Последний поцелуй

Сомкнув глаза, я вижу шлейф,

Что нежной поступью плывёт

Сквозь мрак и горечь холодов.

Не обнимай меня, конец грядёт.

И против пуль не становись,

Замест меня не смей их принимать.

Твоё молчанье само добьёт и искалечит.

Блеск алых ног я буду помнить

И драгоценного смеха звон.

Ты не прощай, зачем тебе страдать?

Ты не забудешь, но время новый мир прекрасно нарисует.

Лелеять буду каждый твой укор, их трепетно в себя вобрав.

И самый страшный приговор — не пуля, не слова,

А твой последний поцелуй.

Париж, апрель 1940 г.

Жители города прогуливались по набережной Сены, вся столица купалась в проснувшихся лучах солнца. Огибая встречных прохожих, девушка в ярких чулках оглядывалась назад. Прищуренным взглядом она выловила среди утреннего пейзажа незнакомца, что так пристально наблюдал за ней в кафе. Мужчина шел размеренной походкой, смотря прямо на неё, но с такой расслабленной полуулыбкой, что никак не могло создаться впечатление, будто он её преследовал.

Клеманс Дюваль сжала ручку своего кожаного ридикюля и стремительно направилась навстречу к незнакомцу. Тот и не думал опешить, его очень забавил напор юной особы. Воздух был пропитан подступавшим весенним зноем, солнечные блики отражались от воды, потому она так часто щурила свой взор, продолжая морщить то брови, то нос. Девушка была недовольна выходкой мужчины, что решил познакомиться с ней таким образом.

— Зачем вы следите за мной? — первым делом выпалила она.

— Я? — непринуждённо уточнил он. — Кажется, это вы не отрывали от меня своих глаз всю дорогу.

— Я видела вас в кафе, — девушка отчаянно старалась придать своему лицу невозмутимый вид.

— И я вас тоже видел, — мужчина продолжил свой путь, вовлекая неспешной поступью свою собеседницу в совместную прогулку, — вы нашли меня настолько примечательным?

— Хотите сказать, что беспрерывно смотрели на меня и следовали за мной совершенно случайно?

Клеманс готова была фыркнуть, ноги же её сами вели за незнакомцем, что всё ближе подбирался к мостовой.

— Если у человека есть глаза, трудно отказаться от возможности лицезреть, а в особенности – что-то прекрасное, — мужчина достал из-за пазухи бумажный пакет. — Не берите на себя слишком многое, мадмуазель. Разминать ноги я вышел только за тем, чтобы покормить этих прелестных созданий, — совсем лёгким, почти равнодушным кивком он указал в сторону уток, что нежились на солнце среди спокойной водной глади.

Клеманс проследила за руками мужчины, когда тот стал разрывать свежую буханку хлеба. Его аромат пропитал насквозь пакет, следуя прямо до кончика носа девушки. Такой хлеб парижане обычно брали с самого утра на завтрак, но никак не в качестве корма речных птиц. Незнакомый собеседник кидал резво маленькие катышки из мякиша, к которым с характерным говором подплывали утки и селезни. Мужчина был одет в строгую тройку, портфеля с собой у него не было, потому определить род деятельности девушке было сложно. Золотая цепочка выглядывала из кармана жилета, выдавая спрятавшиеся часы в нём от глаза зрительницы.

«Может зря я вспылила?» — Клеманс поправила свои локоны, стараясь за жестом скрыть подступившее смущение.

— И всё же я нахожу подобный способ знакомства крайне… — на неё впервые посмотрели заинтересованным взглядом, — … оригинальным.

— Знакомства? — мужчина усмехнулся и метнул ещё одну горсточку хлеба в сторону уток. — Если не ошибаюсь, знакомство принято считать удачным, если двое назвали друг другу свои имена.

Девушка готова была поклясться, что её лица коснулся румянец подстать её чулкам. Этот незнакомец вызывал волну возмущений, и в тоже время она с первого трепыхания вод уже вовлеклась. Среди ясного тёплого весеннего утра Клеманс любовалась тучным штормом, что источал стоящий перед ней. Эта едва уловимая соль моря и острота скал внушала смятение, но в тот же миг это и воодушевляло её. Она привыкла иметь дело лишь с докторами и больными, общество иных людей было для неё сказочной роскошью. Все жители города растворялись в улицах, когда как данный экземпляр выделялся среди прочих. На мостовой и в ближайших двухстах метрах вдоль набережной они были единственные, что в начале своего дня обратили внимание на пернатых господ Сены.

— Клеманс Дюваль, — девушка придала своей осанке вытянутости, — я могла позвать полицию между прочим.

— Деус Лемарк, — представился в ответ ей собеседник, чья ухмылка пролила свет на тонкие морщинки. — Но не позвали, — он заговорщически прищурил глаза, — а могли бы и жандармов (жандарм – военнослужащий, выполняющий полицейские обязанности. чаще всего жандармерия — это об охране, военной безопасности, когда как сотрудники полиции занимаются делами на гражданском уровне внутри страны.) на меня натравить.

— По вам явно плачет гильотина, — фыркнула она, полностью отвернувшись от мужчины.

— А я погляжу, вы крайне жестоки, — он и не думал подглядывать за выражением лица девушки, всё его внимание было приковано к птицам, что безмятежно плавали в реке, не страшась отголосков войны (в сентябре 1939г. Франция объявила войну Германии в ответ на её вторжение в Польшу. до июня 1940г. никаких активных боевых действий не велось между ними, в мае 1940г. Германия захватила Нидерланды и Бельгию, а 14 июня 1940г. немецкие войска вошли в почти пустой Париж. все жители бежали из города, напуганные войной. весна была последним солнечным мгновением парижан на ближайшие несколько лет. период с сентября 1939г. по май 1940г. иногда называют «невидимой войной».). — Значит, немцев вы переживёте точно.

Клеманс была погружена в работу и своё стремление завоевать авторитет на медицинском поприще. Пока мест к ней с недоверием относились как к врачу, равно как и к её специальности, но девушка посвящала всю себя душевным тяжбам простого народа. За этим трудно было вернуться в настоящее время и ощутить, что же на самом деле происходило в мире. У порога её маленькой квартирке скапливались газеты, заголовки которых через раз оповещали о страшных бесчинствах в восточной Европе, но то было так далеко, что молодая особа предпочитала отдать себя тем, кому могла помочь на своём месте.

Пальцы сильнее сжали ручку небольшой дамской ноши, девушка задумчиво опустила взгляд. Новости были неутешительными и радио в больнице то и дело разрывалось от неприятных известий. Будто вся Франция застыла в преддверии неминуемого, но всё равно жила, как в свой самый последний раз. Люди продолжали встречаться в кафе и распевать песни в кабаре, в парках был слышен детский смех. Париж был всё тем же, каким она его встретила в первые дни своего переезда. Но солнечные лучи согревали так, будто прощались с каждым жителем города лично и надолго.

— Не похоже, что вы питаете иллюзии на счёт своей родины, — прервал молчание мужчина.

— Хочется верит в лучшее, — она прижалась к ограждению и положила руки на каменный парапет, — сейчас страшно многим, но люди скрывают это. Если дать страху вырваться наружу, всё встанет и жизнь рухнет.

— Вы правы, Клеманс, — мужчина покрутил отломанный кусочек хлеба, — страх убивает в людях жажду жизни.

— Потому я предпочитаю продолжать делать то, что должна, — пространно произнесла в ответ девушка.

Деус повернул голову к ней и с минуты вглядывался в профиль собеседницы, что внимательно разглядывала беззаботных птиц в воде. Клеманс смахивала с себя мрачные думы, словно соринку, потому что изо дня в день её окутывали чужие мысли, с которыми она помогала бороться другим. Утро особенно красило её юный лик, что не так давно морщился и хмурился на мужчину.

— Хотите тоже их покормить? — предложил он.

Девушка не думала долго, едва заметно кивнула, ожидая, что ей протянут отломанный кусок. Но месье кинул вперёд разорванный хлеб, заставляя тем самым потянуться вслед за ним. Клеманс схватила его и невольно усмехнулась. Этот странный незнакомец смотрел совсем иначе, его речь плыла и в тоже время резко отступали от берегов, оставляя следы пены и соли на песке. Его французский был безупречен, как и внешний вид, но что-то в нём выдавало чужестранца. Не яркая горбинка носа, которую девушка сразу заприметила, стоило тому прищурить свой взор, и даже не отточенные движения рук.

— У вас слишком прекрасное имя, чтобы я его произносил на местный лад, — он будто читал её мысли без особого старания и ухищрений. — Здесь я проездом, но кто знает, что может заставить путника задержаться на очередной остановке.

Едва прохладный ветерок, в котором смешивались подступающие ароматы первоцветов, прошелся по её волосам. Стоящий подле неё мужчина ощущался вне времени, словно ни одно настроение в той или иной точке света не смогло бы приглушить тона его духа. Он не пылал бравадой юношей и был лишен надменности старцев, что смахивали пепел на свои шелковые вороты пиджаков. Случайный прохожий неведомой силой позволил ей вкусить силу момента, в котором нежное солнце гладило своими прикосновениями перья уточек, а дорогая сдоба служила лишь кормом для них. Клеманс усмехнулась тому, каким довольным стал мужчина, когда смог закинуть дальше прежнего последний кусочек яства.

— Только если поезд этого путника не приедет раньше положенного.

Они откланялись, одарив друг друга взаимными улыбками. Не на устах. Во взгляде, что не смел сторониться смотрящего напротив.

xxx

Будь то судьба или игры небес, Клеманс не спешила гадать, но им был уготован шанс встретиться ещё раз. Тот покупал газету у уличного мальчишки, а она возвращалась со своей смены, которая должна была закончиться ещё минувшим вечером, но обстоятельства требовали задержать молодую протеже психиатра. Стоило ей лишь повернуть голову, как с ней уже встретились взглядом. Деус Лемарк обладал чертой, которую подметила для себя девушка с того самого мимолётного разговора, способной вобрать в себя слушателя. Всего одна встреча, несуразный диалог, а возрождения его уже хотелось на следующий день.

— Вы продолжите утверждать, что не следите за мной? — вместо приветствия произнесла она.

— Не переживайте, вашей персоне угроза шпионажа не светит, — мужчина заложил скрученную газету к себе под руку. — Только чистый и неподдельный интерес.

— Вы орудуете утром как настоящий охотник, — Клеманс наигранно прищурила свой взгляд, будто пыталась в чём-либо уличить того.

— Джентльмены орудуют по вечерам, мужчины начинают свой день с самого утра, — он указал на вывеску кафе, к которому они приближались. — Помнится, я прервал вашу трапезу, не желаете наверстать?

— Мне казалось, вы планировали уделить внимание свежей газете, — Клеманс с усмешкой глянула на чёрно-белое полотно бумаги, о котором хозяин практически забыл.

— Какой толк в новостях, когда в собственной жизни ничего не происходит? — и вновь этот заговорщический взгляд плута, с каким он выставил согнутый локоть. — Ну же, станьте моим событием на этот день.

Они расположились на открытой террасе, девушка предпочла занять место на солнце, когда как мужчина разместился в тени. Разговор с ним не походил на светскую беседу, потому-то Клеманс тянулась к этому незнакомцу, чья фамилия и имя так выделялись среди местного населения.

«С другой стороны, в Европе сейчас неспокойно, не удивительно, что он приехал сюда,» — думалось ей, когда руки подносили к губам чашечку крепкого кофе.

Впервые за долгое время девушка осязала всё окружающее её, слова переплетались с летящими на ветру лепестками магнолии, а мягкая интонация собеседника с хрипотцой едва заметной гущей оседала на стенках и дне чашки. Клеманс подметила, как невозмутимо держался мужчина, и то явно было не напускное. Он отложил на край стола купленную газету и стал наслаждаться видом из своей укромной тени. Девушка даже словила себя на том, что не успела заприметить, какого цвета глаза у Деуса.

— Чем вы занимаетесь? — решила пролить свет на таинственную фигуру перед своими глазами Клеманс.

— Не поверите, но пью кофе, — он наклонился к ней, намереваясь что-то добавить шепотом, — при дамах так не выражаются, но он чертовски хорош!

Девушка силилась, чтобы не закатить глаза. Эта уловка была не столь нова, но попасться на неё, когда та создана была именно этим человеком, было слишком хорошо. Она лишь поморщила лицо и сделала до приемлемого недовольный вид, отпив ещё один глоток.

— Вы же знаете, что я имела в виду!

— А вы наверняка уже прознали, что я люблю испытывать, — он же, напротив, был крайне доволен и потому откинулся на спинку плетёного стула. — Я занимаюсь всем, что может человек.

— Неужели разнорабочий? — на сей раз она прищурила свой взор, приправив его лёгкой усмешкой в уголке губ.

— Я предпочитаю не давать определений, — его взгляд переметнулся в сторону от собеседницы. — «Определить – значит ограничить», так заверял господин Уайльд цитата принадлежит персонажу лорду Генри из романа «Портрет Дориана Грэй» Оскара Уайльда.. Поведайте мне лучше, чем вы себя ограничиваете?

— Я работаю ассистентом врача в психиатрической лечебнице, — Клеманс опустила взгляд к своим ногам, что были облачены в больничную обувь, какую она даже не успела сменить. — Быть может, у меня получится самой стать врачом.

Сказав это, девушка быстро осознала, какую глупость произнесла. К женщинам с предубеждением относились в стенах различных контор, а о самостоятельной врачебной практике и речи не могло заходить. Большинство с малой охотой доверялось лечению, предписанному рукой женщины, тем более такой молодой и привлекательной, которой явно место было не среди белых халатов. Клеманс привыкла к усмешкам, что служили ответной реакцией на её искреннее желание и стремление, потому она была крайне удивлена, когда мужчина ободряюще закивал, не выдав ни единой ехидной эмоции.

— Это похвально, — резюмировал он. — Печалит лишь то, что вы явно боитесь довериться своим же стремлениям.

— Миру не особо нужны женщины-врачи, — она отвернулась, стараясь спрятать свой взгляд в зелени близ растущих деревьев.

— Мир многое отказывается принять, но это не значит, что что-то должно перестать существовать и процветать.

Со стороны, где сидел Деус, подул ветер. Он был прохладным, отрезвляющим, подобно морозному воздуху, что вселял в лёгкие рвущееся желание до жизни. Слова не звучали утешением, Клеманс чувствовала, что некогда незнакомец не пытается её пожалеть, лишь сказать то, что порой ей действительно не хватало. Она так долго и так много проводила своё время среди людей, которым должно произносить нужные слова, что сама позабыла, к каким тянулось её сердце.

— Вы, наверное, устали после смены. Урвать ваше драгоценное время, признаюсь, было кощунство с моей стороны, — мужчина допил остатки кофе и поднялся со своего места, подавая собеседнице руку. — Готов это исправить личным сопровождением до вашего дома, или до любого приемлемого для вас расстояния.

— Приемлемого? — Клеманс не могла скрыть улыбки, вызванной такой манерой.

Она забавляла, местами казалась вычурной, но в тот же миг пленила и обволакивала. Он выделялся не просто на фоне городского пейзажа, девушка, если бы составляла его портрет, не поскупилась бы на «уникальный» в качестве эпитета.

— Мы с вами видимся всего второй раз, не положено так скоро сокращать расстояние с дорогой дамой.

Если то была лесть, Клеманс с той же усмешкой в глазах и ухмылкой на губах принимала её. Мужчина мог обескуражить своей непосредственностью в речи, но этим он и подкупал. В его ядовитом зёрнышке издёвки, с какими он бегло смотрел на сей мир, было то естественное, что очаровывало с первых брошенных слов.

— Помнится, утро вы хотели уделить газете, — девушка кивнула в сторону купленной типографии, — а вы так её и не прочли.

— Если это напечатано, значит оно уже не столь актуально.

Деус пожал плечами и вышел с террасы, позволяя ей собрать вещи без всякой спешки. Весна никогда так ярко не наполняла своими красками естество девушки. Будничное утро ощущалось слаще любого вечера выходного дня, ведь неспешно до своей крохотной квартирки она добиралась не одна.

xxx

За окном в свои права вступило лето, тепло опутывало город со всех сторон, но внутри жителей Парижа не осталось и укромного уголка для безмятежной жизни. Каждый наспех собирал чемоданы, страшась встретиться лицом к лицу с врагом. Улицы пустели, а комендантский час уведомлял о том, что непростые времена уже на пороге. Девушка обмахивалась старой газетой, на которой мелькала уже расплывшаяся фотография вагончика среди Компьенского леса (первое Компьенское перемирие произошло 11 ноября 1918 года, знаменовавшее окончание Первой мировой войны, подписано было оно в вагоне поезда в Компьенском лесу; уже в июне 1940 года было подписано второе Компьенское перемирие, означавшее капитуляцию Франции и её оккупацию Третьим рейхом. второе перемирие в качестве ответа на прошлое было также подписано в вагоне поезда среди упомянутого леса.). В комнате стояла ужасная духота, всё тело изнывало от жары и скопившегося под одеждой пота. Деус же сидел в кресле и почитывал книгу, название которой девушка не разобрала с первого раза, а после перестала гадать, ведь повторно спрашивать перевод ей было до смешного неловко.

Они не говорили о том, что творилось в мире, поскольку это с каждым днём после их знакомства пропитывало собой воздух вокруг. Деус беседами уводил её от отягощающих дум, что грузным бременем ложились на каждого в то время и в особенности на тех, чей долг был помогать в трудный час. Его объятья дарили негу, в какой забыться было сродни проникновению в самую сладкую сказку. Среди однотипных дней недели ощутить себя желанной равнялось свежему глотку родниковой воды. Заспанные глаза юной особы вновь преодолели тяжесть век и любовались светом (в значении «мир».), который вот-вот готовился к своему покою. Клеманс хотела вкушать жизнь так страстно, но то было самое неподходящее время для порочных приключений.

«Удивительно, что мне впервые так хорошо с тем, кого я едва знаю,» — она поглядывала на него из-под прикрытый ресниц, запоминая каждый сантиметр его фигуры.

На улице было тихо, редкое пение птиц прерывал шелест желтоватых страниц. Тонкий тюль занавесок развивался у распахнутого окна, перекрывая бледным полотном угол обзора. Клеманс отгораживала себя от мыслей, что роились изо дня в день в её голове. Инстинкт самосохранения кричал о спасении через бегство, когда как мнимый долг приказывал остаться подле больных. То были не просто раненые, они были покинуты всеми, отчуждённые и непринятые целым миром. Их закрывали в стенах лечебниц, стараясь скрыть факт существования, когда как девушка всеми силами работала над тем, чтобы вернуть веру этим людям. Не в бога — в себя. Её не принимали среди коллег на официальном уровне, но искренние улыбки и откровения пациентов твердили о том, что она делала всё верно. Оставить их было всё равно что придать десяток жизней и бросить их на съедение волкам да лисам.

Девушка была благодарна Деусу, что тот не спрашивал её о переезде и планах на неблагоприятный случай. Их идиллия без всякой бури была ценнее для неё всякого морского пейзажа, к которому так тянулась её рука во сне.

«Может, когда всё станет спокойнее, мы съездим в Марсель…» — Клеманс впервые за долгое время начала грезить, вырисовывая живописные картины перед глазами.

В мыслях её был золотистый песок, лазурь берега и ясный небосклон над головой, когда с улицы раздались первые выстрелы. Девушка сразу метнулась к балкончику, что был распахнут, как и все окна, и стала вглядываться вдаль, откуда доносились страшные залпы. На плечо её легла тёплая рука, одним прикосновением заземляя встрепенувшееся сердце. Деус проследил за взором юницы и лишь мелкая тень успела пробежаться меж его бровей.

— Неужели… — дрогнули губы девушки.

— Да, они, — не дал ей договорить мужчина. — Рано или поздно они всё равно бы пришли сюда.

Клеманс сделала глубокий вдох, затем выдох.

«Продолжай делать то, что должна,» — повторяла как мантру себе девушка, возвращаясь в своё кресло.

Ни читать, ни рукодельничать сейчас не представлялось возможным. То, что она отталкивала так отчаянно, уже стремилось по закоулкам города, отравляя землю каждым своим шагом, к самому центру. Клеманс не сразу обратила внимание, насколько спокойным был мужчина. На голову её роем посыпались страшные мысли о самом несчастном исходе.

— Деус, — позвала его, — тебе нужно уезжать, — в глазах уже появилась влага, что вот-вот готовилась выйти из нежной кромки берегов и спуститься по ресницам к бледным щекам, — немедленно.

Улыбка коснулась его губ и он присел на подлокотник, глядя сверху вниз на неё. Рука заправила вьющуюся седую прядь, какую девушка обычно прятала за сестринской косынкой на работе.

— С чего это?

— Тебя убьют либо как гражданского мужчину, либо отправят пополнить ряды зелёных солдат, — в Клеманс говорил животный страх, потому как первое, о ком она подумала после объявившихся выстрелах, был он.

Деус коснулся её щеки, совсем мягко провёл большим пальцем по коже, будто проверяя, не успела ли пробежать по ней первая слеза. Слова девушки вызывали в нём ещё большую улыбку от того, насколько бескорыстными были помыслы сидящей перед ним девы. Она смотрела в ответ и жаждала увидеть хоть мельчайший знак согласия с её просьбой, но столкнулась лишь с отеческим сожалением в глазах, какое проскальзывает, когда чадо ещё слишком юно для больших свершений.

— А тебя могут забрать на фронт как медсестру, — он говорил это, продолжая поглаживать её волосы и накручивая белёсую прядь на свой палец, — а они редко когда награждаются милосердием войны.

Клеманс перехватила его руку, сжала в своей, не намереваясь отпускать.

— Я не оставлю своих пациентов…

— Их всех убьют, Клеманс, — сухо ответил мужчина, — политически неугодных они отправляют в лагеряважно отметить, что до 1941 года концлагеря были построены в качестве методов репрессии, после же их назначение приобрело характер геноцида., а с больными и убогими, — от него не скрылся недовольный взгляд девушки, — они не будут ласковыми. Они будут одни из первых, кто пойдёт под раздачу.

— У них нет никого, кроме меня, все врачи сбежали в след за правительством, — губы её дрожали.

— А теперь подумай, кто есть у тебя, — он вырвался из пут её прохладных пальцев и приподнял подбородок девушки так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Не играй в героиню дешёвого романа, люди найдут, за что тебя сжечь на костре, потому-то спасай только себя.

Она прикрыла глаза, замирая в этом положении и моменте. Часы на стене отсчитывали последние минуты их единения в обители спокойствия. Премерзкое предчувствие рьяно подступало, ледяными водами охватывало щиколотки, заставляя замереть от боли осознания неминуемого конца. Клеманс прижала его руку к своей щеке, льнула к ладони, желая отпечатать на своём лице линию его жизни.

— Если уеду я, ты поедешь со мной? — наивным ребёнком спросила она.

— Непременно, — её лба коснулись мягкие губы.

Дорогу до вокзала прокладывали сомнения, очередной шаг вынуждал девушку оглянуться, но она сильнее сжимала рукав Деуса, что был опорой для неё в час бегства. Внутри не было чувства тоски, что родной край будет покинут и неизвестно когда состоится новая встреча, напротив, Клеманс убеждала себя, что дом всегда найдёт её. Боязно лишь было за того, кто крепкой хваткой вёл её за собой в сторону железнодорожного вокзала, а в другой волок её чемодан.

Девушка отгоняла мысль, что вот так спешно может прерваться знакомство, которое также спешно завязалось. Ей виделись перед сном, когда на соседней подушке уже видел который по счету сон мужчина, мерцающие на солнечном свету волны, нежный песок и помимо этого ещё долины чудес, где луга и леса обрамляли горный ландшафт. Он увлёк её сущим пустяком, в сейчас Клеманс не хотела, чтобы у этого так быстро ускользнул шанс на будущее. Сладкая нега отступала, подобно телам, что отдалялись друг от друга, когда прилив страсти покидал их.

Деус вёл её уверенно, почти не оглядываясь. Спутнице же его оставалось следовать и уповать на то, что совсем скоро они будут сидеть друг напротив друга в купе поезда. Но даже при всём раннем бегстве парижан на платформе успело скопиться приличное количество людей. Из разных уголков её были слышны крики маленьких детей, где-то раздавался лай собак или мяуканье несчастных кошек, которых проводники наказывали покинуть в стенах вокзала. Мест всё равно было мало и едва кто-либо из присутствующих мог быть уверенным, как скоро второй поезд проследует за этим.

Протолкнувшись к дверям вагона, Клеманс встала на одну из ступенек. Обернулась назад, ожидая словить дыхание стоящего за ней Деуса, но тот и не думал подыматься за ней. Он бесцеремонно вложил в её руку дорожный чемодан, тем самым оповестив о своём решении. Девушка хотела сорваться и ринуться вниз, но её удержал проводник.

— Ты же обещал… — былая краснота ещё не успела сойти с глаз, как вновь слёзы напрашивались в путь.

— Обещал, — Деус говорил без сожаления и нарочитой тоски, — но не в этот раз.

— Я никуда не уеду! — Клеманс сделала шаг вниз, но мужчина поставил руки по обе стороны от прохода, преграждая ей путь.

— Уедешь, — он достал из-за пазухи конверт и бегло вложил его в карман девушки. — В подходящее время обязательно свидимся, а пока…

Его взгляд задержался на её волосах, избегая зрительного контакта. Деус пригладил полюбившуюся ему прядь седины, что так выделялась в этом молодом и пышущем жизнью образе. Тень грусти легла на приподнятые уголки его губ.

— … не в этот раз, драгоценная моя.

Раздался свист, знаменующий отправление пассажирского состава. Проводник настоял на том, чтобы Клеманс заняла место и не препятствовала движению поезда. Оказавшись у окна, она вглядывалась в удаляющуюся платформу, куда ровным строем подступали люди в чёрном обмундировании. Взгляд её зацепился за ставшую дорогой сердцу фигуру, та подняла высоко вверх руку и до слуха девушки донёсся выстрел из пистолета. Она зажмурила глаза, запрещая себе изображать всё то, что могло последовать за паникой на вокзале. Принимать спасение из рук Деуса таким образом было чуждо ей. Девушка перебирала в голове варианты, почему он так поступил, ведь наверняка знал же, как дорог стал ей и расставаться с ним было сродни первой смерти. Мысли не слушались, не давали возможности сконцентрироваться на дальнейшей поездке. Городской пейзаж быстро сменился деревенским, но перед глазами Клеманс был беспечный лик мужчины, что уже стоял к поезду спиной и возносил вверх руку с оружием. Девушка не сомневалась, что стрелял тогда Деус.

«Не оставлю, найду тебя,» — усмиряла себя она. — «Найду, обязательно найду.»

— Wohin des Weges, schlaue Füchsin? (нем.: Куда путь держишь, хитрая лиса?)

Следом за сказанным её затылка коснулось холодное дуло пистолета. Краем глаза девушка заметила, что в вагоне подле гражданских уже сидели люди в форме. Немецкой форме.

Касабланка, октябрь 1942 г.

Закатное солнце обнимало своими лучами прибрежный город. Сюда сбежалась сотня мигрантов из Европы в последней надежде скрыться и убежать от тяжб и лишений войны. Марокко следовало указанием старшего брата Виши (Вишистская Франция — юг не оккупированной Франции, что после капитуляции придерживался политики нейтралитета, но де-факто поддерживал политику стран Оси; Марокко было сферой влияния французского правительства.), что покорно поддался обстоятельствам и времени. Некоторые начинали жизнь заново, устремив свой взгляд за океан, а самые несчастные лелеяли воспоминания о прошлых летах. Портовая обитель стала пристанищем мечт и надежд, когда во всём мире и думать было страшно о них.

Девушка поправила свою шляпку с полями, проходя мимо местной полиции. Ноги подкашивались всё ещё, стоило ей заслышать немецкую речь. Она держалась ровно всю дорогу, когда перебиралась с одного континента на другой. Мантрой повторяла написанные слова на измятом клочке бумаги. При себе у неё уже не было былых вещей, способных напомнить ей о прежней жизни, лишь конверт с запиской, что вложили ей на прощание в карман дорожного платья.

«Promissa terra,» — наконец прочитала Клеманс на вывеске заведения.

На первом этаже отеля, куда сбегались все, у кого остались при себе внушительные суммы, располагался ресторан. Убранство его не отдавало намёком на тяжёлые времена за пределами стен здания, пленительная музыка разливалась по всем уголкам, подобно вину и шампанскому. На краткий миг каждый вошедший сюда забывался, в каком году находился, и замирал в небытие сладких и наивных грёз.

Клеманс огляделась по сторонам: за некоторыми столиками чинно восседали люди в форме. Это место было не только убежищем, но и средой, где господа сегодняшнего часа могли отвести дух. Сигаретный дым переплетался с ароматом изысканных блюд и алкоголя. «Земля обетованная» наименее походила на ту, к которой она так долго рвалась. Каждую ночь девушка во сне видела заветное место, повторяла название, чтобы наконец ощутить горькую сласть спасения. Стоя на этой земле, Клеманс более не чувствовала мандража и покоя, к которому стремилась всем нутром. Оказавшись у барной стойки, юная дева и вовсе готова была признать, что разочаровалась в том, во что уверовала.

Бокал крепкого быстро оказался перед ней. До этого она предпочитала не баловать себя горячительными напитками, но после длительных смен в лаборатории заснуть можно было только после разбавленного спирта. Клеманс более не знала, куда двигаться, к чему стремиться. Хотелось замереть и отдалиться от всего мира вновь, будто ничего происходящего нет и не было.

— Я так и знал, что твой багаж не доживёт до нашей встречи, — подле неё на соседний стул приземлился мужчина. — Но ты сохранила свои прелестные чулки.

Девушка подняла голову на незнакомца и тут же в лице увидела того, встречу с которым продолжала рисовать в своих самых безумных снах. Грезить о нём днём было страшно, ведь в любой миг могло проскользнуть знакомое имя в числе заключённых. Сердце её не падало к ногам, оно застыло и резким толчком выкатило из себя всю кровь. С ней покинули эту мышцу и эмоции, потому Клеманс не смогла пошевелить губами или смахнуть слёзы, что образовались уже сами собой и которые девушка перестала замечать за прошедшие два года.

— Скажи, что это не ты… — дёрнула она уголком губ.

— Увы, это я, — Деус отпил из своего стакана. — Рад, что ты добралась до моего отеля. Я до последнего верил, но вера и надежда понятия порой противоречивые друг для друга.

— Ты оставил меня… — девушка сжала пальцы, пока костяшки не побелели, — …бросил меня в логово!..

— Тише-тише, — он положил свою ладонь на её руку, дав окончательно убедиться, что действительно находится рядом, — не всем здесь нужно знать нашу историю.

Клеманс не так представляла себе их встречу. Её трясло, она злилась и во многом на их обоих, кричала всем нутром, как ей было больно и насколько тошно всё ещё. Девушка надеялась ринуться в объятья возлюбленного, ощутить его парфюм, жар от дыхания, что в дни невыносимого пекла ощущался драконьим. Она могла первым делом прильнуть к губам, насильно увести его в плен собственной страсти и нежности, выражая все муки томления. Но при виде в реальности знакомого и дорогого лица её обуяла злость. Всё пережитое легло отпечатком не только на её теле, но и на душе, что наспех штопала раны, поливая их самыми солёными из возможных слезами.

— Ты хоть знаешь, через что я прошла… — голос надрывался и предавал её на каждом слоге.

— Ты уже здесь, — Деус не убирал своей руки, лишь крепче сжал дрожащие пальцы девушки, — и я тоже здесь. Обещал ведь, что свидимся.

Последнее было финальной каплей, подобно автоматной очереди, оно прошлось по всему телу девушки. Клеманс не смела больше сдерживать себя, свои слёзы, что последние годы бесшумно срывались с её глаз. Она вжималась неистово в грудь мужчины, не переставала бить того в неё же, где боялась ранее обнаружить пулю или ножевое ранение, не сдерживала своих рыданий. Деус Лемарк, владелец отеля в центре города, уважаемый и известный в узких кругах человек, поглаживал её волосы, не опуская рук ниже лопаток. На устах покоилась всё та же снисходительная улыбка, но замест тоски и печали в уголках проступала радость от обретённой встречи.

Девушка стояла у стены лаборатории, стараясь не вглядываться в то, что происходило на хирургическом столе. Местную речь она плохо понимала, обращались к ней крайне редко на английском или французском, но всегда с призрением. Медсестёр, способных ассистировать было крайне мало, потому первым делом её отвезли в один из главных лагерей, где и распределили в больничный корпус. То место отличалось масштабами от лечебницы, в которой Клеманс работала на своей родине. Вся территория была пронизана приказами и топотом солдат, никто из пленных не думал подать голоса. В основном то были мужчины, как правило, политические заключённые, и девушка сквозь силу брала у тех кровь. В первый раз, когда она воспротивилась и замотала головой, её щека встретилась с горячей рукой. Та касалась лица девушки каждый раз, стоило ей проявить хоть малейшее милосердие.

Клеманс не знала, в каком городе она находилась, где была линия фронта сейчас и что происходило за пределами лагеря. Девушка вставала рано, облачалась в сестринскую форму и приступала к работе. Когда ей поручили связать кожаными ремнями мужчину, она и не подозревала, что последует за этим. Крики самого первого её мученика остались в памяти навсегда. Она корила себя за то, что не смогла отвести взгляда, когда один из врачей, за которым была закреплена пленная француженка, стал методично отрезать кусочек за кусочком от плоти мужчины. Кровь текла на пол, он молил бога о снисхождении на своём родном языке, а доктор продолжал свой эксперимент, делая пометки и отмечая время. В тот момент Клеманс поняла, что сама лишилась нескольких литров крови, но не тела. А души.

— Ты! — немец указал на неё пальцем, как всегда делал при обращении. — Иди взять кровь у того поросёнка.

Девушка не задавала лишних вопросов. Она отпрянула от стены и проследовала в соседний кабинет, где обычно производился забор крови у пленных. Клеманс и подумать не могла, что вместо детёныша свиньи обнаружит на потёртом стульчике маленького худого, совсем болезненного мальчика. Тот смотрел на неё забитыми глазами, синяки под глазами выглядывали бездной в мир иной.

«Они стали привозить сюда и детей,» — первое, что возникло в её голове.

Задаваться вопросом было бессмысленно. Девушка подошла к ребёнку, присела напротив него. Запуганный, покинутый, возможно, далеко не единственный, который окажется на этом месте. Влага сама окропила её щеки. Клеманс взяла маленькие ручки, которые были все в ссадинах, и осторожно поцеловала. Ей не знакомо было материнское чувство, но всей душой она хотела защитить малыша вместо матери, которой не было рядом и которой могло и не быть вовсе.

— Всё будет хорошо, — шепотом вырвалось из неё, когда мальчик нервно захныкал и стал звать свою маму, — мама придёт, только подожди немного.

Она гладила маленького, пока слёзы на его щеках не засохли. Когда же он успокоился, девушка разжала объятья и подошла к столику, где располагалось всё необходимое для забора и переливания крови. Клеманс закатала рукав халата, обработала кожу и без лишних дум воткнула иглу. Малыш наблюдал молча, как по тонкой трубочке убегала кровь взрослой тёти, что глазами явно напомнила родительницу. Он был совсем мал, а уже познал весь ужас войны. В последующем Клеманс не раз упрекала себя в том, что не смогла огородить каждого ребёнка от подобного. Но она была одна, а с каждым днём детей и женщин прибавлялось в стенах этого лагеря.

Девушка лежала в постели, взгляд её был устремлён на того, с кем не так давно она разделяла приятные минуты блаженства. Тело ещё помнило его прикосновения и дыхание у самых интимных зон. Она предпочла отречься от злополучного времени, в котором обременена была жить, увлеклась вновь, как когда-то весенним днём в Париже. Клеманс запомнила каждый миг того дня, когда грёзы были низвергнуты. Помнила и его улыбку и пробор тёмных волос, что завивались до забавного у самых ушей. До того, как Деус покинул кровать, она не отпускала эту короткую прядь, продолжая наматывать её на свой тонкий палец. С ним девушка не стыдилась забывать.

Он стоял у окна в одних брюках, ночи осенью в здешних краях радовали погодой. Деус стал задумчивее, а вопросов к нему возникало всё более с каждой минутой молчания. Девушка рада была насладиться тишиной и разделить её, но терзали теперь мысли о будущем. Что-то подсказывало, что их настоящее не будет длиться вечно, а ночь наслаждения, в которой все слёзы были стёрты пылающими губами, померкнет на рассвете.

Клеманс выбралась из постели и подобралась к спине мужчины. Она прохаживалась по выпуклым изгибам, повторяя все виды мышц, что ей довелось заучить из учебников, выкраденных из парижской лечебницы. Лёгкий ветерок трепетал подол её сорочки, что нежным шелком окутывала девушку.

— Ты знал, что в том поезде окажутся немцы? — выдавила из себя, нарушая их сумрачную тишину.

— Догадывался.

— И всё равно посадил меня в него, — рука её замерла на спине мужчины.

— Ты же не думаешь, что я стану оправдываться? — Деус хмыкнул. — Я хотел, чтобы ты осталась жива, я этого и добился. При ином раскладе это сделать было бы затруднительно, не без лишней крови, — он выпрямился и повернулся к девушке лицом, — а мне это было ни к чему.

— Играешь в благородство, — цинично подметила она.

— Когда делают что-либо во имя благородства, как правило, имеют привычку извиняться, — он поправил её шлейку ночного платья, что вот-вот готова была спасть. — Я не извиняюсь за то, что хочу сделать. Я хотел тебя спасти от оккупации, я тебя спас.

— А кормишь гнилых гансов (прозвище немецких солдат, пошедшее от имени Ганс. в СССР распространённой формой было «фриц», пошедшее от немецкого имени Фридрих.) тоже из желания или по доброте душевной? — она не скрывала опустившегося на её глаза презрения.

— Это далеко не самый мой страшный из грехов, — Деус даже позабавило подобное замечание. — Клеманс, запомни, я служу лишь себе и своим желаниям.

— Видимо, мне просто повезло оказаться одним из них, — девушка со всем сущим ей довольством произнесла эту колкость.

— Ты бесподобно хмуришь личико, — его палец легонько коснулся кончика её носа, — это не могло не подкупить.

Клеманс не могла позволить себе долго злиться и терзать себя бурей эмоций. Грёзы о море стёрлись уже давно, но наблюдая за ночным отливом здесь, отдалённым шумом волн, она вновь ощущала твёрдость земли под ногами. Это чувство назревало и процветало лишь рядом с ним, от подобного девушка никак не могла отказаться.

— Что-то мне подсказывает, что ты не позволишь мне задержаться здесь…

— Верно, — он, как и прежде, гладил её волосы, перебирая прядь за прядью, пропуская меж своих пальцев. — Я посажу тебя на самолёт до Лиссабона, а оттуда ты полетишь в Штаты.

— Только не говори, что снова без тебя, — девушка отстранила его руку от себя и устремила на него полный серьёзности взор. — Деус, почему я не могу остаться здесь или полететь с тобой?

— Здесь опасно для тебя, там – для меня, — её выводило то, как легко слетали с губ мужчины эти слова. — Там ты сможешь попробовать себя в своей мечте, за океаном же меня не сильно ждут.

Клеманс не стала противиться. Всё повторялось, и потому, чтобы не делать себе больно вновь, она покорно согласилась на этот жест спасения. Перед рассветом она вбирала каждый миг тепла, даже когда они были в разных углах комнаты. Подле Деуса грешно было не желать, порочно лишь было просить о большем, чего в природе не могло существовать.

Утро встретило её неприятным осадком грядущего расставания. В этот раз она подозревала, что обещаний о следующей встрече нет смысла ждать. Взгляд мужчины понуро выглядывал из-под ресниц, словно он сам жалел, что так скоро отрывался от девушки. Прятал её подальше ото всех, как самую настоящую драгоценность, чьи караты нельзя было счесть.

Каблуки девушки постукивали по ступенькам пред аэропортом, когда Деус сильнее прижал её за локоть к себе. Лицо его резко изменилось, стало напряженным и вселяло тревогу. Он продолжал смотреть прямо, но девушке казалось, что тот оглядывался всю дорогу. Клеманс было приоткрыла рот, чтобы задать вопрос, но спутник опередил её:

— Сейчас, драгоценная моя, беги со всех ног до взлётной полосы, пилота я предупредил ещё вчера. И не оглядывайся, — быстро отчеканил он. — Ну же, соберись!

Она опомниться не успела, как её подтолкнули рывком вперёд и девушка понеслась в указанном направлении. Воспоминания о минувших скитаниях нахлынули на неё. Клеманс больше всего боялась, пока прокладывала себе путь до «Земли обетованной», оступиться и оказаться снова во вражеских тисках.

«Если нежиться в его объятьях было так хорошо, могу ли я полноправно считать его врагом? Он ведь так и не сказал, зачем ему всё это...»

Девушка бежала, надрывая лёгкие и стирая ноги в кровь, но повторяла наказ Деуса. Она не поняла, было то галлюцинацией, или взаправду вдали за её спиной раздался одинокий выстрел.

Нюрнберг, сентябрь 1946 г.

В маленькой комнатке без окон продолжала жужжать назойливо лампа. Глаза привыкли к её свету, потому девушка была готова с полной уверенностью проводить опрос. Клеманс Дюваль и подумать не могла, что окажется частью выстроенной системы правосудия, хоть и на краткий для истории миг. Через её заключения прошли крупные имена, на которых военный трибунал намеревался повесить все основные совершенные грехи. Ей же нужно было изучить портрет обвиняемого и предоставить необходимые следствию сведения о его психическом состоянии.

Из коридора доносились шаги конвоира и последнего на сегодня заключенного. Раскрыв папку, Клеманс не замерла от вида знакомого имени. Она смирилась с проделками судьбы, что с такой охотой глумилась над её чувствами. Пальцы лишь призраком воспоминаний огладили знакомые черты. Время разлуки их увеличилось в сравнении с прошлой, но девушка готова была поклясться, что не узнать друг друга они не могли.

«Преступление против человечества,» — она зачитывала один из пунктов обвинения, что выдвигался каждому из подсудимых. — «Программа Т-4, умерщвление душевнобольных…» — девушка потёрла переносицу, придавая себе больше собранности. — «Неоднократное пособничество в эксплуатации жителей оккупированных земель, участие в диверсиях,» — за дверью конвоир уже готовил мужчину к опросу. — «Шпионаж в пользу НСДАП (Национал-социалистическая немецкая рабочая партия).»

В кабинет вошел конвоир вместе с заключённым. За четыре года мужчина действительно не сильно изменился, лишь лицо едва осунулось, а испарина на лбу, свидетельствовавшая о лихорадке, не спадала с него. Его болезненный вид позволил Клеманс дать слабину. Она ожидала увидеть Деуса Лемарка, чьё имя и вовсе не было настоящим, но не таким. Того усадили в наручниках на стул по ту сторону стола и оставили наедине. Видеть его побеждённым никак не вписывалось в пейзажи, что однажды она рисовала себе. То уже было не море и не изнеженный берег, что ласкали тёплые волны. Деус был подобен иссохшему озеру, что постепенно исчезало с земного лица. Лишь уверенная ухмылка на губах возвращала её в былое время, когда он вовлекал девушку в свои беседы и ребяческие выходки.

— Ты не теряла надежду, — вымолвил тот треснувшими губами.

— А ты так мне ничего и не поведал о себе, — метнула ему в ответ.

— За меня это уже сделали, — он кивнул на развёрнутое дело перед девушкой.

— Я должна задать ряд вопросов, чтобы составить судебно-психиатрическое заключение… — начала Клеманс со всей возможной сухостью.

— Но на языке у тебя вертятся другие, верно? — мужчина оживлённо смотрел на неё, будто один лишь её вид вселял в него былое здравие. — Стенографистки тут нет, ты можешь спросить, что угодно, как и написать.

— Ты, как всегда, следуешь лишь своим желаниям, — она прищурила взор, но не из подозрений, скорее, по привычке. Вбирать полнотой глаз его образ было сродни последнему прощанию. — Я помню.

— Позволишь? — Деус потянулся руками к предплечью девушки.

Клеманс не страшилась его прикосновений. Вопреки всему изложенному на бумаге, она продолжала доверять ему. Не словам — телу. Ей хотелось бы принять мужчину всего, со всеми преступлениями, но грозный час прошел, бежать и забываться не было более смысла. Если бы она продолжила лелеять грёзы о несбыточном, то никогда не смогла бы вернуться к нормальной жизни, оставшись навеки пленницей кровавой эпохи.

Деус осторожно закатал рукав её блузки, оголив то место, что было предметом его долгих размышлений. Девушка умышленно годами ранее прятала руки, страшась перед ним отметин, что оставило на ней пребывание в лагере. Он же не переставал гадать, как долго её тело будет помнить боль пережитого. У самого сгиба были заметны бледные штришки, свидетельствующие о спешном введении иглы. Не было более характерных гематом и подтёков, но кожа навечно впитала те страшные дни. Мужчина прохаживался по оставшимся намеченным линиям, прощупывал места, где ранее удачно входила игла. Трудно было сказать, как часто и как много излила своей крови Клеманс за время работы в лаборатории. Она перестала считать свои потери в том году, когда за одну неделю на пороге сестринской насчитывалось около дюжины маленьких детей.

— Ненавидишь меня? — спросил он после долгого молчания.

— Ненавижу только то, что не могла забыть, — девушка с неохотой высвободила руку из его слабой хватки, — и за то, что чувствую.

— Ты принимаешь это, — Деус откинулся на спинку стула, — похвально.

— Зачем всё это было? — прошептала она голосом не эксперта, а девушки, что когда-то отчаянно добиралась до места, где обещана была встреча.

— Кто-то же должен быть мерзавцем, — он говорил спокойно, без всякого сожаления и оправдания, каким сочились речи других обвиняемых, — а я всегда предпочитал жить на собственное благо. Не режимы пленили меня, а то, что они могли дать.

— И ты получил всё?

— Перед смертью я вижу твоё лицо, — мужчина выглядел довольным, — мало кто мог бы мне предоставить подробную возможность.

— Ты шпионил явно не ради меня, — с укором поглядела на него в ответ Клеманс.

— Цели меняются, а в Париже меня посетило вдохновение, — взгляд его резко стал более серьёзным. — Только не делай из меня очередного своего пациента. Подари мне уже на прощание смерть, — несвойственное ему тепло вновь подобралось к кромке его глаз, — дорогая моя.

Внутри всё смешивалось в одночасье: ветер, буря, волны средь острых скал, палящее знойное солнце. Клеманс могла бы испытать стыд за то, что не в силах презирать его как всех прочих, что прошли через её экспертизу, но подле него она вновь ощутила то принимающее чувство. За пределами этой комнаты любой другой осудил бы её, усмехнулся, когда как Деус принимал девушку со всеми свойственными ей метаниями. Это было его оружием, которое тот из раза в раз пытался вложить уже в её руку.

Клеманс принялась заполнять бумаги, опустив на них беспрерывное молчанием. Пока буквы бежали из-под её руки, глаза застыли в ожидании нового прилива влаги. Но его не было. Она выплакала все слёзы, осушила сама море, к которому стремилась и рисовала в своих снах, развеяла берег, по которому мечтала пройтись с любимым. Подняв взор, девушка встретилась с испытывающими глазами мужчины, что не переставал глядеть на неё, пока та писала. То было последнее мгновение, прощание, после которого уже не будет многоточия.

Потому она положила свою руку на сцепленные металлическими браслетами кисти Деуса, и, поддавшись вперёд, прильнула к его губам. Отчаянно и жадно, будто то была последняя пресная капля воды на земле. Девушка удерживала его шею, не давая отстраниться раньше времени. С её стороны было жестокостью дарить всю накопившуюся в ней нежность на самом закате жизни мужчины. Он отвечал с недоумением, но после, когда мягкие губы и знакомые до боли пальцы стали явью на его коже, Деус отбросил своё актёрство. Наручники ударялись о поверхность стола, когда кисти рук стремились дотянуться до лица его драгоценной.

То был последний их поцелуй, который повторить более не представится возможным. Именно поэтому девушка вкладывала всю себя, хотела отдать все частицы души, что не могли уснуть без мыслей о нём. Целовать Деуса на прощание было невыносимо, отвечать на его изголодавшиеся губы, что позабыли ласку, было двойным убийством. Пулями они отравляли друг друга, не страшась глубоких ран, что последуют за этим. Клеманс сжимала отросшие волосы на затылке, оглаживала щетину, какой оброс за дни под стражей мужчина. Она хотела его запомнить всего и в тот же миг отдать все воспоминания этому поцелую, отпустить с ним всё то, что обременяло и дарило призрачную надежду.

— Ради такого стоило ввязаться в войну, — ответил он шепотом, когда их опьянённые губы наконец разошлись друг от друга.

Клеманс опустила взгляд, ведь вновь посмотреть на него означало бы начать всё заново. Обернуться и пойти навстречу против всех идущих вперёд. Она собрала бумаги и свои записи, поправила рукав своей блузки, и вышла из кабинета. Девушка знала, что заседание состоится через месяц и только тогда озвучат окончательный приговор. Но хлопнувшая за ней дверь ещё никогда не звучала так громко. В ушах ещё долго стоял призрачный гул пистолетного выстрела.