Последний поцелуй Бесс

Пожар отражался в его глазах
И океана зыбь.
А по запястьям — рубцы на рубцах:
Память испанских дыб.

«А как, — он спросил, — поживает Бесс?
Я скверно расстался с ней...» —
«На могиле ее воздвигнули крест
Тому уж немало дней».

«Прах к праху!.. — он молвил. — Конец земной —
Могильная тишина...»
А ветер стонал и бился в окно,
И восходила луна.

Р. Говард «Возвращение Соломона Кейна» (пер. М. Семеновой)

Запах ночи был неописуем. Соломон Кейн ощущал его всем своим существом, не просто носом: соленый ветер с моря, полынный аромат пустошей рядом с городком, копчено-дымный аромат из лавчонки рядом с таверной, откуда он только что вышел — должно быть, какой-то трудолюбивый рыбак разбогател и завел себе наконец дело, чтобы оставить его детям и внукам.

А у него не было ни детей, ни внуков, насколько он мог знать... Даже жены — и той не было.

Нерадостным получилось возвращение домой, что и говорить. Дом — это ведь не четыре стены, а люди, которые ждут тебя и верят, любят, надеются, по Писанию и по сердцу. Острая жалость к себе резнула внутри, но Кейн мгновенно задушил ее, не дав даже шанса. Довольно. Он сам выбрал такую жизнь — жизнь бродяги, перекати-поле, у которого нет четкой цели впереди, а лишь зов, побуждающий идти все дальше, испытывать себя все жестче.

Зов. Звук донесся до него теперь отчетливо, значит, там, в таверне, между пьяных земляков, ему не почудилось.

Пуританин расправил широкие, не сгорбившиеся, несмотря на возраст, плечи, и ощутил привычный вес испанской рапиры в ножнах, а также зачехленного кортика и двух надежных пистолетов за поясом. Посох африканского колдуна был в правой руке, и его верхушка слабо светилась. Внезапно зов усилился, и, словно отвечая, посох вспыхнул, свет протек сквозь пальцы Кейна, и тот инстинктивно ослабил хватку. Этого хватило, чтобы посох вырвался из руки и, накренившись под острым углом, самостоятельно полетел куда-то влево.

Выругавшись про себя, Соломон последовал за ним, ибо уже давно понял — посох не терпит от владельца непослушания. За спиной раздались охи и ахи выскочивших следом пьянчуг, но ему было все равно, пусть дальше сидят да солят усы в кружках эля.

Широкая дорога сменилась на узкий проулочек, а потом, сам не заметив как, Кейн очутился на тропинке, ведущей к морю вдоль гранитных валунов.

И вот перед ним раскинулось старинное кладбище с рядами крестов и надгробных плит. Посох вел дальше, в самую глубь, к тому участку, что смыкался с обрывом, под которым шумело бурное темное море.

Пуританин достиг неприметной могилы у самой стены и увидел, как сверкающий посох встал рядом с крестом, не приближаясь к нему, однако, слишком, и освещая надпись на табличке.

Холодея, Соломон склонился и прочел «Элизабет...» и годы жизни.

— Любовь моя.

Голос прошелестел откуда-то с обрыва, и он упал на колени. Плакать Кейн разучился давным-давно, но душа его рыдала сейчас кровавыми слезами.

— Бесс, — его губы с трудом разомкнулись, хриплый голос был неузнаваем. — Зачем позвала меня, любимая? Я знаю, что виноват, что бросил тебя, поддавшись жажде славы, но ах, если бы ты знала... Если бы ты только могла знать...

— Я все знаю, любовь моя, — теперь он не только слышал, но и видел ее. Белый призрачный силуэт парил за крестом, и свет от посоха будто бы обтекал его, окутывая голубоватым мерцанием. — Мои очи открылись, я вижу прошлое, настоящее и даже грядущее... Но звала тебя не потому, что хотела обвинить — то прошло, как вода через песок, и мои страсти земные отныне покоятся на весах Судного дня. Прошу тебя о милости, Соломон, только ты можешь ее оказать.

— Проси о чем хочешь, — Кейн устало опустил голову, его руки вцепились в холодную, едва покрывшуюся молодой весенней травкой почву. — Я твой.

— Когда ты уплыл, я плакала, глядя на пенный след твоего корабля, и не утешалась еще много месяцев, но отец мой считал это блажью. Он спешно выдал меня замуж за богатого торговца-судовладельца Родрика Харгрейва из Эксетера, и насколько он был милым до нашего бракосочетания, настолько ужасен оказался после него. О, Соломон, если бы ты видел, каким унижениям Родрик подвергал меня, невинную, ничего не знавшую о коварстве мужчин! Что бы я не сказала, что бы не сделала, все было худо; он контролировал каждый мой шаг, не давая даже ездить в гости к родителям и сестрам. А потом, после рождения Маргарет, все обернулось сущим кошмаром — он поднимал на меня руку во хмелю, и не раз, и не два... Муки мои длились недолго, начался кашель, и менее чем за год я стала тенью, а потом отдала душу Богу, молясь только о том, чтобы доченька моя не страдала так же, как я.

Однако Всевышний не сжалился — когда Маргарет подросла, Родрик снова проявил себя подло и бесчеловечно. Правда, он не бил ее, но унижал так же, как меня. И вот сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, он желает выдать ее замуж за старого Монфорда, поверенного и главного помощника лорда Бернарда Гренвилла из Бидефорда...

— Сына Ричарда? — вырвалось у Кейна. Он весь дрожал: бешенство и желание отомстить мучителю Бесс захватили его целиком. Но вновь пришла на помощь стальная воля, и пуританин спросил уже более сдержанно: — Этот Монфорд хорош или плох, как человек?

— Плох, гораздо хуже Родрика, — прошелестел в ответ призрак. — Он схоронил уже трех жен — и все были юные красавицы, светлокудрые, синеглазые, как моя доченька... О, Соломон! Я предвижу и ее смерть, и ужас терзает меня, не давая спокойно пребывать на том свете, пока не грянет труба архангела и Христос не призовет всех в ответу! Помоги же ей, молю, не дай свершиться этому нечестивому браку!

— Клянусь спасением души, Бесс, что помогу твоей дочери и не допущу такого злодеяния, — и Кейн встал и осенил себя крестным знамением. — Ибо жизнь ничто без подвига во имя добра, а я, увы, свершал зло чаще, чем творил добро. Пришла пора кинуть горсть милосердия на весы небесного правосудия.

Кивнув, призрак безмолвно растаял во тьме, посох погас, и только шум волн внизу и ветер, воющий между надгробий, достигали слуха пуританина. Тучи на миг разошлись. Луна заливала серебристым светом пространство вокруг, и покой мертвых вливался в измученное сердце, подобно живительному бальзаму.

***

С первыми лучами рассвета Кейн отправился на купленной у знакомого владельца конюшни буланой кобыле в Эксетер.

Стены особняка Харгрейва были выстроены на совесть — даже нитку никто не просунул бы между серых, грубо тесаных камней; забор, также из крупных осколков черно-фиолетового камня, венчали острые шипы, обвитые колючей проволокой, а за ними слышались лай псов и грубые окрики слуг.

Постучав в ворота, Соломон представился странствующим наемником, ищущим доброго хозяина. Дюжий пожилой слуга, хмуро осмотрев его, жестом указал, куда идти.

Ждать в прихожей пришлось недолго, Харгрейв как раз занимался счетами и велел пригласить бродягу в кабинет. Это был почти уже седой, приятный на вид мужчина в одежде хоть и дорогой, но не кричащей. Когда он поднял глаза на Кейна, стали заметны набрякшие мешки под темными острыми глазками хорька, и сразу же игравшая на его тонких губах полуулыбка сменилась неприязненной гримасой.

— Меня зовут Соломон Кейн, я хочу поговорить, — бросил пуританин, мельком оглядывая комнату и ее обстановку — такую же роскошную, но но не вычурную. Торговец если и был когда-то неотесанным простолюдином, то давно уже воспитал вкус и сменил стиль жизни на более подходящий новому кругу — кругу богачей, уступавших разве что аристократам да священникам. — Это важное дело. Личное, я бы сказал.

— Личное, да неужто? — Харгрейв приподнял бровь и оскалился, став еще более похожим на хорька. — Что тебе нужно — деньги? А что умеешь, кроме как махать клинком да бахвалиться перед дружками в тавернах по всему побережью? Видывал я таких, как ты, Кейн, от вас одни неприятности. Или ты попросту нищий фанатик, коему хочется пристанища в старости? Так мой дом — не богадельня, и охраны у меня хватает!

— Я здесь ради вашей дочери Маргарет, — голос Кейна был холоднее льда, что намерзает в январе в городских колодцах. — Монфорд богат и пользуется доверием Гренвилла, но он монстр, и четвертую жену сгубит так же, как и предыдущих. Разве вам не жаль родной крови и плоти?

Лицо торговца исказилось, и в нем едва ли можно было теперь разглядеть цивильного горожанина и почтенного члена городского совета.

— Ты смеешь указывать мне, как поступать с дочкой? Тогда ты полный дурак, Кейн, а дуракам отсюда путь один — в пасть Кривой гончей! Эй, сюда, Чарли!

Соломон шагнул вперед, оценивая расстояние до стола и стула, где находился враг. Дверь сзади распахнулась, ударив о стену, и в кабинет ворвались трое молодцов с обнаженными клинками.

— Взять его и сбросить туда же, куда и остальных! — и, вскочив со стула, Харгрейв ловко нажал какую-то выпуклую деталь на книжной полке рядом. В стене что-то щелкнуло, и появился потайной вход, куда торговец и ринулся на немыслимой скорости.

Кейн бросился за ним, но тот самый Чарли, здоровяк с растрепанной каштановой гривой и такими же усами, догнал его у самого входа и обхватил мощной рукой за шею, одновременно потянув назад.

Одним змеиным движением Кейн вывернулся и провел один из коронных ударов правой под подбородок напавшего, уложив на пол. Левой вытащил рапиру из ножен.

— Подходи, кто ищет смерти, — хищно усмехнулся он, а оставшиеся на ногах противники попятились, не желая попасть под удар блестящего грозного клинка. — Ну!

Он сдвинулся к потайному входу, куда юркнул проклятый Харгрейв. Тем временем слуги пришли в себя и начали атаковать. Легко парируя, Соломон все больше злился — уходило драгоценное время. Он погнал их к двери в коридор, и совсем уж было вышвырнул вон, когда шорох снизу заставил опустить взгляд.

Очнувшийся после нокаута Чарли вонзил в левую икру Кейна тонкую длинную иглу. Еще шаг — и комната поплыла, мир закружился в адском вихре. Падая, он успел подумать: «Отрава... Бесс, моя дорогая...» — а после все исчезло в небытии.

***

Темнота царила тут вечно. Тьма, сырость, холод — втроем они схватили его бренное тело в тиски и зажимали все крепче, стремясь лишить жизни. Веки Кейна затрепетали, и могучим волевым усилием он заставил себя открыть глаза и вглядеться в чистилище, куда его кинули враги.

Он закашлялся и попробовал сесть. Острая боль в икре привела в чувство окончательно, он протянул руку к ранке и потрогал сквозь ткань штанов образовавшуюся там опухоль.

Из оружия с ним остался лишь посох шамана. Видимо, слуги Харгрейва посчитали его безвредным. Ну что ж.

Сосредоточившись, Кейн провел пальцами по шершавой поверхности. Он не владел богомерзкой магией, но посох всегда ощущал его настроение и временами откликался — как в тот раз, приведя к могиле Бесс.

Свет рассеял тьму, и Соломон смог рассмотреть все подробно: потолок нависал низко, стены, покрытые плесенью, давили. Сам он сидел на каком-то уродливом плоском камне, а рядом лежали кости.

Человеческие кости. Черепа, и много. Приблизив к ним посох, он смог разглядеть следы укусов, а приложив палец, понял — зубы хищников не принадлежали к известным ему видам.

Здесь, в подземной пещере, водились страшные чудовища, и вскоре они придут за ним, чтобы вкусить его крови и плоти. Следовало убираться, и побыстрее.

Он встал и понял, что чертов Чарли сильно повредил левую ногу — идти можно было, но прихрамывая и медленно. Что ж, и так лучше, чем сидеть и ждать смерти...

Узкий проход вел его в анфиладу пещер разной величины, и бредя по ним, Кейн молился, чтобы Маргарет дождалась его возвращения в целости. Иначе клятва пропадет втуне, а душа его сгинет в аду навеки.

Выйдя в огромную пещеру, он с облегчением увидел вверху пятнышко дневного света. Посох замерцал и налился оранжевым блеском, будто предупреждая об опасности. И сразу же справа раздался чудовищный низкий рык.

И он увидел их, обитателей Кривой гончей, системы пещер, существовавшей в незапамятные времена. То были двуногие существа выше него ростом, покрытые короткой бурой шерстью, с уродливыми головами и звериными мордами то ли волков, то ли гиен. Но самым ужасным были их глаза — узкие длинные щели, наполненные алым светом абсолютного зла.

— Назад! — Кейн возвысил голос и встал так, чтобы не тревожить больную ногу, перехватив поудобнее посох. — Прочь, твари бездны, или я перебью вас всех, клянусь всеми ранами Христовыми!

Самая крупная тварь вновь угрожающе зарычала и прыгнула вперед, явно целясь в горло. Кейн ткнул ее посохом, тот коротко вспыхнул, и тварь с визгом упала и заскребла когтями мелкий черный песок. Но другие не растерялись, а также кинулись в атаку, и Кейну пришлось тяжко — он едва успевал отмахиваться, а раненая нога ныла все сильнее, и от нее по всему телу уже распространялся жар.

«Гнусный яд вскоре убьет меня, если не прикончат твари, смерть со всех сторон...» Думая так, пуританин все же отважно дрался, ибо сдаваться было не в его характере.

И вот уже руки стали слабеть, твари подбирались все ближе, а лихорадка охватила голову. Кейн облизнул губы, снова сделал выпад, но в этот раз промахнулся, и клыки щелкнули буквально в дюйме от его запястья.

«А вот и конец».

Но это был не конец. Кто-то черный и громадный мягко спрыгнул сверху на поле боя, и твари заверещали жалобно, как котята, которых решила наказать разъяренная мать. Гостья и впрямь была похожа на кошку, одну из тех, что Соломон встречал в Африке — блестящая, гибкая и всесокрушающая хищница с изумрудными глазами и длинным хвостом.

Она в мгновение ока точными ударами лап свалила двух тварей и раздробила им головы, остальные с визгом стали разбегаться, но кошка преследовала их и убивала играючи, а потом, нагнав последнего монстра, оторвала ему половину туловища.

Потрясенный Кейн почувствовал дурноту и упал, вновь провалившись в беспамятство. Он не осознал, как спасительница подошла к нему, мягко ткнула носом и затем обнюхала посох и довольно заурчала, как старому другу.

И не ощутил, как кошка зубами ухватила его за шиворот и потащила куда-то в боковой коридор, прочь от луж крови.

***

Возвращение в этот раз было удивительно приятным. Чьи-то руки мягко баюкали его голову, чей-то голос напевал песенку, старую и потешную, из тех колыбельных, что слагали еще прабабушки. Он позволил себе уплыть в сон и не видеть в нем ни битв, ни смертей, ни отчаяния.

Прошли часы, а может, дни. Шевельнувшись и открыв глаза, Соломон понял две вещи. Первая — он в чистой пещерке, где горит костер, и дым поднимается вверх и уплывает в отверстие. Вторая — он обнажен и лежит на меховом покрывале, а нога уже не болит, и жар спал.

А еще он понял, что сил прибавилось, да и в общем состояние почти как в молодости, когда он мог не спать двое суток подряд и после еще сражаться сутки без перерыва. Удивительная и пьянящая бодрость!

Он сел и поискал одежду. Она оказалась совсем рядом, чистая и аккуратно сложенная стопочкой. Посох стоял в углу, не подавая признаков опасности.

Итак, его спасла кошка, и кто-то принес сюда, вылечил и... Что же дальше?

Облачившись в привычные вещи и взяв посох, Кейн шагнул к выходу, но там стояла девушка. Высокая, отметил он сразу, красивая. Но красота эта была дикой, непривычной: под высоким лбом сверкали зеленые глаза, на смуглых щеках красовались синие татуированные линии, а вместо платья на ней были даже не скроенные, а сшитые как попало шкуры.. Кажется, принадлежавшие тем самым погибшим тварям.

— Я Вирра, — низким голосом сказала она и улыбнулась, показав ямочки и белые острые зубки. — Ты здоров, это хорошо, воин. Хочешь наружу?

— Хочу, — ответил он. Ее грудь виднелась между распахнувшихся шкур, и, ощутив давно забытый жар влечения, он отвел глаза. —Ты меня вылечила? Благодарю за доброту, Вирра, кто бы ты ни была.

— Я хозяйка здесь, а те твари — жалкие побирушки, которые решили, что им можно устроиться без спросу и жрать кого угодно. Я и показала, что это далеко не так, — ямочки стали еще соблазнительнее, и Вирра протянула руку и потрогала его обросшие щетиной щеки и подбородок. — Ты сильный воин, ты мог бы остаться тут, если хочешь. Я как раз ищу отца своим будущим котятам.

Кейн отступил на шаг от соблазна, которым так и веяло от спасительницы.

— Щедрое предложение, Вирра, но я спешу. Мне нужно помочь одной девушке — ее хотят выдать замуж за злодея, и скорее всего это вот-вот произойдет, если уже не произошло.

— Вы, смертные, до того гадкие, — фыркнула она, глядя уже без улыбки и хмурясь, — в моем роду никого никогда не принуждали к браку, это всегда добровольно... Что же, я провожу тебя, но знай — если передумаешь, я буду тут.

Пуританин кивнул и вежливо предложил ей идти первой.

Они добрались до поверхности через полчаса, и свет больно ударил его по глазам. Приложив руку козырьком ко лбу, Кейн осмотрел окрестности — холм, валуны и вдали отара овец без пастуха и собак. День клонился к вечеру, но еще можно было успеть обратно в Эксетер, чьи стены виднелись на юго-западе.

— Дам совет на дорожку, — промолвила Вирра, когда он ступил на тропинку. — Когда встретишь того, за кого выдают ту деву, произнеси три слова. Эххшер абиат онул. Запомнил?

— Я не пользуюсь магией, это противно Богу.

— Глупенький, это не магия, а имя моего предка, того, кто привел в эти места когда-то первых смертных — и сделал ошибку, между прочим. Они тут же его предали и вынудили бежать в наш родной мир... Впрочем, это долгая история. Ну, ступай!

***

Чтобы снова попасть в дом Харгрейва, Соломон спрятался в повозке одного из доставщиков свадебных букетов. Глядя сквозь неплотно сбитые доски на суетню во внутреннем дворике, он приметил вполне уверенного Чарли и тех двоих, что осилили его и чуть не погубили, бросив на пожирание монстрам. Отлично. Значит, удастся сквитаться. Но только после того, как Маргарет освободится.

Он уловил нужный миг и, выскочив из повозки в уже сгустившиеся сумерки, проник в открытую кладовую, а из нее скользнул по лестнице для слуг наверх, на второй этаж, и почти сразу же услышал тихие женские рыдания.

Войдя в незапертую дверь, Кейн увидел ее — и замер, потому что внешне Маргарет Харгрейв была копией умершей матери. Светлые кудри рассыпались по плечам, а синие глаза, увлажненные слезами, глядели так горестно, что его сердце сжалось от тоски. При виде незнакомца она вскрикнула и обвила себя руками.

— Кто вы? — ее шепот был едва слышен, а лицо побледнело, сравнявшись по оттенку с роскошным свадебным платьем, видимо, только что доставленным для примерки портнихой.

— Друг твоей матери, Соломон, — так же тихо ответил он. — Я здесь, чтобы спасти тебя. Быстро переодевайся в простое платье, и прикрой волосы любым чепцом, они слишком бросаются в глаза в темноте.

Он отвернулся, пока она поспешно выполняла его приказ за ширмой. Вскоре они уже очутились в кабинете, где Кейн забрал свое оружие, и открыли потайной ход, а через него попали к реке.

Там никого не было, но Маргарет в страхе ухватила Кейна за руку и вскрикнула:

— Отец найдет нас! Он сейчас с Монфордом, они подписывают брачный договор, и как только они обнаружат побег...

— Тогда поспешим. Я нашел корабельщика, не связанного с твоим отцом, он отвезет тебя в Новый свет к моей хорошей знакомой, ее зовут матушка Терезия. У нее тебе будет спокойно и хорошо. Только доберемся до порта, и все.

Но в порт они не успели. Харгрейв и Монфорд со слугами настигли Кейна и его спутницу на скалах, у обрыва. Порт сиял внизу, до него было рукой подать — а судьба смеялась, и оскал смерти вновь дразнил пуританина.

— Слушай, — шепнул он дрожащей Маргарет на ухо, видя кавалькаду, мчащуюся к ним под лунным светом. — Беги вниз по тропе и не оглядывайся, вот кошель, это тебе на дорогу и на первое время... И молись за грешника Соломона Кейна, если можешь. Ты чиста, тебя услышат.

Она рванулась было, но остановилась и, обхватив руками его шею, поцеловала в лоб.

— Прощайте!

Это поцелуй озарил Кейна, как восход солнца, ибо то был последний поцелуй его Бесс. И единственная скупая слеза скатилась по его худой небритой щеке.

Девушка исчезла из вида, а подъехавшие мстители осадили лошадей — прямо на пути у них стоял, глядя ледяными глазами ангела смерти, пуританин Соломон Кейн. И в каждой его руке было по заряженному пистолету.

Первым же выстрелом он спешил и убил Чарли, вторым — Харгрейва. Монфорд и подручные Чарли спрыгнули и, обнажив клинки, кинулись в бой.

Кейн дрался так, как не дрался никогда в жизни — за его спиной бежала дочь Бесс, и сейчас каждая капля ее крови была для него ценнее собственной. Удар — и один из слуг вскрикнул и рухнул, нелепо разбросав руки. Второй — и следующий слуга с хриплым ревом упал на колени, хватаясь за пронзенное насквозь горло и захлебываясь кровью.

Монфорд был немолод, но его бойцовские навыки почти что равнялись навыкам Кейна. Они сошлись вплотную, клинки сверкали под луной, скрещиваясь и вновь размыкаясь, и лица врагов были сосредоточены и полны ненависти.

Кейн начал уставать. То ли кончилось действие зелий, которые давала ему в пещере Вирра, то ли просто возраст дал о себе знать в неподходящий момент... Следующий выпад был точным, но рука вдруг дрогнула — и Монфорд, воспользовавшись этим промахом, провел контрудар и пронзил правое плечо Кейна.

Боль обожгла огнем, Соломон пошатнулся, но рапиры не выронил, вот только рука не слушалась и сама упала вниз.

— Все, стервец, — зашипел Монфорд, отдуваясь. Его жирное желтое лицо было покрыто потом, а усы приподнялись, открыв почерневшие зубы. — Тебе конец. Хочешь что-то сказать на прощанье или просто скинуть твою тушу со скал?

Соломон Кейн бросил клинок и посмотрел в глаза врагу. А потом медленно и четко вымолвил три заветных слова.

— Эххшер абиат онул.

Смеясь, Монфорд поднял свою рапиру, чтобы нанести последний смертельный удар...

Посох взлетел и засверкал ослепительным белым светом, двигаясь посолонь. Гигантская черная кошка упала на Монфорда из образовавшегося в воздухе светового круга, свернула шею и уволокла уже бездыханный труп обратно в никуда.

— Что-то сегодня событий многовато, — вслух подумал Кейн и охнул, схватившись за раненое плечо. Посох приземлился и гордо встал рядом. — Вирра, хитрая ты шельма, придется снова идти к тебе на поклон. Но котят ты точно не дождешься.

Он поднял клинок и услышал откуда-то из-под земли женский смех, переходящий в длинное довольное мурлыканье. Весенней порой, смутно припомнил Кейн, у кошек, кажется, брачный сезон... М-да.

Море шумело внизу, и его голос баюкал всех — живых и мертвых, молодых и старых, добрых и злых. А луна купалась в волнах, легко и свободно соединяясь с текучими струями и зовя вечность.