараясь сильнее. Она либо есть, либо нет.

Вера молчала, глядя на свои руки.

— А сейчас? — спросила она тихо. — С Леной?

Денис улыбнулся — и в этой улыбке было что-то новое, чего Артём не видел раньше.

— С Леной — есть. С первого дня. Я не знаю, почему. Мы познакомились случайно, на какой-то конференции. Она рассмеялась над моей шуткой — и я понял.

— Что понял?

— Что хочу слышать этот смех каждый день. Что рядом с ней я — другой человек. Лучше, чем был. — Он помолчал. — Вот это, наверное, и есть ответ. Любовь — когда рядом с кем-то становишься лучшей версией себя.

Артём думал об этом всю дорогу домой.

Глава 9. Точка перелома

— Ты стал другим, — сказала Вера вечером того же дня.

Они сидели у неё дома, на балконе, глядя на городские огни. Осень уже вступала в свои права, и в воздухе висел запах палой листвы.

— В смысле?

— За эти три недели. Ты… оживаешь.

Артём задумался. Она была права. Он больше не просыпался с ощущением бессмысленности. Не смотрел на мир сквозь серую пелену. Не считал дни до неизбежного конца.

— Благодаря тебе, — сказал он.

— Нет. Благодаря себе. Ты решил искать ответ — и ищешь.

— С твоей помощью.

— Я только… — она замялась. — Я только рядом.

— Этого достаточно.

Они помолчали. Потом Артём сказал то, что крутилось в голове уже несколько дней:

— Денис сказал, что любовь — когда рядом с кем-то становишься лучше.

— Да.

— Рядом с тобой я становлюсь… не знаю. Живым? Настоящим?

— Это хорошо?

— Это страшно. — Он повернулся к ней. — Потому что я начинаю зависеть. От наших встреч, от разговоров, от того, как ты смеёшься. Три недели назад я был готов умереть — и мне было всё равно. А сейчас думаю: если с тобой что-то случится…

— Тёма…

— Подожди. Дай договорить. — Он взял её руки в свои. — Я всё ещё не знаю, что такое любовь. Но я знаю, что чувствую к тебе. И это — не дружба. Это что-то большее. Что-то, чего я боюсь — и одновременно хочу.

Вера смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы.

— Я ждала этих слов, — прошептала она. — Так долго ждала.

— Это ещё не признание в любви.

— Я знаю.

— Я хочу быть честным с тобой. Я не уверен. Я всё ещё разбираюсь.

— Я понимаю.

— Но я хочу… — он сглотнул. — Я хочу перестать разбираться по отдельности. Хочу быть с тобой. По-настоящему.

Вера ничего не сказала. Просто наклонилась вперёд — и поцеловала его.

Первый поцелуй за пятнадцать лет знакомства. Мягкий, осторожный, как вопрос без слов. И Артём ответил — всем, что имел, всем, что чувствовал, всем, чего боялся.

Когда они оторвались друг от друга, город вокруг казался другим. Ярче. Ближе.

— Ну вот, — сказала Вера с дрожью в голосе. — Теперь отступать некуда.

— Я и не собираюсь.

Глава 10. Глубины

Следующие месяцы были похожи на погружение. Не резкое — постепенное, шаг за шагом, всё глубже.

Артём переехал к Вере. Не сразу — сначала оставался на выходные, потом на неделю, потом они перестали считать.

— Странно, — сказал он однажды утром, глядя, как она готовит завтрак. — Мы живём вместе.

— Ты только заметил?

— Я заметил, что это не страшно. Что я не чувствую себя в ловушке.

Вера улыбнулась.

— Это хороший знак.

— Это больше, чем хороший.

Они продолжали своё «расследование» — теперь уже вместе. Разговаривали с друзьями, читали книги о психологии отношений, спорили о фильмах. Каждый вечер — новый вопрос, новая грань.

— Что для тебя самое важное? — спросила Вера однажды ночью.

Они лежали в темноте, переплетясь, как два дерева, выросших слишком близко.

— Раньше — понять. Найти формулу.

— А теперь?

— Теперь — чувствовать. — Он провёл рукой по её волосам. — Я столько лет жил в голове. Анализировал, классифицировал, раскладывал по полочкам. А любовь — она не там.

— А где?

— Здесь. — Он положил руку ей на грудь, чувствуя биение сердца. — И здесь. — Переместил руку на свою грудь. — Между нами.

— Ты становишься поэтом, — она рассмеялась тихо.

— Твоя вина.

Вера повернулась к нему, и в темноте её глаза казались бездонными.

— Ты больше не спрашиваешь, что такое любовь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что понял: это неправильный вопрос.

— А какой правильный?

Артём задумался.

— Не «что», а «как». Не «что такое любовь», а «как любить». Это — действие. Выбор. Каждый день, каждый час.

Вера молчала долго.

— Знаешь, — сказала она наконец, — мои пациенты — дети — часто спрашивают меня о любви. Что это такое, как понять, любят ли их родители.

— И что ты отвечаешь?

— Что любовь — это когда кто-то делает что-то для тебя, даже когда ему трудно. Когда остаётся рядом, даже когда хочет уйти. Когда слушает, даже когда устал.

— Это хорошее определение.

— Это то, что ты делаешь для меня. Каждый день.

Артём притянул её ближе.

— Ты тоже.

— Значит, мы нашли ответ?

— Может быть. — Он поцеловал её в макушку. — Или ответ нашёл нас.

Глава 11. Страхи

Но не всё было гладко.

Зима принесла с собой не только холод, но и первые настоящие испытания. Артём стал замечать, что иногда — всё реже, но всё же — возвращается старое чувство. Пустота, бессмысленность, желание исчезнуть.

— Ты сегодня тихий, — сказала Вера одним вечером.

— Просто устал.

— Тёма. — Она села напротив него, заглядывая в глаза. — Не ври мне. Мы договаривались.

Он вздохнул.

— Оно вернулось. Ненадолго. Утром было.

Вера не отпрянула, не запаниковала. Просто взяла его руки.

— Расскажи.

— Я проснулся и минуту не понимал, где я. Потом увидел тебя рядом — и всё вспомнил. Но была секунда… секунда, когда я думал: зачем всё это?

— И что ты сделал?

— Посмотрел на тебя. На то, как ты спишь. На морщинку между бровей, которая появляется, когда тебе снится что-то плохое. И подумал: вот зачем.

Вера выдохнула.

— Это пугает меня, — призналась она. — Не то, что ты чувствуешь. А то, что я могу не заметить. Не успеть.

— Я буду говорить тебе. Всегда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они обнялись — крепко, отчаянно. И Артём понял ещё одну вещь о любви: она не защищает от боли. Не делает жизнь лёгкой. Но даёт силы нести эту боль — вместе.

Вера тоже боролась со своими демонами.

— Мне иногда кажется, — сказала она однажды, — что это всё — сон. Что я проснусь, и ты снова будешь просто другом.

— Почему?

— Потому что я так долго хотела этого, что не могу поверить. Что это правда. Что ты правда со мной.

— Я с тобой.

— Я знаю. Но страх не уходит.

Артём понял, что у неё своя пропасть — пятнадцать лет ожидания, неуверенности, молчаливой любви. Это оставляет шрамы.

— Давай сделаем так, — предложил он. — Каждый вечер, перед сном, будем говорить друг другу что-то хорошее. Что-то, что подтверждает: это реально. Мы — реальны.

— Типа аффирмаций?

— Типа правды.

Вера улыбнулась — сквозь слёзы.

— Хорошо.

В тот вечер он сказал:

— Сегодня ты засмеялась над моей дурацкой шуткой про программистов. И я понял, что буду шутить эти шутки всю жизнь — просто чтобы слышать твой смех.

Она сказала:

— Сегодня ты обнял меня, когда я пришла с работы. Не спросив, не дожидаясь. Просто обнял. И я почувствовала, что дома.

Это стало ритуалом. Каждый вечер — маленькое признание. Маленькое доказательство.

Глава 12. Весна

Весна пришла неожиданно — как всегда. Снег растаял за неделю, город зазеленел, и что-то изменилось в воздухе.

— Я хочу познакомить тебя с братом, — сказал Артём однажды.

Вера подняла брови.

— С Андреем? Который в Канаде?

— Он приезжает. Впервые за три года.

— Почему?

— Я… я ему рассказал. О тебе. О нас.

Вера замерла.

— Ты рассказал?

— Да. И о том, что было раньше. Обо всём.

Она молчала.

— Вера?

— Ты рассказал брату о… об окне?

— Да.

— Почему?

— Потому что он семья. И ты — семья. И я хочу, чтобы вы знали друг друга. Все.

Вера бросилась ему на шею.

— Тёма… Это… Это большой шаг.

— Я знаю.

— Ты готов?

— С тобой — готов ко всему.

Андрей оказался похож на Артёма — та же худоба, те же глаза — но загорелый и улыбчивый. Рядом с ним — канадская жена Сара и двое детей, которые тут же принялись бегать по квартире.

— Значит, это ты, — сказал Андрей, пожимая Вере руку. — Та, о которой он говорил пятнадцать лет.

— Он говорил обо мне?

— В каждом разговоре. «Вера сказала то», «Вера сделала это». Я думал, вы давно вместе.

— Мы были идиотами, — ответила Вера.

— Это семейное, — Андрей рассмеялся.

Вечер прошёл в разговорах, шуме, смехе. Артём смотрел, как Вера играет с его племянниками, как обсуждает что-то с Сарой, как обнимает его брата, прощаясь — и что-то внутри него складывалось. Пазл, который он собирал всю жизнь.

— Она особенная, — сказал Андрей, когда они вышли покурить (Артём не курил, но составил компанию). — Держи её.

— Собираюсь.

— Навсегда?

Артём задумался. Потом кивнул.

— Навсегда.

Андрей хлопнул его по плечу.

— Тогда у меня есть для тебя кое-что.

Он достал из кармана маленькую коробочку. Артём открыл — внутри лежало кольцо. Старое, с небольшим камнем.

— Это…

— Мамино. Она хотела, чтобы оно досталось тому, кого ты выберешь. Я хранил его три года, ждал, когда ты будешь готов.

Артём держал кольцо, и его руки дрожали.

— Я не знаю…

— Ты знаешь. — Андрей улыбнулся. — Просто боишься. Но знаешь.

Глава 13. Вопрос

Артём носил кольцо с собой месяц. Не потому, что сомневался — потому что искал идеальный момент.

Но идеального момента не было. Были обычные вечера, обычные утра, обычные дни — полные маленьких радостей и маленьких трудностей. И в какой-то момент он понял: это и есть идеальный момент. Любой из них.

Он выбрал их первый «юбилей» — полгода с того вечера у окна.

— Помнишь эту дату? — спросил он за ужином.

— Двадцать третье октября? — Вера нахмурилась. — Ничего особенного… — Потом до неё дошло. — О.

— Да. Полгода назад я хотел умереть. А сегодня…

— Сегодня?

Артём встал из-за стола. Опустился на одно колено. Достал коробочку.

Вера прижала руки ко рту.

— Я всё ещё не знаю, что такое любовь, — сказал он. — Но я знаю, что без тебя не хочу жить. Что с тобой — хочу. Что ты — мой ответ на все вопросы, которые я боялся задавать.

— Тёма…

— Вера Сергеевна Соколова. — Он открыл коробочку. — Выйдешь за меня?

Она молчала. Секунду. Две. Три.

Потом опустилась на колени рядом с ним — так, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Ты понимаешь, что я ждала этого пятнадцать лет?

— Да.

— И что я буду невыносимой невестой?

— Да.

— И что буду плакать на свадьбе?

— Да.

— Тогда да. — Она рассмеялась сквозь слёзы. — Да, да, да.

Он надел кольцо ей на палец. Оно село идеально.

— Это было мамино, — сказал он.

Вера замерла.

— Твоей мамы?

— Она хотела, чтобы оно досталось тому, кого я выберу. И я выбираю тебя.

Вера смотрела на кольцо — старое, простое, бесконечно ценное.

— Она бы одобрила?

— Она тебя любила. Всегда спрашивала о тебе.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

Они обнялись — там, на полу, посреди кухни. Две половинки, нашедшие друг друга через пятнадцать лет.

Глава 14. Подготовка

Следующие месяцы слились в вихрь приготовлений.

Вера хотела небольшую свадьбу — только близкие. Артём хотел то, чего хотела она. Родители Веры взяли на себя организацию с энтузиазмом, который граничил с одержимостью.

— Мама, мы не хотим лебедей из салфеток, — говорила Вера по телефону.

— Но это традиция!

— Чья традиция? Мы просто хотим расписаться и отметить.

— Будет как вы хотите. И лебеди.

Артём наблюдал за этими разговорами с улыбкой. Он ловил себя на том, что улыбается всё чаще — иногда без причины.

— О чём думаешь? — спросила Вера однажды, застав его с этой улыбкой.

— О том, какой я был идиот. Столько лет искал смысл жизни — а он был рядом.

— Ты нашёл его.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты меня нашла. Тогда, у окна.

Вера подошла и обняла его сзади.

— Мы нашли друг друга.

За неделю до свадьбы Артём заметил, что Вера странно себя ведёт. Задумывается, иногда бледнеет, по утрам долго не выходит из ванной.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да. Просто волнуюсь.

— Из-за свадьбы?

— Из-за всего. — Она улыбнулась, но что-то в её глазах было другим. — Всё хорошо, Тёма. Правда.

Он поверил. Или хотел поверить.

Ночью, когда она уснула, он лежал и думал о том, как изменилась его жизнь. Год назад он стоял у окна, готовый прыгнуть. Сейчас — готовился к свадьбе с женщиной, которую любил. Да, он мог теперь сказать это слово. Любил.

Не потому что понял, что оно значит. А потому что перестал пытаться понять — и просто начал чувствовать.

Глава 15. Последний день

Свадьба была назначена на субботу. Маленькая церемония в загсе, потом — ужин в ресторане с видом на реку. Тридцать гостей, никаких лебедей (Нина Павловна всё же сдалась).

Утро началось суматохой. Артём надел костюм — единственный, купленный специально для этого дня. Андрей, прилетевший накануне, поправил ему галстук.

— Нервничаешь?

— Нет, — ответил Артём. И удивился тому, что это правда. — Это самый спокойный день в моей жизни.

— Как так?

— Потому что я знаю, что делаю. Впервые — знаю.

Вера была в белом — простое платье, никаких излишеств. Её мать плакала. Её отец плакал. Аня плакала. Даже Денис, которого пригласили (к удивлению всех), выглядел растроганным.

Церемония прошла как в тумане. Слова, кольца, поцелуй — всё смешалось в один сияющий момент.

— Объявляю вас мужем и женой.

Артём посмотрел на Веру — на свою жену — и увидел в её глазах то, что искал всю жизнь. Не ответ. Не формулу. Просто — отражение себя в другом человеке. Лучшую версию себя.

Ресторан гудел от разговоров и смеха. Гости произносили тосты — смешные, трогательные, пьяные. Артём держал руку Веры под столом и думал, что счастье — это не вспышка, а ровное свечение.

Потом Вера наклонилась к нему.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

— Не здесь. Пойдём на балкон.

Они вышли на террасу. Город лежал внизу, весь в огнях. Река блестела под луной.

— Помнишь, как неделю назад ты спрашивал, в порядке ли я? — сказала Вера.

— Да.

— Я соврала.

Артём напрягся.

— Что случилось?

Вера взяла его руки.

— Ничего плохого. Наоборот. — Она глубоко вздохнула. — Я беременна.

Мир остановился.

— Что?

— Шесть недель. Я узнала три дня назад, но хотела сказать тебе сегодня. Здесь.

Артём стоял неподвижно. В его голове проносились мысли, образы, страхи — и сквозь них пробивалось что-то огромное, что-то, что он не мог назвать.

— Мы… у нас…

— Ребёнок. — Вера улыбалась сквозь слёзы. — Ты станешь папой.

Папой.

Он думал о своём отце. О том, как тот сидел над его кроваткой. О том, как готовил маме кофе. О том, как смотрел на неё, даже после сорока лет.

— Я буду хорошим папой, — сказал он. — Обещаю.

— Я знаю.

Они обнялись — и в этом объятии было всё. Прошлое и будущее. Страх и надежда. Любовь, которую он так долго искал.

А потом — резкая боль в груди.

Артём отшатнулся. Мир закружился. Вера кричала что-то, но он не слышал.

Последнее, что он увидел — её лицо. Испуганное, любящее, родное.

Последнее, что он подумал — что нашёл ответ. Наконец-то нашёл.

Любовь — это когда готов умереть счастливым.

Эпилог

Вера стояла у могилы, держа на руках годовалого сына. Маленький Артём — она не смогла назвать его иначе — спал, не подозревая о том, где находится.

— Он похож на тебя, — сказала она тихо. — Те же глаза. Тот же упрямый подбородок.

Ветер шевелил листья на деревьях. Осень снова вступала в свои права.

— Врачи сказали — аневризма. Что ты не страдал. Что это было мгновенно. — Она сглотнула. — Не знаю, правда ли это. Хочу верить.

Сын заворочался во сне. Она поправила одеяльце.

— Знаешь, я долго злилась. На тебя, на судьбу, на всё. Почему так? Почему, когда мы наконец нашли друг друга — всего год? Один год?

Слеза скатилась по щеке. Она не стала её вытирать.

— Но потом поняла. Ты искал ответ на вопрос — что такое любовь? И нашёл. Мы нашли — вместе. И этот ответ никуда не делся. Он здесь. — Она коснулась груди. — И здесь. — Посмотрела на сына.

Маленький Артём открыл глаза — серые, как у неё.

— Я буду рассказывать ему о тебе. Каждый день. О том, как ты стоял у окна — и не прыгнул. О том, как мы искали любовь — и нашли. О том, как ты смотрел на меня в день свадьбы.

Она положила цветы на могилу.

— Это не конец истории, Тёма. Это начало новой. И ты — часть её. Навсегда.

Маленький Артём потянулся к ней, и она поцеловала его в лоб.

— Пойдём домой, малыш. Бабушка напекла пирожков.

Она ушла по аллее, не оглядываясь. На могильном камне осталась надпись:

«Артём Николаевич Волков

1991–2024

Нашёл ответ»

И где-то там, за чертой — если она существует — человек, который всю жизнь искал любовь, наконец знал правду:

Любовь не умирает.

Она просто меняет форму.

КОНЕЦ