Последний приказ

Сейчас

В подобные дни легко было поверить, что этот океан был действительно Тихим. Стоя на мостике подводной лодки, капитан-лейтенант Отто Букхайм чувствовал, как ветер нежно, словно пальцы девушки, касается его взмокшей шеи. Безупречный купол неба — ни единого облака, ни даже темного росчерка морской птицы на голубом фоне. Солнечные лучи дробились в ряби на поверхности воды. Жар, от которого на спине парадного белого кителя проступило пятно пота — пусть он и считался униформой для тропиков, но плотная хлопковая ткань варила командира в собственном соку. С завистью, в которой он не признался бы даже самому себе, он смотрел на своих подчиненных, которые, фыркая, плескались в воде почти неправдоподобного аквамарина, который будто сошел с открытки. Но, то же чувство долга, которое заставляло его скрести щеки безнадежно затупившейся бритвой, пока команда отпускала длинные бороды, не позволяло ему сбросить этот проклятый китель и присоединится к старательно изображающим игривых тюленей матросам и унтер-офицерам. Он считал своей обязанностью служить примером своим людям, одним своим видом напоминая о том, что они на опасном, ответственном задании, о том, что война еще не кончилась. Даже если вид старших офицеров, которые раскинувшись на надстройке, лениво прикрыв глаза, подставляли солнцу свои бронзовые, обнаженные тела, вполне ясно говорил о том, что эта битва давно проиграна. Даже если он сам не знал, в чем заключается это его сверхважное задание. Отто тихо вздохнул, оставил наверху ненужный бинокль, ступил в люк, привычно найдя ступней верхнюю ступень лестницы, и спустился внутрь подлодки.

За три года, капитан-лейтенант так и не привык видеть внутренности лодки настолько пустыми. Он служил с самого начала войны, вдоль и поперек исходил Атлантику, потопил десятки вражеских судов. Для Отто служба в кригсмарине означала тесноту, затхлый воздух, запах пота и машинного масла, чувство локтя, тяжелый свет красных ламп, нервное предвкушение опасной игры. Но сейчас центральный пост был тих и просторен. Безвольно висели наушники радиста и гидроакустика, не звучали приказы, не щелкал, просчитывая траектории, компьютер, не лязгали заряжаемые торпеды, единственным звуком было гудение странного прототипного двигателя, который никогда не останавливался, работая днем и ночью, и во время переходов и когда лодка неподвижно стояла на воде. Ноги в мягких парусиновых туфлях бесшумно ступали по рифленому металлу. Лодка выглядела необжитой, только сошедшей с верфи. Кроме одной новой детали интерьера.

Прямо на проходе стояло нечто, попытка изобразить рождественскую елку, хотя вряд ли кто-то смог бы узнать в ней символ христианского праздника. Скорее оно было похожа на идола карго-культа. Связанные в веник пожелтевшие пальмовые листья. Вместо украшений — кольца толстого кабеля и подвешенные на нитках консервные банки. Жалкое зрелище, от которого в горле застревали слова “O tannenbaum”. В нем было нечто недостойное бравого защитника Фатерлянда. Отто выбросил бы этот стыд за борт, не будь он совершенно уверен, что в таком случае он немедленно последовал бы вслед за “елкой”, с посильной помощью матросов. До сих пор ему удавалось избежать открытого мятежа и он был намерен соблюдать порядок в последние оставшиеся дни похода. Пусть даже ценой тяжелых компромиссов.

Со своей командой Букхайм прошел сквозь ад мая сорок третьего, когда за один месяц на дно пошла четверть всего подводного флота Рейха. Тогда погибли слабые. Для сильных же это было настоящим крещением огнем. Его лодка и его команда слились воедино, превратившись в машину, которая несла смерть врагам Фюрера. Но эти люди, не дрогнувший перед лицом смерти, не смогли выдержать встречи с самым страшным врагом любого военного человека — праздной скукой.

Отто вошел в свою каюту, взял с полки бортовой журнал, подхватив закладку открыл на нужной странице. Аккуратным, крупным почерком написал:

27 декабря 1947

28°18’ ю.ш. 130°05 з.д.

Безоблачно, ветер 1-3 метра в секунду, легкая зыбь, видимость отличная.

Встречи с противником: докладывать нечего.

“Докладывать нечего”. Докладывать о противнике было нечего самого момента когда они прибыли сюда три года назад. И чему удивляться? Они, неизвестно зачем, находились вдалеке от любых морских путей, в ничем не примечательном участке Тихого океана, как раз посередине между Австралией и Южной Америкой. Половина страниц в толстой книги была наполнена такими заметками — дата, координаты, погода и больше ничего. Можно было подумать, это журнал метеостанции.

Отто вспомнился командир подлодки, с которым он пил когда-то в баре для офицеров. Гюнтер, кажется..? Да, Гюнтер, человек с раскрасневшимся жирным лицом и пьяно блестящими поросячьими глазами, он со смехом рассказывал как по заданию адмиралтейства доплыл до самых берегов Канады и установил там автономную станцию:

— Я уж думал все, разозлил кого-то из чинов, и от меня решили избавиться. Доплыть-то ладно, дело нехитрое, но высадка в Америке? Из наших, такого еще никто не делал. На полпути попали в шторм, помяло нас, зенитку снесло начисто. Ну думаю, совсем хорошо, мало того что всплывать на виду у Томми, так в случае чего даже отстреляться не выйдет. Запросил у штаба разрешение вернуться — куда там, “продолжайте выполнение задания”. Отлично. Кое-как подлатали лодку чем нашли, хромаем дальше. Подошли к точке высадки — там сплошные фьорды, бухты узкие, мель, ну понятно, в штабе Канаду только во сне видели. Пошел дальше вдоль берега. Нашел подходящий пляж, стал на якорь, спровадил метеорологов на берег. Они там дольше суток копались. Я каждую секунду жду что сейчас прилетит подарочек от Его Величества. У меня две трубки прогорели, пока их дождался. Ну ладно, вернулись, я тут же дал ходу, думаю, слава богу, все хорошо кончилось. И тут прилетает новое задание, патрулировать вдоль Ньюфаундленда. Тут уж рассказывать не буду, сам можешь представить. За неделю — три налета на нас было. Мне хватило, послал радиограмму, так и так, утечка топлива, осталось ка-а-ак раз на обратный путь. Пустили домой, наконец, дозаправиться-то там негде.

Мне потом фото этой станции показали. Замаскировали на отлично, разбросали вокруг обертки от жвачки, пачки сигарет и табличку повесили. “Canadian Meteor Service”. Вот ты знаешь, как это переводится?

Отто задумался на мгновение.

— Канадская служба метеоров?

— Да, как-то так. Вот ты английский знаешь, я знаю, а в штабе ни в зуб ногой. Но знаешь, что самое удивительное? Она работает. Второй год уже фонит, и хорошо так фонит, так, что даже у нас слышно. И до сих пор никто ее не нашел. Так что, когда ребята из Люфтваффе полетят бомбить Нью-Йорк, будет у них попутный ветер. Точно, следующую пьем за Люфтваффе, и за надежду, что они перестанут быть такими бесполезными ублюдками.

Что если они и правда здесь, чтобы вести метеорологические наблюдения? Только вот зачем? Здесь не было ничего, кроме океана, да редких крошечных клочков суши, на тысячи миль вокруг, здесь нечего было бомбить. Разве что кто-то в ставке командования решил последовать примеру Ксеркса и сечь море плетьми. Но и в таком случае поблизости не было дружественных аэродромов. Зачем использовать для этого новейший прототип фервальтунгс ваффе, а не такую же автономную станцию на одном из необитаемых островов?

Зачем, зачем, зачем… Это слово не покидало его мыслей с самого первого дня этого долгого патруля. Дня который так глубоко врезался в его память, дня, когда Отто последний раз видел родные берега.

Тогда

Это был мрачный сентябрь сорок четвертого. В то время не переставая выли сирены воздушной тревоги, когда-то вдалеке, когда-то совсем близко. Рокот двигателей вражеских бомбардировщиков, лучи прожекторов, шарящие по темному небу. База в Вильгельмсхафене ощерилась зенитками, последние оставшиеся самолеты Люфтваффе кружили над головой. Капитан-лейтенант уже два месяца на тот момент не мог выйти в море — вряд ли кому-то удалось бы отплыть хотя бы на десяток миль от берега. Даже ночью, “Каталины”, оснащенные “Лампами Ли”, рыскали вокруг в поисках легких жертв.

Но семнадцатого числа удача улыбнулась Кригсмарине. Тяжелые, серые тучи заволокли небо, зарядил неприятный, мелкий дождь, который то шел сильнее, то ослабевал до редких срывающихся капель, но все не прекращался. Нелетная погода, которая обещала затянуться на несколько дней, первое облегчение за несколько недель, хотя зенитчики, которые уже начали пугаться собственной тени, все еще время от времени жали рефлекторно на гашетку, пуская очереди в пустоту. Оживление прошло по базе. Суетились люди, приезжали низко сидящие на рессорах грузовики. Работники, как муравьи, облепили оставшиеся подлодки, готовя их к отправке. Оставалось только ждать приказа.

Командиры лодок собрались за круглым столом в казарме, перекидываясь в карты, чтобы убить время. Табачный дым висел в воздухе, желтый свет люстры часто подрагивал. Игра не шла, офицеры сбивались со счета, делали ставки невпопад. У всех мысли были заняты одним — скоро снова туда.

— Да что ж ты будешь делать… Пас. — проворчал Франц, с отвращением бросив на стол карты, после одного короткого взгляда.

— Казалось бы, у нашего брата должно быть больше терпения. Как ты вообще к конвоям подкрадываешься? — хмыкнул Вильгельм.

— С конвоями мне не нужно полагаться на удачу. А здесь… — Франц махнул рукой.

— А здесь не убьют если ошибешься, правильно, — Вильгельм очаровательно улыбнулся.

— Да мы уже все ошиблись… — начал было Франц, но его прервал голос доносящийся со стороны входа:

— Извините, где я могу найти капитан-лейтенанта Букхайма?

Долговязый молодой человек, с жидкими белесыми усами щеткой, заглядывал в комнату, просунув голову в полуоткрытую дверь.

— Долг зовет. Закончим в следующий раз, господа, — с этими словами Отто встал, смахнул свои деньги со стола, на ходу отправляя в карман. — Капитан-лейтенант Букхайм, чем могу быть полезен?

— Адмирал вызывает вас к себе.

Теперь Отто узнал его. Очередной помощник Дёница. Адмирал имел привычку брать к себе в штаб мата, едва окончившего кадетский корпус, совсем еще мальчика. Он редко задержался дольше, чем на несколько месяцев, рано или поздно исчезая, лишь для того, чтобы его место занял новый, такой же юный и как будто даже похожий на вид — длинный, светловолосый. Насчет этого ходили определенного рода слухи, на которые Отто не обращал внимания. Карл Дёниц был другом его отца. Они служили вместе на одной из древних посудин времен первой войны и с тех пор поддерживали связь, “Коммодор” (это звание прилипло к нему, оставаясь прозвищем для близких людей, даже после после каждого нового чина) был частым гостем в доме Букхаймов и Отто знал его как достойнейшего офицера, истинного арийца. Даже в большей степени чем отец, он был тем, кто вдохновил его стать подводником.

Штаб стоял неподалеку от офицерских казарм. Мат трусил впереди, пригнувшись и планшеткой прикрывая голову от дождя. Капитан только презрительно хмыкнул. Если этот мальчишка боится этого прохладного душа, что он будет делать в патруле, когда нужно часами нести вахту, даже если беспокойное море бросает в тебя холодные волны выше церковных шпилей, сбивающие с ног, даже сквозь прорезиненную штормовку способные промочить до костей?

Внутри штаб гудел, как потревоженный улей. Щелкали печатные машинки, по коридорам спешили люди с охапками бумаг, звучали отрывистые, раздраженные команды. Но чем ближе к кабинету командующего подводным флотом, тем спокойнее все выглядело. Наконец, у самых дверей Коммодора стояли застыв в полной неподвижности двое постовых. Помощник проскользнул между створок, послышались приглушенные голоса. Наконец он вышел.

— Проходите, адмирал готов вас принять.

Войдя, Отто отдал честь, вскинул руку в приветствии:

— Хайль! Капитан-лейтенант Букхайм по вашему приказанию прибыл!

Дёниц, высокий человек, со строгим, сухим лицом, сидящий за дубовым столом, поднял руку, останавливая его:

— Отставить формальности, Отто. Разговор нам предстоит серьезный, но можно обойтись без щелканья каблуками. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

— Никак нет! — Отто осекся. — Нет, Коммодор, я думаю мне нужна ясная голова.

— Как хочешь. А я вот, пожалуй, выпью.

Адмирал наклонился, достал графин с прозрачной жидкостью из ящика стола и, вслед за ним, одну рюмку. Наполнив рюмку до краев, бросил содержимое в рот, поморщился и продолжил:

— Что думаешь о нашем положении?

— У нас есть наконец есть отличный шанс выйти в море и показать этим янки и томми что наш дух не сломлен. Люди рвутся в бой, стоит только отдать приказ.

— Рвутся в бой? Сложно поверить. Как там у вас говорят, “когда мы отплываем, мы делаем вид что рвемся в бой, а остающиеся на берегу счастливчики делают вид что нам завидуют”? Но я не об этом. Что ты думаешь о положении Германии?

“К чему он клонит?”, мелькнула мысль у Отто, но вслух сказал:

— Несмотря на временные трудности, победа будет за нами. Арийская раса не может проиграть жидовским марионеткам!

— Отто, мы не на партсобрании, не обязательно цитировать Гёббельса. Я понимаю, говорить открыто было бы опасно. Но посмотри вокруг. Орды варваров напирают с востока, с запада, с юга. Италия пала, банды Сопротивления захватили контроль над Францией. Мы одни стоим на пути у сил, стремящихся разрушить западную цивилизацию. Что-то подсказывает мне, эти “временные трудности” могут затянуться надолго. И все же, ты прав. Победа будет за нами. Командование уже составило план, в выполнении которого ты примешь непосредственное участие. Скажи, Отто, ты хотел бы стать последней надеждой Рейха?

***

— Красотка, не правда ли? — спросил Дёниц

Капитан не отвечал. Зачарованно смотрел он на свою новую лодку. Она была огромной — вдвое больше его IXC, корма терялась в тенях дальней стороны дока-бункера. Сразу бросилась в глаза ее необычная форма — обтекаемая, хищная, похожая больше на увеличенную торпеду, не считая высокой башни высокой рубки, с раскинувшимися по бокам плоскостями гидропланов, похожими на крылья самолета. Лишенная орудий надстройка — вероятно создатели лодки посчитали их ненужными. На черной краске рубки виднелась эмблема — золотая кобра, своим телом обвившая свастику.

“Хм, Золотая Кобра. Что-то в этом есть, неплохое имя для лодки”, подумал мимоходом Отто.

Рабочие сновали по трапу с рохлями, погружая в лодку все необходимое для дальнего похода.

— Гений германских инженеров известен всему миру, но в этот раз они превзошли самих себя, — глаза у Коммодора сияли, как у ребенка, которому подарили желанную игрушку, — Двигатель, основанный на каком-то совершенно новом принципе. Даже меня не посвящают в подробности, да я бы и не понял, куда мне, простому моряку разобраться в чем-то связанном с атомами.

На этих словах Дёниц едко усмехнулся и продолжил:

— Но выходит так, что у нее неограниченный запас хода. И под водой тоже, только иногда нужно поднимать шноркель, чтобы пополнить запас воздуха. Вооружение — новейшее, забудь про торпеды, это прошлый век. То есть они тоже есть, но кроме них — ракеты, что-то вроде уменьшенных Фау-2. И, представь, тебе даже не нужно будет целиться, они сами наводятся на сигналы вражеского радара. Или дружеского, смотря что ближе, различать их пока не научили, поэтому будь осторожней. Дальше, максимум автоматизации. Вместо десятка человек для погрузки торпед — один аппарат, которые сам заряжает трубы. Везде, где возможно, человека заменили машиной, либо дали машину человеку в помощь, позволяя выполнять больше обязанностей. Как итог — этой лодке почти не нужна команда, ей могут с полной эффективность управлять всего двенадцать человек.

— И я должен вот так запросто идти на ней в патруль? По сути ничего о ней не зная?

— Будь у нас больше времени, я бы дал тебе время освоиться, познакомится с ней получше. Но, сам понимаешь, враг не позволит нам такой роскоши. Да и патруль у тебя будет не вполне обычный, успеешь к ней привыкнуть, не волнуйся.

— Но ее же испытывали? Почему не дать командование испытателю, который с ней уже знаком?

— Здравая мысль, не спорю. Но вот другая, не менее здравая — нам нужен человек чья надежность, чья лояльность Рейху не вызывает никаких сомнений. Сам подумай, что будет, если подобные технологии попадут в руки врага. Не говоря уже о том, насколько ответственная миссия тебе предстоит.

“Что будет? Да ничего, что не произошло бы в любом случае”, так подумал Отто. И все же, с такой огневой мощью в его распоряжении, он мог дорогой ценой продать Союзникам их победу. Но не стал высказывать свои мысли Дёницу, вместо этого спросил.

— Адмирал, вы все говорите о важности миссии, но до сих пор не сказали, в чем заключается ее суть.

— Суть ты поймешь, после того, как выполнишь, — уклончиво ответил Коммодор, — секретность в данном деле совершенно необходима. Но я могу дать тебе конкретные инструкции.

С этими словами, Дёниц достал из кармана конверт, протянул его Отто.

— Это первый приказ, можешь вскрыть прямо сейчас. Еще два ты получишь на руки перед самым отправлением.

Отто открыл конверт, пробежал приказ глазами. На листе бумаги, бледными машинописными буквами было выбито:

“Следовать в квадрат ГО-88. После прибытия — вскрыть следующий приказ”.

— Пока подготовка заканчивается, подумай, кого хочешь взять в команду, составь список, двадцать два человека, можешь взять кого угодно, я доверяю твоему выбору. Только инженеров выделю тех, которые работали над этой лодкой, они тебе понадобятся. Мой парнишка зайдет забрать его чуть позже.

* * *

Приказ в кармане принес Отто облегчение. С ним вдруг все стало понятнее, спало то напряжение, которое незаметно нарастало в его душе эти несколько недель. Вместо мрачных размышлений о будущем, можно было занять голову насущными вопросами. Список составить было не трудно, нужные люди тут же выстроились перед внутренним взором. Те, с кем он прошел войну, лучшие из лучших, на их счету был почти миллион регистровых тонн. Хотя, конечно, стоящий командир всегда считает своих людей лучшими. Так или иначе, он не собирался звать кого-то со стороны и предпочел бы остаться со своей привычной, сплоченной командой, тем более если ему придется разбираться с незнакомой техникой. Правда, половину все же придется оставить на берегу, раз можно взять только двадцать два человека. Не беда, можно избавиться от лишних матросов, раз их обязанности были переданы машинам. Но всех старших офицеров и большинство унтеров он хотел иметь с собой.

Вернувшись в казарму, Отто быстро набросал список на перевернувшемся листе бумаги и, не дожидаясь прихода адъютанта, не раздеваясь, рухнул на койку. Перед отходом всегда было разумно выспаться. И он спал спокойным, легким сном человека, который знает что в скором времени снова сможет исполнять свой долг. Только один раз он слышал как кто-то зовет его мальчишеским голосом. Не просыпаясь до конца, он протянул бумажку помощнику Дёница и, больше ни на что не обращая внимания, повернулся на другой бок и тут же снова уснул.

Настоящая побудка случилась далеко заполночь. Паренек боязливо тормошил его за плечо, приговаривая вполголоса “Проснитесь,капитан, проснитесь, пора”. Отто вздрогнул, открыл глаза, совершенно ясные, будто он и не спал вовсе, встал, быстро натянул сапоги и последовал за матом.

Дневная суета улеглась. В опустившемся к ночи тумане скользили огни прожекторов, бродили смутные фигуры, с горящими у лиц красными угольками сигарет. Док с Золотой Коброй стоял полутемным. Сгрудившаяся у входа команда негромко переговаривалась. Кто-то заметил командира, крикнул “Смирно!” и собравшиеся за несколько секунд выстроились в идеально ровную шеренгу.

“Как на смотре”, удовлетворенно подумал Отто.

— Вольно.

Подводники слегка расслабились. Капитан нашел взглядом два незнакомых лица в центре шеренги.

— Представьтесь. — обратился он к ним.

— Генрих Харрер, лейтенант цур зее, отдел экспериментальных разработок Дешимага. — отозвался тот, что стоял справа, неприметный мужчина среднего роста, с легкой сединой в коротких волосах.

— Петер Ауфшнайтер, гражданский, отдел экспериментальных разработок Дешимага. — из-за толстых, как бутылочные донца, стекол очков, на Отто смотрели умные, нагловатые голубые глаза. Парень был похож на студента-физика, какими Отто их себе представлял. А еще он очень был похож на проблему.

— Гражданский? И что гражданский будет делать на боевой подлодке?

— Приводить ее в движение, герр капитан.

Хлопнула дверь. Моряки снова вытянулись в полный рост, будто пытаясь макушкой дотянуться до крыши. Отто отдал честь адмиралу. Дёниц, осунувшийся, с мешками под глазами, двинул челюстью, как будто в попытке сдержать зевоту и сразу перешел к делу:

— Итак, капитан, ваши приказы, — адмирал протянул два конверта, желтый и красный, — в них вся необходимая информация, других указаний не будет. На всем протяжении миссии от вас требуется соблюдать полное радиомолчание. Удачи, и да хранит вас бог.

Произнеся это, он резко развернулся и вышел.

— Командование явно хочет нас спровадить поскорее, — сказал Отто, обращаясь к команде, — А желание командование для нас закон. По местам.

Подводники направились к трапу, по одному взбираясь на боевую рубку и опускаясь в люк. Капитан замыкал процессию, последним ступив на палубу.

Лодка была забита провизией. Свисали с низкого потолка гирлянды лука и чеснока, бесконечные цепи колбас, мешались под ногами мешки, такими же мешками была забита половина коек. Сейчас Золотая Кобра напоминала изнутри не боевую машину тысячелетнего Рейха, а кладовую зажиточного крестьянина, своими ароматами напоминая капитану, что он пропустил ужин. Сорвав ближайшую к нему сардельку, Отто задумчиво запустил в нее зубы. Он был не уверен какой отдать приказ, да и некому было бы его сейчас выполнить. Команда, рассыпавшаяся по внутреннему пространству лодки, застыла в нерешительности. Только радист и гидроакустик нашли положенные им посты. Остальные только оглядывались, знакомясь с расположением инструментов управления и приборных панелей. Сзади прозвучал голос Харрера

— Капитан, с вашего позволения, я проведу краткий инструктаж.

— Проводите, лейтенант.

Генрих действовал быстро и расторопно. Как учитель рассаживает первоклассников в первый учебный день, он направил всех на положенные им места, быстрой скороговоркой дав минимальные инструкции. Подводники понимающе кивали — управление Коброй в конечно счете не так уж сильно отличалось от привычной им IXC, разве что было проще. Не нужно было раздельно управлять двумя двигателями, последовательно вручную продувать балластные баки, неотрывно следить за прибором Папенберга, ежесекундно корректируя гидропланы. По всему выходило, что это лодкой можно запросто рулить как автомобилем, со всеми нужными мелочами справлялась автоматика.

— Может мы вообще здесь не нужны? — пошутил капитан.

— Когда-нибудь мы сможем сделать полностью автономную машину. Но пока…

— А что если с автоматикой что-то случится?

— Конечно, всегда можно перейти на ручное управление. Правда, не думаю, что возникнет такая необходимость.

— Увидим. А теперь, если все готовы, малый ход, по прямой. Штурман, выведи нас из бухты, а дальше… Дальше разберемся.

Отто ловко взобрался по лестнице на мостик. Лодка, качнувшись, мягко тронулась с места, направляясь в туманные воды.

Сейчас

Голоса возвращающихся моряков заставили Отто встрепенуться. С ним часто случались сейчас эти глубокие погружения в воспоминания, когда время ускоряло ход, а прошлое вставало перед глазами объемно и ярко, заменяя собой настоящий момент. Сказывалась скука, нехватка новых впечатлений. Снаряжавшим лодку стоило подумать не только о провианте, которого было более чем достаточно на складе. В таком долгом походе не помешала бы библиотека.

Отто поднял глаза на подводников.

— Шторм надвигается, капитан. — объяснил первый помощник в ответ на немой вопрос.

Встав со своего места, Отто перешел к перископу. На западе небо оставалось таким же безмятежным и чистым, каким он видел его пару часов назад. Но восток заволокла темная завеса, вспыхивающая время от времени бледными, синеватыми молниями. Поднявшийся ветер гнал волны, завывал в проеме открытого еще люка.

— По местам. Задраить люки, готовимся к погружению.

Не то чтобы от него требовалось дать приказ. Команда отлично справилась бы без него, да, собственно, они и начали готовится до того как он заговорил. Но Отто это давало возможность тешить себя иллюзией, что все находится у него под контролем.

Лязгнул захлопнувшийся люк. Моргнули лампы внутреннего освещения, палуба накренилась от кормы к носу, “елка” заскользила по плитам, звякая пустыми банками. Зашумела вода, наполняя легкий корпус лодки. Шкала глубины медленно поползла вниз. Десять метров, пятнадцать, двадцать. Поскрипывал сдавленный толщей воды металл. Двадцать пять, тридцать, тридцать пять, сорок.

— Стоп машина, держать глубину.

С едва заметным толчок подлодка выровнялась, и, пройдя по инерции еще несколько метров, остановилась. У Отто не было под рукой секундомера, но по опыту он знал, что на все погружение ушло не больше пяти минут.

— Вольно.

Моряки, один за другим, потянулись на склад. Свежая еда вся ушла на рождественское застолье, с рыбалкой в последнее время не везло, поэтому с обреченным видом каждый брал запаянный в жестяную банку паёк, один из пяти, одинаково осточертевших, вариантов на выбор, и направлялся с ним в машинное отделение. Загадочный двигатель давал меньше тепла, чем дизельный (на котором при желании можно было зажарить яичницу, пусть и с привкусом машинного масла), но даже слегка разогретая тушенка была приятнее, чем скользкий комок жил, которым она представала в холодном виде. На камбузе, конечно, была керосиновая плита, но топливо для нее кончилось еще год назад.

Скоро все собрались в переднем жилом отсеке. Первый помощник налил подводникам браги из канистры — мутное сивушное пойло, на вкус похоже на размокшие сухари, которые собственно и были единственным ингредиентом. Легкий хмель скоро развязал языки. Старые истории и старые шутки звучали в который раз, но важно было не содержание слов, а звук человеческих голосов.

— Эх, где сейчас моя Марта… — протянул мечтательно Вальтер, штурман.

— Известно где, Иванов обслуживает, за пару пфеннингов, — беззлобно ответил Герберт, первый помощник,.

Вальтер не слишком сильно ткнул его кулаком в плечо. Первый помощник не остался в долгу и толкнул штурмана локтем в ребро. Отто помнил, что раньше такие разговоры кончались сломанными носами и выбитыми зубами. Но то было в начале долгого похода, когда боевые офицеры все искали куда бы выплеснуть заготовленную для врага злобу. К концу второго года они уже совершенно вошли в мирный ритм жизни, а перепалки превратились в традицию, в ритуал, истинный смысл которого давно утерян.

Тогда

Балтику они прошли без происшествий. Радио трещало сводками, сообщая о конвоях противника, иногда идущих достаточно близко, чтобы их перехватить, тем более что Кобра даже под водой без труда шла со скорость в двадцать узлов. Но, хотя Отто и не терпелось опробовать новую лодку в деле, он не давал приказа уйти на охоту с проложенного курса — просто потому что не знал, сколько боезапаса ему понадобиться для выполнения задания.

Погода им способствовала. Сильное волнение на поверхности воды, в котором трудно было бы заметить поднятый перископ, низкие плотные облака, укрывающие их от вражеских самолетов. О лучших условиях нельзя было и мечтать.

Но в открытом океане начались проблемы. Началось все с радио.

Отто был на посту управления, когда радио зашипело и брызнуло искрами, пуская клубы зловонного черного дыма. Радист только и успел коротко вздрогнуть, после чего безжизненно повалился лицом на стол. Подбежавший к нему медик, деревянным языкодержателем осторожно столкнул с головы радиста наушники, пощупал пульс и развел руками — парня убило мгновенно.

Двойная потеря — на одно человека стало меньше в и без того небольшой команде. Но хуже была потеря связи — теперь они не могли получать сообщения о том, в каких квадратах действуют американские авианосные группы. Второй радист и старший инженер могли помочь сгоревшему прибору не больше чем медик мог помочь мертвому.

— Радио по сути полностью уничтожено, — сказал Генрих, заглянув внутрь корпуса — Лампы, обмотка на катушках — все сгорело.

— Но у нас же должны быть запасное, или хотя бы запчасти?

— Я уже смотрел на складе, — инженер покачал головой, — нет ни того, ни другого. Несмотря на то, что они есть в грузовой декларации.

Отто сузил глаза.

— Скажите, лейтенант, это мог быть саботаж?

— Затрудняюсь ответить. Теоретически возможно, конечно. Но почему только радио? А не реактор, например?

— Потому что диверсант среди нас и тоже хочет жить. Но если вы не уверены на все сто…

— Не уверен. Поэтому рекомендую не спешить с выводами.

Ну что ж, у Отто был приказ хранить радиомолчание. Теперь не было выбора, кроме как следовать ему.

Через несколько дней Генрих исчез. Первый помощник видел как он отправился в трюм — ничего необычного, инженер часто проводил время в машинных отсеках нижней палубы. Почти целый день прошел, прежде чем остальные подводники заметили что его нигде нет. Генрих утром не вышел к завтраку, не занял, как обычно, на добрых полчаса гальюн. Быстрый осмотр верхней палубы не дал результатов — инженера нигде не было.

— Ну и куда он мог деться с подводной лодки, хотел бы я знать? — Отто спросил, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Нужно осмотреть нижнюю палубу. Всякое могло случится — упал, ударился головой, или сердце прихватило, — предложил первый помощник.

“Или диверсант до него добрался”, мрачно подумал Отто.

Капитан лично спустился в машинное отделение, осмотрел склады, заглянул во все уголки. Генрих так и не нашелся, ни живой, ни мертвый. Отто все было достаточно ясно — диверсант спустился вслед за ничего не подозревающим Генрихом, убил его и каким-то образом спрятал тело, или нашел способ незаметно сбросить за борт. Что до того, кем был диверсант — вывод напрашивался сам собой. Капитан знал свою команду, знал, что среди них не может быть предателя. Кроме одного человека, нового лица, “гражданского”. Петера.

В обычной ситуации он не стал бы долго разбираться. Просто вывел бы подозреваемого на мостик и пустил пулю в лицо. Только вот Петер теперь был единственным, кто знал как управляться с двигателем — кто знает, может без постоянного присмотра инженера, лодка просто остановится. Они застрянут посреди Атлантики, на милость штормов и проплывающих мимо ами. Без радио, без возможности дать сигнал бедствия. И хотя у них есть запасы провианта, которых хватило бы на годы, без генератора не будет работать опреснитель. В такой ситуации действительно не стоило спешить с выводами. А значит оставалось два варианта — идти прежним курсом, ожидая что в любой момент снова может что-то случиться, или вернуться в Вильгельмсхафен, но Отто знал, что тогда, в лучшем случае, его расстреляют сразу, а в худшем устроят перед расстрелом короткий суд.

Риски всегда нравились капитану больше, чем гарантии.

Но с этого момента он стал внимательнее присматриваться к Петеру. И тут же его уверенность в его вине пошатнулась. Инженер был мягким, мечтательным молодым человеком. Всегда безупречно вежливый, он говорил тихо, с едва заметной улыбкой. Держался как будто слегка в стороне от остальной команды, мало участвовал в общих разговорах, но этим вполне соответствовал статусу заучки, попавшего в компанию суровых морских волков. Иногда терялся в собственных мыслях, не с первого раза откликаясь на зов. И эти проклятые, огромные, невинные голубые глаза. Они будто заглядывали в душу, будто непрестанно спрашивали “я же вам нравлюсь? я очень хочу вам понравится”. Пусть военная мудрость гласит, что только очень плохой шпион похож на шпиона, Отто никак не мог поверить, что парень с таким щенячьим взглядом мог быть одновременно хладнокровным убийцей, который собственноручно убил двух своих товарищей.

Моряки — суеверный народ. Двух происшествий подряд на новой лодке хватило, чтобы они начали считать ее проклятой. Да и перемена погоды не способствовала тому, чтобы развеять их страхи. Море успокоилось, солнце вышло из за туч как раз на самом сложном участке пути, там, где пролегал путь кораблей идущих из Америки в Англию. Теперь днем приходилось погружаться на большую глубину. Запасов кислорода в цистернах хватало до заката, но тяжело было часами дышать консервированным воздухом. И все же, мало по малу, они приближались к своей первой цели. Остались позади европейские умеренные широты. Становился теплее воздух, выше небо, ярче солнце. Накатывали время от времени грозы. Приближался экватор.

Отто понемногу расслаблялся. С момента исчезновения старшего инженера, больше не происходило ничего, что вызывало бы подозрения. Он был почти готов убедить себя, что произошедшее было просто случайностью. Замкнувшее радио не было чем-то сверхъестественным, нечто подобное случалось на лодках и раньше, это могло быть простой неполадкой, которой можно ожидать на новом прототипе, построенном в разгар войны. Исчезновение Генриха… Было бы проще объяснить его, если в последний раз его видели поднимающимся на мостик, откуда его могло запросто смыть. Но в корне этой загадки не обязательно должен был стоять злой умысел.

Наконец, они достигли нужного квадрата. Он находился южнее экватора, почти в центре океана между Африкой и Южной Америкой. Настало время вскрыть следующий приказ, в надежде что он как-то прояснит их задачу.

Отто вошел в свою каюту. Стол, полка для справочников и карт, сейф, койка — совершенно спартанская обстановка. Массивный сейф был надежно заперт даже от самого капитана — он несколько раз за время пути тщательно осматривал комнату, в надежде найти комбинацию для кодового замка и ключ для замка обычного, но без толку. Осталось только пожать плечами и предположить что код найдется в одном из приказов. Красный конверт в этом плане обнадеживал — кроме бумаги в нем можно было нащупать еще какой-то твердый, плоский предмет, который вполне мог оказаться нужным ключом. Но пока он не имел права вскрыть его. Вместо этого он выудил из-под стопки бумаг другой приказ, в желтом конверте. Вскрыв его ножом, он достал хранившееся в нем сообщение. Приказ не был, как это обычно случалось, машинописным, вместо этого на листе бумаги было написано дробным курсивом Дёница:

“Дорогой Отто. К моменту когда ты прочитаешь это письмо, должно случиться две вещи. Во-первых, ты полностью лишишься радиосвязи. Возможно у тебя будут подозрения насчет саботажа, но, надеюсь, ты не предпримешь по этому поводу слишком крутых мер, в частности по отношению к инженерам. Правда в том, что Генрих действовал по моему приказу, когда вывел из строя радио. Это вынужденная мера. Я не могу рисковать тем, что услышав новости о том как продвигается война, ты примешь решение вернуться на базу или даже сдаться противнику. Связь не понадобиться тебе для выполнения миссии.

Во-вторых, ты должен был достигнуть квадрата ГО-88. Отсюда тебе следует направиться в квадрат СУ-43, и патрулировать его, до тех пор, пока не придет время вскрыть последний приказ.

Что же до назначенного для этого срока. Я не могу найти слов, которые могли бы достаточно подготовить тебя к тому, что тебе предстоит исполнить, к настолько долгому походу. Поэтому, остается сказать просто — красный конверт ты должен вскрыть первого января 1948 года, и ни днем раньше. Остается надеяться, что я выбрал правильного человека, что тебе хватит терпения. Но поверь, верность долгу будет щедро вознаграждена и ты поймешь необходимость моих действий, в свое время. Повторю еще раз — до того времени не пытайся связаться с дружественными силами, не пытайся вернуться в Германию. Потому что само будущее Рейха зависит от того, справишься ли ты с этим заданием.”

“Что за черт?”, подумал Отто, раз за разом перечитывая письмо. Три года в море? Без отпуска, не возвращаясь на родину? Ему очень хотелось поверить, что это просто такая шутка. Но “будущее Рейха зависит от того, справишься ли ты”, да и Коммодор не отличался любовью к розыгрышам, уж тем более во время тотальной войны, с участием мощнейшего нового оружия.

“Квадрат СУ-43”. Это обозначение ни о чем не говорило капитану. Такой точки точно не было в Атлантике. Отто взял с полки все имеющиеся карты. Пробежал взглядом по Средиземному морю — мимо. Индийский океан? Тоже нет. С первого взгляда, он и на карте Тихого океана не нашел нужных координат. Но присмотревшись внимательнее, увидел сектор СУ и, находящийся в самом его центре, квадрат сорок три. И окружающую его со всех сторон синеву. Пунктом назначение лодки был ничем не примечательный участок океана, равноудаленный от Австралии и Южной америки, далекий от любого крупного клочка суши.

И что за история со старшим инженером? Если верить письму диверсантом был именно он. Это заодно объясняло почему Генрих не слишком настаивал на расследовании инцидента. Но куда тогда пропал он сам? Отто почувствовал что у него начинается мигрень, словно рыболовные крючки всех этих вопрос впивались в его мозг.

На центральном посту затихли все разговоры. Команда знала, что капитан пошел вскрывать приказ и ждала новых указаний. Но Отто не торопился возвращаться и пересказывать им содержимое письма. Нужно было еще подумать, как сказать им о том, что они долго еще не увидят родной дом.

Сейчас

— Что там со штормом?

— Затихает понемногу. Скоро можно будет всплывать. Но… — акустик замялся.

Отто вопросительно посмотрел на него:

— Говори, Фридрих, что не так?

— Может, мне просто мерещится. Или акустика сбоит. Но, мне кажется, я слышу звук двигателей.

— Далеко? В каком направлении двигается контакт?

— На грани слышимости. Насчет направления… Сложно сказать, шторм создает помехи. Но я бы сказал, что приближается. Прошу разрешение задействовать активный сонар.

— Разрешаю. Когда хорошо все проверишь — докладывай.

Отто посмотрел на часы. Двадцать минут пополуночи, самое начало двадцать восьмого дня декабря. Если этот контакт — то, чего они ждали все эти годы, то он опережал расписание.

Тогда

22.01.1945,

24°22′40″ ю.ш 128°19′31″ з.д.

Легкая облачность, ветер западный, 4-8 метров в секунду, среднее волнение, видимость хорошая.

Приближаемся к острову находящемуся в секторе патрулирования.

Остров на карте с самого начала привлек внимание всей команды. Нарисованные воображением золотистые пески пляжей, высокие пальмы, пологие склоны, покрытые густым лесом, манили людей, несколько месяцев не знавших твердой земли под ногами.

Он не был обозначен на карте большого масштаба, которой Отто пользовался, пока они находились в пути. Только после прибытия в нужный квадрат, он открыл книжицу более подробных лоций, не слишком ожидая увидеть и в ней что-то кроме ровной глади воды разлившейся по страницам, как на морской карте капитана Аусруфера. Но чуть севернее отведенного им сектора, все же нашелся одинокий остров, остров Хендерсона. В справочнике о нем было сказано немного — формально принадлежавший Британской Империи, он был необитаем, слишком мал и слишком изолирован, чтобы от него была хоть какая-то польза. А значит вряд ли им кто-то интересовался сейчас, что в глазах уставших подводников, и в первую очередь самого капитана, делало его отличным местом для короткого увольнения на берег.

Все же он решил действовать осторожно. Несколько раз обошел остров по кругу, внимательно рассматривая берега в перископ. Убедившись в отсутствии каких-либо местных жителей — кроме тысяч морских птиц, которые принимали перископ за удобный насест и тяжело приземлялись на него, иногда опуская голову и любопытным глазом заглядывая внутрь — Отто все же не решился дать приказ сойти на берег, предпочитая выждать еще неделю, на случай если где-то рядом пройдут вражеские корабли. Он успел услышать по этому поводу несколько едких замечаний, высказанных моряками вполголоса между собой:

— Капитан верно думает, что весь королевский флот сидит в засаде на другой стороне острова…

Это раздражало — в конце концов, он ведь просто заботился об их безопасности. Но объяснять это было бы бессмысленно, наказывать кого-то — тем более, поэтому Отто просто делал вид, что ничего не заметил.

Наконец, убедившись что все спокойно, и ни сам остров, ни окружающий его его океан, не таят неожиданностей, капитан дал разрешение сойти на берег всем, кроме минимальной вахты из трех человек, нужной, чтобы держать лодку на плаву, и сам вызвался идти в первую смену.

— Резвятся, как щенята, — хмыкнул, выглянув в перископ боцман, которому выпал жребий остаться на борту, — А ты опять сам по себе Петер? Вышел бы просушиться на солнце.

Инженер, который, к удивлению Отто, добровольно вызвался на вахту, сидел в кресле радиста, вытянув ноги, разглядывая носки парусиновых туфель.

— Боюсь, после стольких лет в трюмах и кабинетах, солнце меня изжарит мгновенно. Выберусь к вечеру.

— Петер, я вот так и не удосужился тебя спросить, как ты смог остаться гражданским? — обратился к нему Отто.

— Ммм, просто повезло, наверное, — ответил инженер, не поднимая глаз, — Я заканчивал университет, когда пришла повестка. Тогда еще была медкомиссия и идеалом солдата-арийца был здоровый детина, который может сломать подкову, а не близорукий хлюпик вроде меня. А к тому времени, когда в армию начали брать всех, кто еще подает признаки жизни, я уже был незаменимым сотрудником бюро экспериментальных разработок Дешимага и было решено, что в этой роли я ценнее, чем на фронте.

Он задумался на минуту и снова заговорил.

— На самом деле этот остров — для меня почти сбывшаяся мечта. Только ему не хватает туземцев. Я ведь не всегда интересовался точными науками. Наоборот, в детстве мечтал стать исследователем джунглей, находить новые племена, налаживать с ними контакт. Вы знаете, что в мире еще десятки племен, которые ни разу не видели белого человека? Даже в Бразилии, казалось бы, современной стране, с миллионами населения, в лесах живут люди, застрявшие в каменном веке, просто не догадывающиеся о существовании современного мира. Да и не слишком они хотят познакомиться с двадцатым веком. Я видел в журналах несколько аэрофото, и всякий раз снимке видно, как всем племенем они целятся из лука в самолет. И мне кажется иногда, что они совершенно правы. Потому что посмотрите на нас, что хорошего белые люди могут им принести? Уничтожение, потому что только одна раса имеет право на существование, а всех, у кого кожа темнее или нос слишком длинный, нужно спровадить из нашего лебенсраума, а наш лебенсраум — это вся планета. И, понятное, дело в будущем рейха нет места для антропологов и этнографов, разве что для черепомеров-шарлатанов, которые в угоду партии пишут статьи об арийском превосходстве.

Еще одна пауза.

— Я говорил как-то с Энрико Ферми, создателем реактора, который питает эту лодку. Мы обсуждали ракеты. Технологии сейчас уже почти достигли уровня, позволяющего отправить людей в космос, так что, может наш лебенсраум скоро распространится на всю галактику… Ну да не важно, я хотел сказать о другом. Его удивляет, что нас до сих пор не навестили какие-нибудь марсиане, почему даже не прислали радиограмму, при том что нет причин думать, что люди — единственные разумные существа в солнечной системе. В конце концов, астрономы еще сто лет назад видели каналы на марсе. И сейчас, когда мы знаем, что межпланетные путешествия возможны и, скорее всего случатся в ближайшем будущем, перед нами встает вопрос — где все? Он так и сказал, “где все?”. А мне сразу же вспомнились эти амазонские туземцы, к которым опасаются подходить слишком близко, чтобы не получить стрелу в глаз. Которые тоже, может быть, совершенно уверены в собственном превосходстве над остальными. А еще мне представился затерянный в океане остров, вроде этого, только с племенем на нем. Это не так уж невероятно, полинезийцы — вот настоящие мореплаватели, куда нам до них, они на своих примитивных деревянных лодках открыли и заселили тихий океан, в те времена, когда европейцы боялись на секунду выпустить берег из виду. И представьте такое племя, забывшее, после долгих лет на одном месте, как строить лодки. Которое живет в отрыве от всего остального человечества, не зная о расцвете и падении далеких цивилизаций. Которое, может быть, задумывается о том, что кроется за далеким горизонтом, размышляет о том, есть ли в это мире еще кто-то кроме них самих. Но они застряли на своем острове, и у них нет средств связи, кроме как крикнуть погромче, да и нет необходимости в чем-то другом. Поэтому они считают себя единственными. Но вот однажды они видят приближающийся английский корабль…

Петер замолчал надолго, потом вдруг встрепенулся.

— Что-то меня понесло. Простите, мысли вслух. Давно не было возможности выговориться, все-таки у меня нет необходимого опыта, чтобы поддержать популярные у команды темы, вроде последнего похода в публичный дом. Ладно, пойду, загляну в машинное отделение.

С этими словами Петер встал со стула и отправился на корму лодки.

“И все-таки он какой-то странный”, подумал Отто. Но что-то в сказанном почему-то не давало ему покоя.

Тем вечером, несколько унтер-офицеров просто отказались вернуться на борт. Когда Отто сошел на берег и потребовал объяснения этого дезертирства, его встретил обер-боцман, очевидно избранный лидером среди желающих остаться. Он сказал просто:

— Капитан, мы ведь вам не нужны. Посмотрите где мы, вспомните, что мы не видели кораблей с тех пор как попали сюда. Здесь просто не с кем воевать. Да и, честно сказать, люди не рвутся в бой. Если уж нам невозможно вернутся домой еще три года, да и кто знает что будет потом — почему бы не обустроиться здесь? У меня была мечта, когда война закончится, купить домик у моря, растить в саду георгины. Так вот, для меня война уже кончилась. Да и на родине, наверное, тоже уже все кончилось. Конечно, я не думал обустроиться настолько южно, но не сказать, что мне здесь не нравится. Да и выращивать нам придется скорее картошку, если вы не поскупитесь нам выдать пару мешков. Я бы даже вам предложил бросить эту бессмысленную болтанку, присоединиться к нам, места для всех хватит. Но я же слишком хорошо вас знаю. У вас странное представление о долге. По вашему выходит, что мы должны Фатерлянду все, а он нам ничего. Бороться до конца, победа или смерть… В эти лозунги легко было поверить, когда мы побеждали. Но не теперь, когда мы видим, до чего они довели.

Рука Отто лежала на кобуре люгера. Он знал, что ему полагается выхватить пистолет и на месте привести в исполнение высшую меру наказания, положенную за дезертирство, как минимум для обер-боцмана. Пустить пулю в живот, чтобы умер не сразу, успел раскаяться в своем предательстве разглядывая собственные кишки. Но вместо этого…

— За бунт на корабле, в прежние времена, мятежников оставляли на необитаемом острове. Ну и раз вы сами выбрали себе подобное наказание, то так тому и быть, — он отвернулся, сделал шаг по мягкому песку, в сторону шлюпки, на которой прибыл. Продолжил, не оборачиваясь, — Я распоряжусь чтобы вам передали припасы, которых хватит на первое время. Но будьте уверены, мы вернемся, как раз, когда у вас поспеет урожай.

— Спасибо!

Дезертиры разразились благодарными криками. Но капитан не удостоил их взглядом. Столкнув шлюпку в воду, он возвращался на “Кобру”, все думая о том, правильно ли поступил. Эта его мягкость могла окончательно развалить дисциплину на лодке. Но жестокость могла привести к тому, что его, без особых церемоний, придушили бы однажды ночью, пока он спал.

“А впрочем, к чему гадать. Я уже решил, дал слово. Время покажет, было ли это решение верным.”

Сейчас

— Капитан, контакт! Сорок пять градусов по правому борту, расстояние — двадцать миль, скорость — пятнадцать узлов, направление — строго на запад. Насчет типа не могу сказать точно, но явно что-то крупное.

В голосе акустика слышался давно позабытый азарт охоты. Чувство было заразным. Офицеры на центральному посту разом подтянулись, стряхивая привычную ленцу. Первый помощник дал сигнал боевой тревоги, заставивший Отто поморщиться — инициатива похвальной, но преждевременной. Проснувшийся инстинкт подбросил подводников с их коек, они высыпали из жилых отсеков, одеваясь на ходу, занимая свои места.

— Штурман, давай-ка курс под углом к их направлению, тихим ходом, так, чтобы мы пересеклись на рассвете. — Отто решал быстро, тем более что у него было почти полчаса подумать, что нужно сделать, если корабль окажется не просто слуховой галлюцинацией акустика, — Первый, всплываем на перископную глубину. Пока что отбой тревоги, я хочу чтобы у нас была свежая команда и полные запасы воздуха, когда мы встретимся с нашим гостем. Заодно хочу рассмотреть его получше, в дневном свете. Герберт, передаю командование тебе до утра, возьми кого считаешь нужным в минимальную вахту. Остальные — обратно по койкам. Я пока тоже пойду отдохну. Если ничего непридвиденного не случиться, побудка в 6:30.

Не дослушав череду “Явойль!”, Отто отправился к себе в каюту, повалился на койку, тут же погрузившись в беспокойный сон.

Ему показалось, что он только закрыл глаза, как прозвучал сигнал смены вахты. Капитан поймал себя на том, что он, пожалуй, не так бодр, как это обычно бывало в похожих ситуациях. Раньше, в других патрулях, в напряженном походе, нескольких коротких прерывистых снов, разбросанных по суткам, ему хватало что чувствовать себя совершенно свежим. Теперь, после полных пяти часов на койке, он чувствовал себя разбитым, мысли текли вязко, как патока. Возраст, что ли брал свое, или долгое бездействие и его сделало слабым? Не важно. Ожидание наконец кончилось и у него снова была цель. Пошатываясь, он вышел на центральный пост управления.

— Доклад. — и голос его прозвучал неправильно, не было в нем прежних железных ноток.

— Цель двигается прежним курсом, скорость без изменений, — первый помощник тоже выглядел достаточно помятым, — Мы приблизились на расстояние трех миль, на данный момент они находятся на ста четырнадцати градусах по правому борту. Мы в любой момент можем пойти на перехват.

— Визуальный контакт?

— Я решил не поднимать перископ в отсутствии ваших указаний, чтобы не выдать нас раньше времени.

— Ладно, первый, отбой. Можешь пойти отдохнуть.

— Прошу разрешения остаться на посту, капитан!

— Герберт, ты похож на графа Орлока с похмелья, пойди хотя бы пару часов поспи.

— Явойль. Но вы и сами так выглядите, что впору детей пугать, капитан.

На Золотой Кобре, дополнительная консоль управления находилась рядом с боевым перископом. Это было бесспорно удобно — капитану не приходилось полагаться на приказы переданные по цепочке от центрального поста к носу и корме, или телефон, до неузнавания искажающий любой звук. Он занял свой пост, и нажал рычаг, поднимающий перископ. Зашипела гидравлика, застонали раздвигающиеся телескопические трубы. Чернота в окуляре сменилась зеленоватой мутью морской воды, с виднеющимся вверху солнечным светом, играющим на невысоких волнах. Значит, облаков нет. Отлично, солнце будет светить прямо в глаза впередсмотрящим. Наконец линза прорвалась сквозь поверхность воды, на секунду покрывшись потеками. Отто повернул перископ в направлении указанном первым помощником. Там, на самом горизонте, виднелась тонкая черная полоска. Даже с максимальным увеличением, силуэт был еще слишком нечетким, чтобы его определить. И было в нем что-то смутно неправильное. У Отто несколько секунд ушло на то, чтобы понять, что его беспокоит — корабль шел полным ходом, но за ним не тянулся положенный хвост дыма.

Оторвавшись от линзы, Отто обернулся к панели, повернул рули направления на двадцать градусов вправо, переключил скорость со среднего хода на полный. Спустя несколько минут, когда стрелка компаса указывала север-северо восток, капитан выровнял руль.

Теперь не оставалось ничего, кроме как ждать, когда лодка приблизится к кораблю достаточно, чтобы его можно было хорошо рассмотреть. Темная полоса росла медленно, неохотно.

— Что с вооружением? — тихо обратился Отто ко второму помощнику.

— Торпедные аппараты заряжены, индикаторы показывают полную исправность. Можем выстрелить в любой момент.

— Хорошо. Подготовьте расчетную траекторию, на всякий случай.

Спустя полчаса, можно было наконец определить тип приближающегося корабля. Длинная, плоская палуба, над которой высилась одна тонкая башня надстройки, неуклюже приткнувшаяся сбоку. Авианосец. Но странно, почему-то он шел без эскорта.

— Акустика показывает один контакт?

— Так точно, капитан.

“Все интереснее и интереснее,” мрачно подумал Отто. Но они три года были оторваны от цивилизации. С тем как стремительно развивались технологии во время войны, сложно было даже представить, на что способны новые корабли. Кто знает, может эскорт этому авианосцу был просто не нужен, может один корабль теперь заменял собой целый флот, без труда находя затаившиеся подлодки с помощью радиоволн и мгновенно испепеляя их сквозь толщу воды каким-нибудь новым лучом смерти…

Словно в ответ на эту мысль, корпус лодки загудел под короткой серией щелчков — словно кто-то бросал камешки в жестяное ведро.

— Нас пеленгуют, — акустик напряженно вслушивался в издаваемый наушниками гул, с лицом искаженным от боли. Неудивительно, даже с компенсатором шума, от подобного звукового удара недолго было и оглохнуть. — Цель ускоряется, меняет курс.

Отто припал к окуляру. Медленно, как просыпающийся великан, корабль поворачивал в их сторону. Если это враг, то все кончено. Сейчас с палубы поднимется звено самолетов. И даже если после этого он выпустит полный залп ракет, и они потопят авианосец, разозленный рой не даст им уйти. Разве что атаковать прямо сейчас… Но если это друзья? Тогда он убьет тысячи союзников или сограждан.

Прошло несколько минут напряженного ожидания. По палубе сновали люди-точки, они явно оживились за это время, но было не похоже, чтобы они готовили ко взлету штурмовиков. И теперь Отто мог разглядеть флаг. Голубой, с белой горизонтальной полосой и золотой точкой в центре, флаг Аргентины. Но он уже опускался. И на его место поднимался другой, кроваво-красный, на белом круге — изломанные линии черной свастики. Отто выдохнул.

— Всплываем. Свои.

— Прошу разрешения взойти на борт, — Карл Дёниц улыбался по-хозяйски, показывая что ему не нужно разрешение, но он готов соблюсти традицию.

— Разрешаю.

Прошедшие годы не пощадили адмирала. Лицо оплыло, щеки повисли брылами, ремень с трудом сходился на объемном животе. Отто даже засомневался, что Дёниц сможет спуститься в люк. Но первое впечатление было не вполне верным — хотя адмирал и раздобрел, двигался он не намного менее ловко, чем наверное еще в первую войну. Он скользнул вниз по лестнице, осмотрел почтительно расступившуюся команду

— У тебя, я думаю, много вопросов, Отто.

— Слабо сказано, адмирал.

— Для начала, можешь вскрыть оставшийся приказ. А дальше я тебе все объясню.

— Для начала, скажите, чем кончилась война?

— А чем она могла кончиться? — Дёниц пожал плечами. — Мы проиграли. Но не все потеряно. Пошли.

Вдвоем им трудно было бы поместиться в капитанской каюте, поэтому адмирал остался дожидаться снаружи. Отто нетерпеливо вскрыл конверт. На руку выпал ключ, как он и ожидал, и короткая записка:

“Код от сейфа: 38592918

Частота для связи 139.09 или 150.70

Станция активируется не ранее первого января 1947 года.

Следовать полученным по радио указаниям.”

Капитан пару раз сбился, пока ввел нужный код, но вот сейф открылся. Внутри — радиопередатчик, может даже тот самый которого они недосчитались раньше, толстая стопка каких-то документов и больше ничего.

— Что все это значит? — Отто чувствовал, что в нем закипает гнев. Вместо объяснения которого он ждал ему подбросили новую загадку. Вместо миссии по спасению Германии, он столько лет занимался какой-то бессмыслицей.

— Отто, для человека который спокойно ждал три года, ты какой-то страшно нетерпеливый. Теперь мне нужно показать кое-что в машинном отделении.

Адмирал пошел впереди. В машинном отделении было пусто — Петер вероятно был на нижней палубе, потому что Отто не видел его среди встречающих.

— Помоги-ка мне. — Дёниц протянул Отто снятый со стены крюк. — Подцепи плиту с пола.

Тяжелая железная пластина не поддалась с первого раза.

— Да ты, я смотрю, совсем размяк на каникулах, — Дёниц усмехнулся, — Ладно, давай вместе навалимся.

Со скрежетом плита поднялась, и капитан отодвинул ее в сторону. Под ней, поблескивая в тусклом свете ламп, ровными рядами лежали десятки золотых слитков.

— Золото партии, — констатировал Дёниц. — Не все, конечно, остальное отправили другими путями. Знаешь ведь поговорку про яйца и одну корзину? Ты был запасным вариантом, на случай если нам не удасться осесть в Аргентине надолго.

Злость в Отто уступило место поднимающемуся из глубины нервному смеху. Золотая кобра оказалась действительно золотой. А он все это время был не капитаном боевой подлодки, а охранником плавучего сейфа.

— Но это не все. Конечно, золото будет полезно в следующие несколько лет, но я вывез из Германии кое-что поважнее. Ее великие умы. Ее технологии, о которых янки могут только мечтать. Ты же видел мою новую прогулочную яхту? Он стоит половины их флота. Твоя лодка стоит другой половины. И это только начало. У нас уже есть ядерные бомбы. Хотя тебе это ни о чем не говорит… Говоря просто мы можем испепелять целые армии. Германский орел, сожженный, восстанет из пепла как феникс.

Отто начинал понимать.

— Эти умы и эти бомбы могли помочь нам выиграть войну, — голос его был ледяным, — если эта лодка стоит половины флота, она могла отбросить англичан. Но вместо этого, мы все это время болтались без дела по океану. Это саботаж, адмирал.

— О чем ты, Отто? Война была обречена с самого начала. Обречена, потому что безумец Адольф не мог потерпеть всего несколько лет, за которую мы смогли бы создать оружие, на десятки лет опережающее все, что только могли себе представить наши враги. Проиграна, потому что тот же Адольф решил разбудить русского медведя. Проиграна, потому что лидеры Рейха были бездарными выскочками, которые разрушили свою страну, а потом покончили с собой, как последние трусы. Но это не значит, что мы не сможем продолжать нашу борьбу за господство арийской расы. С новым фюрером во главе…

— Адмиралом Карлом Дёницем, например.

— Да, например. Почему бы и нет? Я положил основу для новой империи. Пусть несколько лет, может даже десятилетий нам придется скрываться в чужой стране, работать в тени, ожидая подходящего момента. Но мы вернемся, Отто. Сейчас народ Германии потерял веру в идеалы национал-социализма. Но пройдет время, и о нас будут вспоминать, как о легенде. Не как о неудачниках, которые потеряли все, но как о сверхлюдях, которые завоевали всю Европу. Рано или поздно там, на родине в качестве приветствия снова зазвучит “Хайль!”. И тогда мы вернемся с триумфом и начнем наше великое возрождение.

— Вы изменились Коммодор. И не в лучшую сторону. Что случилось с человеком, который просил меня не цитировать Гёббельса? — рука Отто будто сама собой поднялась до пояса, нащупала застежку на кобуре Люгера. — И слушая вас, я понимаю, что я тоже не тот Отто Букхайм, который отплыл из Вильгельмсхафена в сорок четвертом. У меня было время подумать. Очень много времени. Когда-то я стал убийцей, потому что верил, что мой великий Фатерлянд со всех сторон окружили враги. Что арийскую расу, европейскую культуру нужно защищать от орд варваров. Но вот что, когда я остался наедине с собой, в одной лодке с людьми которые были просто рады вырваться из войны… В общем, я понял, что варварами все это время были мы. И если и нужно защищать Европу от кого-то, то это от нас. И вот вы прибыли, и говорите “война закончилась, да здравствует война!”. И я… Я пожалуй не могу вам этого позволить.

Подрагивающий ствол люгера был направлен в живот Дёница.

— Ну же, Отто, я же старый друг семьи, — с заискивающей улыбкой, адмирал поднял руки в примирительном жесте.

Что-то вспыхнуло справа от капитана. Выстрел раскатом грома прозвучал в тесноте отсека. Во лбу Дёница открылся третий глаз, брызги крови и ошметки мозга красным окрасили металл за его спиной. Глаза адмирала закатились, будто пытаясь рассмотреть рану, тело грузно повалилось на пол, где несколько секунд еще мелко подрагивало.

— А вот с моей семьей вы, кажется, не знакомы, — сквозь звон в ушах Отто услышал голос Петера. В руке инженер держал дымящий маузер, — извините, капитан, но мне показалось что вы еще несколько минут будете тянуть эту драматичную сцену. Верность старому другу, против долга перед родиной, против ответственности перед всем человечеством. Хорошо для театра, но не имеет смысла без зрителей. Я вам могу без лишних метаний сказать, что Дёница нужно было остановить. Правда я не ожидал, что он настолько упростит мне задачу.

— Петер… — хрипло начал Отто, но осекся, не зная что спросить в первую очередь.

— Да, капитан? — на лице инженера было написано, что он готов ответить на любой вопрос.

— Чей ты шпион? Американский? Английский? — теперь ствол указывал в лицо инженера. Голубые глаза за стеклами очков остались спокойными.

— Я всего лишь немецкий гражданин, капитан. Внесший посильную лепту в дело возрождения Германии. Настоящей Германии, а не того царства послушных идиотов, в которую она превратилась в последние пятнадцать лет. Я знал о его плане. Частично догадался сам, частично подслушал. Вы не поверите, как много можно услышать, будучи просто тихим, неприметным инеженеришкой, с мечтательным взглядом и головой в облаках. Куда можно попасть, если поцеловать достаточно задниц. В команду сверхсекретной подводной лодки, например. А после оставалось ждать только подходящего шанса внести, хм, необходимые поправки. Я знал, что Дёниц золото не бросит. Но вот чтобы так, один, без охраны… — Петер пожал плечами, улыбнулся, — О лучшем шансе нельзя было и мечтать.

— А Генриха…

— Я его не убивал, — инженер покачал головой, — всего лишь отправил за борт. Разрядил одну из труб кормового торпедного аппарата, предварительно модифицировав индикаторы, чтобы это не было заметно было на центральном посту. Дальше все было просто, пригрозил ему стволом, отправил внутрь. Даже позволил взять с собой надувную лодку. Это с моей стороны гораздо милосерднее, чем он заслуживал, после того как убил радиста. Генрих был идейным. Он даже не раскаивался по этому поводу. “Матрос отдал жизнь на службе Рейху, нет смерти лучше, если бы он знал необходимость этой жертвы, то пошел бы на это с радостью”, и прочий подобный бред. Ему не место было здесь. А теперь, капитан, к более насущным вопросам. А именно к целому авианосцу, стоящему рядом с нами, чья команда вряд ли одобрит убийство их адмирала. Конечно, если бы у нас было время объяснить причину этого поступка, они бы может отнеслись с пониманием. Но вряд ли они будут в настроении выслушивать наши оправдания. Некоторое время у нас еще есть, но скоро у них появятся вопросы. Что будем делать?

— Аварийное погружение?

— Не выйдет. У них слишком эффективный сонар. Кроме того…

— Что?

— Авианосец воплощает в себе много технологий, которые слишком опасно оставлять в руках нацистов. Дёниц мертв, но что-то подсказывает мне, что у него есть амбициозный заместитель, который только и ждал чего-то такого. Если мы действительно хотим что-то изменить, его нужно уничтожить.

— Сколько человек на борту корабля, как думаешь, Петер? Тысяча? Две? Три? И ты предлагаешь убить их, потому что они служат не тем людям?

— Сколько тысяч человек, большинство из которых не были военными, было на борту суден которые вы потопили в войну, капитан? И ради чего? Чтобы Рейх точно так же нашел свой неотвратимый, бесславный конец, только, может быть, на пару месяцев позже. Если вашей совести будет от этого легче, в данном случае даже не обязательно расстреливать из пулеметов спасательные шлюпки, — Петер криво усмехнулся, — Наоборот, можем бросить выжившим какие-то из своих, подобрать кого-то на надстройку, дать сигнал бедствия по радио. Мне эта перспектива нравится не больше, чем вам. Но другого выхода нет, и, напоминаю, ваше собственное выживание на кону.

— Ладно, будь по-твоему.

Вместе они отправились на центральный пост. Лица подводников, ожидавших их там, были у кого встревоженными, у кого каменными. Вероятно они услышали всю разыгравшуюся сцену. Никто ничего не спросил, никто не попытался задержать Отто и Петера. Но и никто не отреагировал на команду “По местам!”

— Привилегию опробовать Кобру в бою, судя по всему, уступают нам двоим, капитан, — сказал Петер, оглядываясь по сторонам.

— Что нужно для пуска ракет?

— Ровным счетом ничего. Хотя, дайте я кое-что проверю… — он щелкнул несколько тумблеров на панели управления ракетами, — Да, все в порядке, авианосец достаточно громко фонит для эффективной наводки. На каком он расстоянии?

Отто заглянул в перископ. Навскидку определить расстояние до незнакомого корабля было сложно, но все-таки наметанный глаз подсказывал, что около полумили. Он сообщил об этом инженеру. Тот задумался.

— Маловато. Рекомендую пустить одновременно торпеды, на случай если наведение все-таки не сработает. Дайте мне пару минут для настройки.

Остальная команда продолжала просто стоять, не говоря ни слова, не пытаясь ни помочь, ни помешать. Это действовало Отто на нервы. Одного голоса против ему хватило бы чтобы остановиться. Хотя бы одно одобрительное замечание, сняло с его плеч хотя бы часть невыносимого груза единоличной ответственности за происходящие. Пусть Питер был его сообщником, он был не в счет — инженер так и остался на лодке по большей части чужим человеком. И он не смог бы ничего сделать, если капитан не позволил.

— Готово. Жду приказа. — Петер поднял глаза от торпедного компьютера.

“Да простит Господь ваши души,” подумал Отто. “Да простит Господь всех нас”.

— Огонь!